Inosculation

      Семья Юри была тёплой.       Как в детстве, когда Виктор кутался в плед после снежков, когда ноги от усталости легонько гудели в ванной, когда мама улыбалась и сдувала волосы с его лба — да, тепло было именно таким. Горсткой пузырьков под рёбрами.       Потом Виктору исполнилось семнадцать. Мама умерла, лёжа в больнице совсем одна, пока он выступал, завоёвывая своё первое взрослое золото, и тепло как-то отступило. Пузырьки полопались, оставив на своём месте мокрые разводы. Любовь Виктора Никифорова стала бестемпературной, похожей на олимпийский лёд — идеальной имитацией естественности, и Яков с Юркой под этой фразой могли подписаться.       Хотя Плисецкий скорее нарисовал бы поперёк страницы хуй — просто и со вкусом, как умел только он, да ещё бы приписал: «Виктор Никифоров виноват во всём сам» и, как обычно, был бы до смешного прав. Кто не давал Виктору относиться к людям серьёзно все эти годы, если не сам Виктор?       А Юри, как обнаружилось, прекрасно умел лёд топить. Хоть бестемпературный олимпийский, хоть из-под куриного филе, суетясь на типичной японской кухне вместе с Мари, пока мама занималась раскладыванием палочек. Празднование планировалось такое щедрое, будто Юри выиграл не серебро, а инкрустированную алмазной крошкой платину.       Наблюдая за суетой с гостевого футона, откуда уже полчаса прикидывался спящим, Никифоров задумался: он-то хоть одно свое золото праздновал?       Юри в целом очень хорошо удавалось невероятное, да при том так слепо и искренне, что у Виктора не было и шанса не вспомнить про тех круглых заморышей, что щекочут где-то у сердца. Только в этот раз каждый пузырик вооружился катаной, чтобы, лопаясь, вырезать где-то внутри Никифорова фирменный японский автограф.       — Позвольте мне кое-что сказать.       Когда все собрались за столом, первое слово взяла мама Юри — очаровательная Хироко Кацуки, всегда подсовывающая Виктору бумажный платочек перед выходом из дома. Ей всё казалось, что у суровых русских от влажности горячих источников поднимается температура и слезятся глаза.       Виктор и сам поначалу заподозрил неладное, но довольно быстро убедился, что дело здесь не в здоровье. Всё куда проще: на Хасецу глаза слезятся от сытной еды, пахнущих пухом котацу и — о, боже — простого человеческого счастья.       Каждый день он просыпается в окружении людей, которые заботятся о нём и о которых он заботится сам. Виктору иногда всё вокруг кажется сном. Разве так бывает? Любви-то в Ютопии черпай — черпалка отсохнет. Ещё бы тут глазам не заблестеть на мокром месте.       — Вик-чан, — ах, эти очаровательные японские суффиксы! — когда ты появился в жизни Юри, я и подумать не могла, как далеко вы вместе сможете зайти. Мечта Юри стала реальностью так внезапно. Я всегда старалась его баловать и не считаю, что ошибалась, но…       Хироко говорила по-английски совсем плохо. Ровно столько, сколько нужно для клиентов — хилющий A2 с креном в гостиничный бизнес, поэтому во время речи она подглядывала в заранее подготовленный листик. Из-под загнутого уголка на Виктора косились старательные печатные английские. Ну вот, взгляд что-то поплыл…       — …Но моему сыну, видимо, нужно было что-то, больше похожее на землетрясение, чем на спокойный онсен. И это верно. Мой Юри заслужил прожить жизнь, полную красок.       — Мама… — раздался тихий писк Юри, чуть ли не утёкшего под столик. Его ноги почти доставали до подушки Минако, сидящей напротив.       — Недавно я узнала одну русскую поговорку… Скупой платит дважды.       Японский говор превратил фразу в «Сыкупой пылатиит дыважиды», но Виктор понял бы, даже общайся Хироко жестами, морзянкой или руганью Якова в приступе бешенства, когда Виктор мелким чуть не ушёл в незнакомом городе за дядей, который представился Санта Клаусом. Услышав тот изысканный петербургский мат, служба защиты детей ещё бы засомневалась, кто там для ребёнка представлял опасность.       — Её значение хорошо подходит тому, как я растила Юри. Может, я и ошибалась временами как мать, но не скупилась на любовь и до сих пор готова принять любой его выбор. Сейчас Юри уже взрослый, а я до сих пор не жадина. У японцев тоже есть своя мудрость, — она улыбнулась особой, знающей улыбкой, — «Любви не учат».       Хироко поправила свои круглые очки. В такие моменты её сходство с Юри было особенно заметно: они напоминали друг друга жестами рук, телосложением и ритмом речи, как могли напоминать друг друга картины одного художника.       Юри, кажется, был готов то ли провалиться сквозь землю, то ли расплавиться на месте. Это что, то самое родительское благословение, о котором говорится в фильмах?       — Мой муж, Тошия, в английском совсем плох, поэтому я скажу от нас обоих. — услышав своё имя, папа Юри приподнял пиалу с саке, приготовившись к тосту, — Вик-чан… И ты, и Маккачин давно стали частью нашей скромной семьи. Спасибо, что когда-то приехал. Для меня ты давно стал сын.       «Стал сын», как это мило! Зачем вообще нужны склонения, если и без них всё сказанное предельно ясно?       Виктор не привык плакать прилюдно, правда. Это, наверное, какой-то врождённый ген всех Кацуки — доводить его до слёз. Фермент, может, яд, бактерия или ещё какая амбулатория. Химическая реакция, аллергия, вирус. Хроническая хтонь.       Все, конечно, заволновались и, конечно, поднялся балаган. Бедолага Юри, алеющий и теряющий контроль, не мог решить, с какой стороны подступиться, пока Виктор не схватился за его неугомонные руки сам. Как же Юри шла эта его лёгкая форма сердечного приступа…       Хироко-сан и сама пустила слезу, чем чуть не заставила расплакаться Мари — сестрица оказалась из тех, кто плачет, когда видит, как плачут другие. Её сигарета одиноко упала в салат, когда Маккачин напрыгнула ей на плечи, попытавшись перелезть к расклеенному Виктору поперёк накрытого стола.       Минако тяжело, хоть и с улыбкой, вздохнула и чокнулась с Тошией-саном, который явно успел дерябнуть стаканчик-другой ещё до начала застолья. Мало что осознавая, под атмосферой общей суматохи он почти подошёл к нужной, чтобы пуститься в танец живота, кондиции.       — На высокие деревья и ветер сильнее… Сколько же ещё ты держишь в себе, Виктор-чан? — многозначительно изрекла Минако, но, заметив, что Мари еле сдерживает слёзы, первая повесилась подруге на плечо с занывным плачем.       Юко с мягкой улыбкой привалилась к мужу. Юри нашёл хорошего человека — и разве это не прекрасно? Или, вернее, хороший человек нашёл его?       Идиллия семейства Нишигори не продлилась долго: Лутц, Луп и Аксель уже успели достать камеру.       А что же Виктор?       Объятия Юри с одной стороны и Хироко-сан с другой были обволакивающими, как пар, и жаркими, как вода в источниках — и вовсе не похожими на объятия Анны Никифоровой, чьи прохладные пальцы напоминали маленькому Вите лепестки их балконной орхидеи. Так почему эти непохожие объятия говорили ему одно и то же?

