Mono-no aware

***

      — У тебя нет