      «Вик-чан, для меня ты давно стал сын.»

«Ты — вся моя семья, Витя. Мой маленький принц.»

      О, этот язык преодолевал культуры.

***

      На Хасецу они пробыли добрых четыре месяца, вплоть до конца весны. Но спортивные графики вынуждали двигаться дальше, поэтому следующая остановка — Санкт-Петербург.       «Юрио, мы соскучились! Полгода считай что не виделись.» — улюлюкал на громкой связи Виктор, пока они с Юри покидали аэропорт. В глубине ночи огни города были особенно прекрасны.       «И ещё бы столько же вас не видел. — прилетело в ответ, — Ты там от хорошей жизни не забыл хоть, как коньки шнуровать? Тройняшки Юко присылали, как ты ревел за столом. Позорище.»       «Ласковое солнышко и айсберг топит, знаешь такое?»       «Ты выдумал эту хуйню.»       Плисецкий был для их скромной пары кем-то вроде маленькой и вредной родственной души — одной на двоих, даже если сам Юра ежедневно прикладывал максимум усилий, чтобы небесная канцелярия это пересмотрела.       «Привет, Юрио, — вклинился в разговор Юри, — Как дела?»       «Пока не родила.» — прилетело ответом.       Кацуки начал учить русский совсем недавно, когда почувствовал лёгкую несправедливость от того, что Виктор сильно преуспел в японском, пока они жили в Хасецу. Виктор мог осилить разговор с продавцами на рынке, всё, связанное с едой, и даже непростую спортивную лексику. Юри загорелся желанием освоить хотя бы вежливые клише за время тренировок в России.       — Виктор, что это значит? — шепнул Юри так, чтобы на другом конце телефона не было слышно.       Виктор заливисто рассмеялся.       — Это означает, что Юра планирует завести Плисецких-младших. Целая кучка маленьких плисят, как это мило!       Прежде, чем глаза Кацуки успели вылезти на лоб, Юрио перебил:       «Хорошо у меня дела, Кацудон. А его будешь спрашивать, так вообще ничему не научишься. Учитель из него такой же хреновый, как и тренер.»       «Это несправедливое замечание, — вступился Виктор, — Я ставил твою короткую, и ты выиграл золото!»       «Хорошие ученики имеют обыкновение превосходить дерьмовых учителей.»       Показательно хмыкнув, Никифоров заключил:       «Ты выдумал эту хуйню.»       «Поторопите свои задницы, — тут же перевёл тему Плисецкий, — Мосты разведут через час.»       «Юрио, — ответил ему Кацуки, — мы придём на тренировку после обеда. Виктор поговорил с Яковом, так что тебе тоже можно. Но всё равно ложись пораньше!»       «Ладно, устал я от вас. Спокойной ночи. И в «ложись» ударение на «и»!»       Когда экран телефона потух, Виктор коснулся холодным кончиком носа щеки Юри. На улице уже был май, но ночь оставалась стылой.       — Погляди, как он радуется, когда ты говоришь по-русски. Он любит тебя больше.       — Неправда. — улыбнулся Кацуки от лёгкой щекотки.       Юри чувствовал с Плисецким родство по ряду причин, которые убывали в порядке очевидности.       Во-первых, у них одинаковые имена.       Во-вторых, Юрио выиграл — или, что уж там, выгрыз — у него из-под носа золото.       И знал ли Юра, насколько большую услугу им с Виктором этим оказал?       Кацуки ведь хотел уйти. Покинуть сказку не догорев, но вспыхнув. Дать миру знать, что тренерство Виктора не было пустой тратой его великого таланта, и кануть в небытие. Показать, что внутри Юри тоже живёт гений, удивляющий не меньше, чем гений Виктора, а затем задушить его на месте.       Ведь Кацуки видел, что такому человеку, каким был Виктор Никифоров, нужен простор. И мир, который склонится у его ног не под весом бесчисленных титулов, а под доказательством, что «живая легенда» действительно ещё жива.       Виктор не может взглянуть на себя со стороны, но Кацуки знает: Виктор всегда смотрит на каток, как на свою первую бессмертную любовь.       Потому-то он и хотел освободить его после финала Гран-При: чтобы Виктор Никифоров не погибал через чужой танец, а жил через свой собственный. Соперничество фигуристу важнее восхвалений. Это одновременно и крылья, и тесак, и костыли, но, по крайней мере, не тихая бесславная смерть.       Само присутствие Виктора постоянно подстёгивало Юри раскрываться, быть достойным, не отставать. Разве мог он в ответ связать Виктору крылья, пусть и добровольно? Разве мог взять на душу такую ношу, пусть этого и хотел? Разве…       Кацуки не мог взглянуть на себя со стороны, но однажды Юрио сказал ему:       «Ты пялишься на него, как на первую любовь. Фу.» — и это многое объясняло. Юри тогда со смирением подумал, что никогда не смог бы заменить Виктору его страсть к катанию, даже если бы тот утверждал обратное.       Но потом Юра добавил:       «А он на тебя, как на последнюю. Вы безнадёжны.» — и это объясняло ещё больше.       Кацуки едва не упустил главное: они с Виктором друг другу музы. И пока они рядом, это сделает их сильнее — не наоборот.       Юри никогда не сможет выразить, насколько благодарен Плисецкому за своё серебро.       Ну а в-третьих, Юрио учил Кацуки приземлять четверной сальхов, дарил на день рождения пирожки с кацудоном и делал ещё тысячу и одну вещь, которые нормальные люди делают со своими друзьями. И сегодня этот список пополнился.       Плисецкий пустил их с Виктором к себе домой, потому что Никифоров напрочь забыл об истекающем договоре аренды, пока нежился в горячих источниках.       А дело было к ночи: когда они, пообщавшись с Юрио по телефону, приехали по привычному адресу, в просторной никифоровской студии уже кто-то жил, и была она уже совсем не никифоровской.       Получив щедрого нагоняя от чопорной хозяйки, которая и в час ночи не постеснялась высказать мировой звезде в лицо всё, что она думает о его дырявой памяти, два финансово состоявшихся фигуриста остались в центре спящего Питера, что называется, с голой попой. И лучше бы Юри не знал, как это устойчивое выражение переводится.       — Юрио! Открывай! Родители вернулись из отпуска! Ты же не устраивал алкогольные вечеринки, пока нас не было?       — Сходи-ка за хлебом, папаша!       Итак, как же они оказались на пороге квартиры Юрио, а не в каком-нибудь отеле? Кацуки советует спросить об этом йены в их кошельках, очень предусмотрительно не переведённые в рубли, а лучше — священную веру Виктора в то, что Плисецкий непременно пустит их на огонёк. Уточняющее напоминание: в час ночи.       — Мы уже с хлебом. Добрые съёмщики угостили нас бутербродами. Оказывается, одной очаровательной внешности Юри достаточно, чтобы поужинать бесплатно.       — Чего же, блять, добрые съёмщики не устроили вам ночлег?       — Потому что у них недобрая хозяйка. — Никифоров фыркнул, — Даже со старухой-процентщицей дела пошли бы приятней.       Юра жил на пятнадцатом этаже высоченной новостройки в квартале от Ледового дворца. По словам Виктора, дворец даже можно было разглядеть с балкона.       Никифоров лично помогал дедушке Плисецкого оформлять документы на эти квадратные метры, пока сам Николай Степанович жил-поживал в столице.       Юри, как единственный человек с совестью, решил подправить плохое настроение того, от кого зависело, где они с Виктором проведут эту ночь:       — Юрио, мы сами виноваты, что так получилось. Но нам и правда некуда идти…       — Во-первых, неправда. Вон, хоть к Якову ломитесь. Во-вторых, не бери вину на себя, Кацудон. Виноват здесь только этот седой чёрт с мозгом, гладким, как все его медальки. Удивительно, как по некоторым заметно, что их в детстве роняли.       Переговариваться через приоткрытую дверь было удобно для них, но не для спящих соседей по лестничной площадке. Хотя Виктора это, конечно, мало трогало.       — Знаешь, а меня действительно роняли. Как сейчас помню, выезжаем с мамой на каток, вот прямо в первый раз…       — Ого, как неинтересно. — Плисецкий попытался захлопнуть дверь, но совершил ошибку предосторожности: в ходе небольшой и крайне детской перепалки Виктор успел втиснуть в дверной проём свой ботинок, сверху второй, да ещё и придавить эту конструкцию пузатым чемоданом. А чтобы Юрио не смог её разрушить, сел на чемодан сам. Босой и довольный.       Таким образом, Плисецкому ничего не оставалось, кроме как выслушать историю до конца и узнать, к чему эта гиперсоциальная катастрофа ведёт.       — …И она мне говорит: «Давай, Витенька, едь. Смотри, как люди ножками делают.» Ну, Витенька и поехал. Копчиком вперёд.       — Отлично, но заткнись. Я не впущу вас даже из жалости к твоему трухлявому копчику.       — Мама перепугалась, ну а я-то что? Мне годика четыре было, встал как ни в чём не бывало, так ещё и выклянчил десерт. Поэтому мы подъезжаем к лавочке, и мама говорит: «Сиди, Витенька, здесь, скоро вернусь».       — Хэппи энд. Теперь проваливайте.       Юри, не зная, куда себя деть, присел на свой чемодан рядом с Виктором. Никифоров помог ему найти очки, которые Кацуки потерял на собственной голове; затем продолжил:       — Она, конечно, вернулась, только я к тому времени успел насмотреться, как девочка с другого конца катака прыгала простенькие, зато эффектные одинарные. Её мать так на свою дочку смотрела, будто она вот-вот звезду с неба сорвёт. Ну а Витенька звёзд с неба не хватал: прыгнул, как запомнил — упал, как бегемот. Я же тоже хотел, чтобы мама на меня с восторгом смотрела. Какой ребёнок не хочет?       Что ни говори, а история начинала Плисецкому нравиться. Рассказ про падающего Витеньку будил в нём почти садисткое удовольствие.       — Представьте: возвращаетесь вы с горячим какао, а ваше драгоценное дитя стоит над лужей крови из носа: глянь-ка, мам, я сейчас ещё раз прыгну! Всех тёть и дядь, кто ко мне подошёл, чтобы помочь, удар хватил, когда я снова взмыл синичкой. Кто-то сказал: «Даже Тоня Хардинг так не летала». Правда, об этом мне уже мама рассказывала. После ещё одного падения Витенька с чувством исполненного долга потерял сознание.       Почувствовав, что противник ослабил бдительность, Никифоров решил, что самое время пустить в ход козырь:       — А ещё на катке тогда «Секрет» по радио играла. Как сейчас помню…       И заголосил на весь этаж:

Моя любовь на пятом этаже

Почти где луна!

Моя любовь, конечно, спит уже

Спокойного сна!

Моя-я-я-я любо-о-овь на пя-я-ятом…

      — Да всё, всё, заткнись, старик! — Юра не выдержал такого жирного пятна на своей репутации приличного соседа; если к нему завтра постучатся, Витеньке опять придётся походить с разбитой рожей! — Уж спасибо той девчонке за то, что подсказала тебе кататься, а не надрывать гланды.       Плисецкий на зло открыл дверь так, чтобы русско-японскую коалицию, окопавшуюся у его прога, качнуло на чемоданах.       — Заходите, пока я добрый, дальневосточные гастарбайтеры. Паспорта сдавайте в тумбочку.       Довольный Виктор чмокнул в щёку выдохнувшего с облегчением Юри и по-японски шепнул:       — Я же говорил, что впустит.       Позабавленный его наглостью Юри лишь снисходительно пожал плечами, не представляя, что из этого выйдет.       А вышло следующее: «пока я добрый» затянулось на целый месяц.

***

      Русские толерантны к насилию. Это Юри понял, наблюдая за местными людьми.       Яков учил криками, и это было непривычно. Юри сменил за свою карьеру определённое количество тренеров, и, оказывается, даже не осознавал всю щедрость собственного везения до начала тренировок в России.       Две стороны одной медали — боль и искусство — поблёскивали на задворках сознания каждый раз, когда Яков драл с него восьмую шкуру. Молча.       Бриллианты рождаются только под прессом, да?       Сперва Юри казалось, что Яков гоняет их больше обычного, вымещая обиду за потраченные на Гран-При нервы, но дни шли, а обороты никто сбавлять не собирался. Наоборот — это Юри был единственным, кто замечал что-то неадекватное.       «Что такое «не могу»? Ходить умеешь? Здесь коньки несут сами. Твоё дело — летать.»       «Что тебе было сказано, чёрт возьми? И что ты, чёрт возьми, сделал вместо этого?»       «Отвратительно — эту эмоцию ты хотел показать судьям?»       Юри слышал оскорбления чаще, чем хотелось бы, но не в свой адрес — его третировали безмолвно. Что удивительно, отхватывал Юрио, в то время как Виктор своего явно уже наслушался. Кацуки его об этом не спрашивал. Он не уверен, что ему стоило неосмотрительно будить какие попало воспоминания.       Больше всего доставалось юниорам, что тренировались в другой части катка. Там, непонятно почему, тренера были куда более острыми на язык, чем Яков — возможно, потому, что юниоры элементарно не смогли бы дать отпор, даже если бы захотели.       Не обязательно понимать язык, чтобы замечать повышенные тона, грубые надавливая до искр из юных глаз и хлопки по «неправильно» вытянутым конечностям. Чисто с человеческой точки зрения, эти шипы угнетали, ранили и отравляли одновременно. По лицам детей, пытающихся держаться до конца даже сквозь боль, это легко читалось. У Юри от этого скрипели зубы. Не то чтобы он не встречался с тренерской суровостью — просто между суровостью и жестокостью есть разница.       Только кто-то с шипами подлиннее или достаточно толстой кожей мог это снести и окрепнуть исключительно назло. Остальные разбивались, и это были нормальные люди, а не психи, вроде Плисецкого или Никифорова, которые как раз подходили под упомянутые выше категории. Соответственно.       Кацуки бы и себя не смог назвать нормальным, но его талант ни за что бы не расцвёл, ну… Так. Упорство сквозь тренировки — понимаемо. Упорство сквозь пытки — бесчеловечно.       Но что обдавало Юри холодом больше прочего, так это то, что Виктор, кажется, вовсе не чувствовал в этом тяготы. Словно давно привык.       Словно?       — Большой спорт — он не про человечность. — ответил Яков, когда Юри наконец осмелился спросить, нормально ли вообще то, что он наблюдает. — Всю жизнь я прокладываю для них самый короткий путь к совершенству, который знаю. Идти по нему или нет, каждый ребёнок решает сам. Здесь, конечно, и семья решает многое… Но так бывает, что кому-то из маленьких монстров это по гроб жизни надо. Полюбуйся на этих двоих.       Яков кивнул в сторону Виктора, помогающего Юре исполнять гидроблейд. Юрио явно пока не хватало силы в бёдрах.       — Знаешь, на кой оно им впало? — без энтузиазма продолжал Яков, — Они не могут этого не сделать. Как будто, если не вскарабкаются на вершину, помрут. Хотя Витя сейчас… Уже другой. Староват я, чтобы вас понимать. — он окинул Юри сварливым прищуром, — Но как тренер вижу.       У Юри не сложилось впечатления, что Якову понравилось, когда Кацуки робко подъехал и в лоб спросил: «На тех детей кричат, верно? И вы кричите на Юрио. Почему?». Но за дерзость тренер это не воспринял.       Юри был хамелеоном, когда дело касалось людей. Поэтому, если даже его завёрнутая в робкий бутон душа чувствовала, что вопрос уместен — значит, так и было. Даже больше: у Якова будто бы давно был приготовлен ответ. Будто бы в глубине души он только и ждал подходящей возможности исповедаться вслух.       Уже собравшись ехать к Юрио, Фельцман в последний раз обернулся:       — За тебя Витя, к слову, просил. Сказал, уедет отсюда к чёртовой матери, если попытаюсь строить тебя, как строил его. И правда другой стал. — он цыкнул, — Хотя это не плохо. Ему меняться на пользу.       Фигуристы со всего мира могли бы осудить методы Якова и были бы правы. Но никому ещё не удалось оспорить безупречность выращенных им спортсменов. И это та несокрушимая причина, по которой скрытое за усердием насилие в российской школе фигурного катания цветёт и пахнет.       Юри со смешанным чувством повернулся в сторону тренирующихся юниоров.       А ведь главная ловушка в том, что другого пути к цели этим детям просто-напросто не предложено. Целый мир с разнообразием блестящих талантов давно доказал, что этот путь есть — их сотни! И пускай ты не вырастешь исключительным, разве быть хотя бы особенным — мало?       «Маленькие монстры.» — повторил в его голове голос Якова.       Виктор нашёл способ компенсировать свою жертву, покровительствуя Юре, который пошёл по его стопам. Однако они не герои, и Кацуки через это не проходил. Чего его размышления стоят?

***

      — Два голыша — любовь хороша.       Юрий Плисецкий имел одну крайне пагубную привычку.       Вламываться без стука.       — Чёрт возьми, Юра. Нечестно, что ты увидел такое бесплатно. — проворчал Виктор, натягивая на Юри одеяло повыше.       — Кто про что, а буржуй про свой кошель. Так-то это вы мне должны штраф за нарушение первого правила, прописанного в кодексе моего дома: никакого утреннего секса между Виктором Никифоровым и Юри Кацуки!       Покрасневший хуже варёного рака Юри прикрыл лицо руками:       — Юрио, ты всё не так понял…       — Ага. Ещё свиньи летать умеют и Ньютон Америку открыл. Что ещё расскажешь? Что у тебя девушка есть?       Плисецкий потёр переносицу. Вот бы уметь вынимать глаза, когда захочешь. Промыть зенки под струёй холодной воды — именно то, что ему сейчас нужно.       — Как натянете трусы, идите завтракать. Порнозвёзды, блять. Чтоб я ещё раз вас в одной комнате на ночь оставил — да не в этой жизни!       Развернувшись в сторону выхода, он напоследок с укоризной поглядел на Никифорова, но этим только лишний раз потрепал себе нервы. Старик откровенно веселился, не испытывая и одной десятой от какой-нибудь адекватной эмоции — например, стыда или смирения.       — С этого дня сплю между вами. Ровно по центру.       Отчаянные времена требуют отчаянных мер. Юра мысленно признал, что из него вышел бы отличный полководец, готовый на жертвы ради великой цели.       — Ты будешь пинаться. — фыркнул Виктор.       — Я легонько.

***

      Через несколько минут все трое сидели на кухне.       — Запах хорошего чая. — первым делом промычал Виктор, сладко потягиваясь, — Ты заварил тот, что мы привезли?       Плисецкий агакнул и, проверив заварку на готовность, принялся разливать по кружкам. Спасибо гостям, что приехали со своей посудой, иначе Юре не осталось бы другого выбора, кроме как заставить их пить из кошачьей миски. И то Потю было бы жалко.       Чашка Юри была увеличенной версией традиционной пиалы, как и чашка Виктора, явно взятая из одного с Юри набора. Но так как у Никифорова с рождения аллергия на минимализм, все стенки его пиалы были исписаны какими-то виляющими узорами. Плисецкий уверен, что старик одним утром проснулся, почувствовал себя гончаром и изрисовал её сам.       Присмотревшись, Юра заметил, что чашка Кацуки тоже была исписана — только изнутри.       Сам Кацуки не обратил внимания на повышенный интерес к своей пиале.       — Юрио, нельзя просто заливать японский улун кипятком. Вкус тогда плохо. Первый пролив сливают, чайник заранее нужно прогреть.       Юра невозмутимо подумал: «Ты, часом, не охуел?» и ровно предложил:       — Могу вылить твою кружку.       Кацуки мирно улыбнулся и по-русски ответил:       — …Спасибо. Невкусно.       «Это был сарказм, свинья.» — мысленно утвердился Юра, одновременно вставая, чтобы всё-таки чай переделать. Если уж даже всеядный Никифоров пил подозрительно медленно…       — Юри такой милый, когда случайно тебе хамит. Заставить его сказать «вкусно» не так-то просто.       — Виктор. — тут же стушевался Кацуки, который по-русски понимал намного лучше, чем говорил.       — К гадалке не ходи, это было первое слово, которое он от тебя узнал. Учти, если ещё раз пожалуется — вылью чай за шиворот. Обоим. — следуя указаниям Кацуки, Юра ошпарил стенки заварника кипятком.       — «Вкусно» — универсальная эмоция. — Никифоров неопределённо пожал плечами, — Все любят вкусно поесть.       — Но никто так, как ты. Эй, Кацудон, а ты знал? Однажды старик всего за неделю нажрал целое кило…       — Юри, не слушай его. Это старая история.       — …и из-за поехавшего центра тяжести не приземлил ни одного прыжка на показательных. Яков его чуть не убил.       — Это же то самое выступление, «Кармен»! — загорелся Юри, — Разве это была не травма?       — Все ссылались на травму, но на самом деле у него в то время завелась фанатка в лице бабульки, которая слала ему тонны стряпни со слезивыми письмами. «Витюша, какой ты худой! Кушай, чтобы ножки держали! Внучки-то мои поуезжали, куда мне столько девать?»       — Я человек слабой воли, правда… — Виктор испытал потребность оправдаться, обмакивая блинчик в малиновое варенье. Всё-таки Николай Степанович знал толк в закрутках.       — Полюбуйся. — кивнул на него Плисецкий, — Он категорически отказывался выкидывать её еду. В итоге Яков подселил меня, приказав отнимать все посылки и самому их наедать. Говорил, с такими костями я возьму однажды, упаду и сломаюсь.       — Тёмные дни моей блестящей жизни. Юрио терроризировал меня направо и налево.       Пока Кацуки сам взялся разливать свежий улун, Юра быстро что-то листал в телефоне.       — Вот. — Плисецкий придвинул свой стул поближе к вернувшемуся на место Юри, — Видео, где он пытается со мной торговаться. Полистаешь потом, там куча фоток его кислой рожи.       Никифоров ещё никогда не жевал блины так униженно.        — Смотри, смотри, сейчас к пакету потянется…       — Придёт день, Юрио, — он провел ладонью от лица до самого затылка, — и я засужу тебя за распространение сведений, порочащих честь, достоинство и деловую репутацию артиста.       — Виктор… Это что, догэдза?       Смех Плисецкого и страдальческий стон Никифорова случайно вспугнули Потю, пристроившегося у Юри на коленях.

***

      Месяц пролетел сумбурно, как порхающий впервые птенец. Юрио, на удивление, ни разу не попытался вышвырнуть гостей, благодаря чему Виктор и Юри обжились, ни разу не почувствовав себя лишними.       Небольшая квартирка была закольцована: прихожая — портал в спальню, спальня — на балкон, балкон — на кухню, кухня — в прихожую. Куда бы ты не пошёл, ты придёшь туда, откуда начал.       И всё было ровно так, как должно было быть. Люди, которые во многих смыслах понимали друг друга, жили под одной крышей, делили один кухонный стол и по очереди протирали пыль.       Свободное время они все проводили по-своему. Юри с Виктором, похоже, обладали идеальным балансом между гуляниями и домоседством: могли пропадать в неопределённых точках до глубокой ночи, а могли весь выходной валяться и бродить по квартире. Приклеенными они не казались — Виктор спокойно ходил по магазинам, пока Кацуки оставался на дополнительную тренировку с Лилией (японец ей подозрительно нравился, как и она японцу), а Юри легко отказывался от домашнего кино с Никифоровым, если хотел пообщаться по скайпу с Пхичитом в каком-нибудь кафе. Хотя Юри пока не очень любил выходить на улицу один, потому как плохо ориентировался и слабо понимал речь.       Плисецкий часто находил этих двоих на балконе. На улице с каждым днём теплело, а иногда становилось возможно погреться под питерским солнышком.       Балкон был вполне себе широким, но натянутый поперёк гамак сдваивал пространство. Юра сам его натянул, потому что это прикольно и удобно — Виктор с Юри, раз уж в нём валялись, как колбаски в вязанке, думали так же.       Юра замечал, что в пределах гамака эти двое взаимодействовали странно. Они могли смотреть фильм, показывать друг другу что-то на телефонах или просто болтать, но через какие-то промежутки времени языки в их речи чередовались. Выходила своего рода практика: английский, японский, русский — именно в таком порядке.       «Я хочу понимать его лучше.» — не сговариваясь ответили оба, когда Юрио поинтересовался, что за чёрт.       «Лингвистика — тоже спорт.» — подумал Юра, не до конца догоняя, в какой момент начал понимать по-японски. Сам уже чуть ли не итадакимас, когда есть садился.       Да и вообще, с каких это пор его английский так заходит учителям?       — Факинг щит, бро. Лэйм. — прокомментировал общий эмоциональный фон Плисецкий, откидываясь на кровать. Потя тут же запрыгнул ему на грудь.       — Пушистый предатель. — сказал он кошачьей морде и всё равно почесал за ушком. — Как будто я не знаю, что ты спишь с Кацудоном. Он что, белоснежка, что его все звери любят? Спасибо ещё, что Маккачин не притащили.       Его возмущения были прерваны Виктором, вломившимся в дверной проём.       — Ну что, Юрио. Подъём! Созрела мысля.

***

      — Блять. Тебе эта пытка приснилась, что ли?       — Это йога, Юра, величайшая мудрость юговостока. Выдох.       Юра злобно выпустил воздух сквозь зубы.       Кацуки пошёл за продуктами в одиночку, отказавшись от помощи Виктора. Никифорову без него, по всей видимости, сделалось адски тоскливо, раз он взялся изводить Юру. Причём так основательно, что даже не побрезговал завернуть его в сотню разнообразных бубликов, назвав это «йогой».       Продемонстрировав следующую позицию, которая — слава богу — хотя бы смахивала на то, что во что может сложиться человек, Никифоров вздохнул:       — Не могу поверить, что Юри отказался от меня.       — Он просто пошёл в магазин. Хватит ныть.       С несерьёзного и игривого, взгляд Виктора сменился на глубокий и озабоченный за жалкий миг.       — Ты же знаешь, Юра. — он сел позади, скрестил ноги и всем весом навалился Плисецкому на лопатки, помогая склониться ниже, — Ты прекрасно знаешь, чего здесь может наслышаться тот, кто смотрит на мир узкими глазами, плохо говорит по-русски и при этом идёт по улице один.       Юра дружил с Отабеком. С казахом Отабеком. Конечно, он знает.       — Ты боишься, что Россия его оттолкнёт?       На миг Плисецкому показалось, что Виктор навалился на него не чтобы помочь с растяжкой, а потому, что старику просто хотелось обняться.       — Если это случится, я не хочу, чтобы Юри себя заставлял. Пусть не любит это место — мне не важно. — Виктор отстранился, — Мне… Не оно важно.       — Ты что, его плохо знаешь? — спина Плисецкого неприятно похолодела, потеряв источник тепла, — Кацудон старается освоиться не ради тебя. Просто теперь у него два дома. Как бы так сказать, чтобы до тебя, маразматика, дошло… Он не пытается найти здесь что-то своё, потому что уже нашёл. И это что-то — ты, идиот. — Юра выглянул из-за плеча, — Он пытается понять твой мир. Поставь себя на его место. Не думаю, что тебе бы так нравилась Япония, если бы Кацудон родился где-нибудь в Перу.       Виктор перегруппировал Юру в какую-то собаку мордой вниз, поэтому Плисецкий потерял возможность заглянуть Никифорову в лицо. Но Юра понимает, что он это специально.       — Выдох. — Юра опустился и положил правую ногу перед собой. Снова согнулся. — Наверное, ты прав. Вы с Юри что, установили телепатическую связь и не подключили меня?       Выпрямив спину, Плисецкий выплюнул:       — Нагородил ерунды и сидит довольный. Я хуею.       Виктор действительно сел на край дивана, на котором они втроём спят, фирменным и уже бессознательным жестом заправил волосы за ухо и как бы невзначай бросил:       — Юр. Я правда рад, что вы ладите.       Скрывшаяся в голосе благодарность подвела его.       Виктор ожидал, что Плисецкий фыркнет и обзовёт его сентиментальным пенсионером, но подросток лишь притупил взгляд.       Только когда Никифоров скрутил его в ещё несколько бубликов, а потом заставил вытянуться в берёзку, Юра подал голос:       — Старик, эм, а как ты понял… Ну… — Юра делал большие паузы, блуждая в словах, — Ты и Кацудон — это ладно, но наверняка и до этого ты задумывался… Как бы это так…       Никифоров безжалостно опустил одну ногу Плисецкому за голову, заставив зашипеть и пошатнуться.       — Как я понял, что мне нравятся парни?       Юра замолчал и даже прекратил шататься.       Виктор улыбнулся:       — Когда однажды понравился парень, тогда и понял. Меняй ногу.       Юра вредничал, но Виктор видел, что ему ещё было, что сказать.       Отпустив ноги, Никифоров приказал подняться и развернул Юру в асану воина.       Что, если он немного поможет?       — Выдох. — и добавил, чтобы воздух вышибло как надо, — Как там Алтын?       Лицо Юры дёрнулось, словно вшитая нитка.       — Меня бесит, что у меня это будто на лбу написано. — его голос опустился, потерял скрытый вызов, — Типа… Посмотри на меня. В целом. Я же стартовый набор кошкодевочки. Меня и так принимают за того, кому парни нравятся, так я им ещё и оказался! Выходит, будто все всё про меня знали ещё до того, как я сам про себя что-то понял.       — Юра, я ремень в руки возьму, если будешь себя стесняться. Хоть кошкодевочка, хоть дед-пингвин. — Виктор закинул ногу на ногу и сложил руки на груди, — Кому как не нам, фигуристам, понимать, насколько образы хрупкая штука? Ты должен держать в голове, что твоя внешность влияет только на то, как тебя воспринимают другие, но не на то, кто ты есть сам для себя. Возьми, к примеру, Криса. Хоть по нему и не скажешь, но я точно знаю, что ему и девушки нравятся.       Юра перетёк в позу треугольника и буркнул:       — Ключевое слово «и».       — Ну, ладно. Джей-Джей без своей невесты кем бы тебе показался?       — О-о, старик, этот не как гей. Этот как пидор.       — Смотри-ка. Суть ты уже уловил. — Виктор развёл руками, — Живи, как лучше живётся, Юра, и не еби себе мозги. Что-то мне подсказывает, что Алтын, как крутой парень, сказал бы тебе то же самое.       — Бека и есть крутой парень.       — Верю на слово. — Никифоров бесцеремонно подпихнул Юру под колено, чтобы тот завалился на четвереньки, — Захочешь поговорить о контрацепции — я всегда кстати.       — Вот уж не надо. Вы с Кацудоном в моей квартире такой секс-просвет устраиваете, что я теперь сам кого хочешь просвещу.       — Хм? — в который раз выправив чужую ногу, Виктор не сдержал издёвки, — А мне казалось, мы тихо.       Юра скривился.       — Лучше бы ты этого не говорил.       Виктор хмыкнул как-то уж чересчур снисходительно.       — Выдох.

***

      Все хоть раз в жизни слышали фразу: «Ты — то, что ты ешь.»       Беда Плисецкого в том, что будучи шестилетним плисёнком он воспринял её слишком буквально.       Тётю Глашу приглашали на застолья редко, но метко, обычно делая это по праздникам вроде Девятого мая или Дня ВДВ, так как впечатление она производила крайнее. Звонкий голос, красное, будто бы постоянно задыхающееся лицо и широченные ладони. Душа мужской компании, торгующая женскими колготками. Она напоминала маленькому Юре варёного рака. Муж называл её Цезарем в юбке, а она его в отместку — Паганини в трениках. Почему именно Паганини не знал никто, но смеялись все.       — Опять двадцать пять. — шуганула она Юру, когда тот в который раз попросил подать со стола тарталетку с кукурузой. — Знай-ка, малец: ты — это то, что ты ешь. Будешь столько кукурузы лопать, в кочан превратишься. Вон, уже и так весь жёлтый.       Задав напутствие, тётя Глаша вернулась к своей трапезе, чтобы откусить сочнейшую ножку варёного мраморного рака. Эта сцена каннибализма в чистом виде произвела на Юру неизгладимое впечатление — настолько неизгладимое, что мальчик года три боялся лишний раз опускать глаза в тарелку.       Потом отношения матери с отцом, а заодно и всеми его родственниками, в число которых входила тётя Глаша, испортились, и Юру ни на какие застолья больше не водили. А потом и мать сторчалась да умотала с любовником куда-то в Сербию, но Плисецкому было даже не жалко. Всё равно только деда с ним по-настоящему возился. Не просто содержал — растил со своими бесконечными поездками на брянскую дачу и ранними прогулками по московской набережной. Николай Степанович воспитывал Юру, пока юрины родители воспитывали друг друга.       Плисецкому даже жаль, что не деда стал тем, кто познакомил его с катком; это сделала мать, усмотрев в занятиях фигуркой возможность сплавлять сына часто, надолго и с пользой. Зато именно деда стал тем, кто привёз Юру в Питер, к Фельцману. А дальше уже как-то само.       Никифоров в курсе, Кацуки — нет, но и фамилия у Юры до четырнадцати лет была другая. Не Плисецкий, а Васильченко, как у отца. Вот только нахуй ему отец сдался, если сам он отцу не сдался нахуй? Как только Юра получил про закону право, так в тот же день взял фамилию деды. И ни разу не пожалел.       К тому времени, как ужин был готов, Юра успел мысленно перемыть корни своему семейному древу и допройти гонку в МариоКарт. Где-то на фоне, пользуясь его задумчивостью, Никифоров рылся в гардеробе. Наверняка присматривал что-нибудь, что можно абсолютно нечаянно спиздить.       Потя вился под ногами Кацуки на кухне.       На ужин — якисоба с варёным раком. Очень по-японски.

***

      — Было съедобно. — чуть поразмыслив, Юра по-русски добавил, — Вкусно.       — Спасибо.       Никифоров скрылся в ванной, и в комнатах повисла тишина, от которой Плисецкий успел порядком отвыкнуть.       Кацуки нашёлся в гамаке. Вычёсывал Потю и смотрел, как темнеет розовое небо.       — Ты нормально сходил? — имея в виду поход за продуктами, спросил Плисецкий, пока с приставкой устраивался рядом.       — На кассе я справился. Правда, попал в ситуацию… Мужчина в очереди пытался мне что-то сказать, а я не понимал. Но он был добрый, так что просто посмеялся и ушёл на другу кассу. Юрио, что значит «чурка»?       Палец застыл в сантиметре от кнопки питания, и Юра решил, что, раз тут такое дело, приставку лучше отложить.       Плисецкий не знал, что в таких случаях отвечают. Честные миндалевидные глаза смотрели в упор и нисколько не помогали. Юре оставалось только смириться с тем, что именно ему придётся плюнуть Кацуки в душу обидной правдой.       — Ничего хорошего, Кацудон. — ответил он в итоге, — Когда тебе такое говорят, бей по морде и беги.       «Вот сейчас ему станет неловко.» — подумал Плисецкий, но рука Юри, державшая кошачью расчёску, не остановилась.       — Когда я искал в бакалее любимые хлебцы Виктора, две милые девушки узнали меня, пожелали удачи в новом сезоне и даже помогли найти продукты, которые я почти отчаялся искать. Все эти стеллажи похожи на лабиринт… А таксист, который вёз до дома, попросил оставить для его жены автограф. Мне пришлось расписаться на магазинном чеке. — Юри еле слышно посмеялся, — Я это к тому, что несколько плюсов на один минус — это всё равно плюс в итоге.       Плисецкий звонко чихнул от разлетевшегося повсюду подшёрстка.       «Правду сказал.» — промелькнуло в голове по привычке.       — Каков оптимист.       — Россия мне не мать, но и не мачеха. Ни к чему принимать всё слишком близко к сердцу.       Тот плачущий в кабинке неудачник, слабенький хребет которого Плисецкому хотелось растоптать в ошмётки, ничего бы из этого не сказал.       — Твоя программа уже готова? — сменил тему Кацуки.       — Почти. Но когда будет, твоей не уступит. Что бы вы там со стариком не задумали.       Юрио пихнул его пяткой в бок, сделав это то ли случайно, то ли специально — Плисецкий был одинаково способен и на то, и на другое.       — Я понял. — отозвался Юри.       — Лучше говори «понятно». «Я понял» звучит агрессивно. Тебе не подходит.       — Понятно. А что по-русски лучше ответить на «чурка»?       По-хорошему, отвечать на такое нельзя, если жизнь дорога.       Но Юра просто не мог бросить Кацуки на произвол судьбы. Кто научит его главному, если не Плисецкий?       — Повторяй за мной. Да пошёл ты нахуй.       — Да посол ты нахуи.       — Ёбаный чмошник.       — Йобаныи чимошник.       — Сто хуёв тебе в зад.       — Юрио, я не уверен, что запомню так много…       Плисецкий согласился. Для начала сойдёт и посыл в дальнее пешее.       — Тогда остановимся на первых двух.       Юри с лёгкостью отличника-гимназиста повторил:       — Да посол ты нахуи. Йобаныи чимошник.       — Ха-ха, молодец, Кацудон!       Юри очень проницательно не стал интересоваться переводом фразы, но интуитивно…       — С моей-то ясно, а что твоя программа? — вдруг спросил Юра, — Ещё не готова? Старик сказал, что послезавтра вы летите в Барселону. Уверен, что тебе хватит времени?       — М-м. Виктор говорит, что в Барселоне ему будет легче искать вдохновение. Но лично мне кажется, что ему просто хочется попасть на летний фестиваль.       Что-то в сказанном показалось Плисецкому странным. Виктор то, Виктор сё. Виктор подумает, Виктор сделает. Кацуки что, правда это устраивает?       Да чёрта с два.       — Он что, реально собрался ставить программы для вас обоих? Сам?       — Да. — легко отозвался Юри, и это не понравилось Плисецкому ещё больше.       — Эй, Кацудон. — заговорил он серьёзно, — На Гран-При ты показал, чего стоишь. Но ты и правда собрался держаться за эту цену?       Юри на секунду завис с глупым выражением лица.       — Я…       И надо же было Никифорову заявится именно в этот момент?       — Юрио, у тебя есть запасная бритва? Моя сломалась…       Стоя у балконного порога с полотенцем на бёдрах, он держал в руке одну лишь несчастную бритвенную ножку. Куда делись лезвия, история умалчивала.       Напоровшись на взгляд Юры, наполненный пожеланиями откусить себе язык, Виктор безвучно приоткрыл рот.       Даже Кацуки смотрел на него так, словно он задал худший вопрос из всех возможных.       Плисецкому пятнадцать, плюс, он чистый блондин. У него, чёрт возьми, ещё не растёт щетина.       — А-а, — наконец-то врубился Никифоров, — Здесь нечего стесняться, Юрочка. Молодость прекрасна.       — Я, мать твою, и не стеснялся! — вспыхнул Юра за секунду. Виктор Никифоров — триггер на ножках.       — Ладно тебе, Виктор. Когда прилетим в Барселону, там купишь бритву.       Юри убрал Потю с колен и направился к зависшему в проёме Аполлону в тапочках.       — Щетина тебе идёт. — шепнул он, проходя мимо Виктора с огромным комком вычесанной из кота шерсти. Потя линял очень по-летнему.       Никифоров поймал его за талию.       — Думаешь?       — Да захлопни уже свою колючую варежку, старик. — Юра растолкал обоих, отобрал у Юри клок шерсти, прихватил кошачью расчёску и вместе с Потей на хвосте вышел с балкона, на последок выплюнув Виктору в лицо, — Бесишь!       Вскоре где-то в коридоре захлопнулась дверь в ванную.       Виктор привлёк Юри обратно и шепнул на ухо, словно открывая величайшую тайну:       — Алтын приезжает на следующей неделе.       Кацуки округлил глаза. Так вот откуда ветер дует! Юрио последние три дня ходил как на иголках. Между ними с Отабеком что-то происходит?       Никифоров эту его догадливость просто обожал. Он прижался ещё ближе и скрыл лицо в изгибе чужого плеча.       — Виктор, оденься… — моментально заскулил Юри и упёрся руками в голую грудь напротив.       — Юри, прислушайся. Юрио только набирает ванну. У нас ещё столько времени…       Виктор ощутил, как чужие плечи немного раскрылись, и сразу же пополз по шее с поцелуями.       Их губы почти встретились, когда по квартире пронёсся крик:       — Где мои тапки, мать их за яйца?! Старик!       Переглянувшись, Виктор и Юри синхронно опустили головы. С ног Виктора на них косились две плюшевые тигриные морды.       Никифоров лишь пожал плечами, шкодливо улыбнувшись. Юри со стоном вписался лбом в его плечо.       Ну, что же. Следующая остановка — Испания, стана виноградников и карнавалов.       Самолёт через десять часов.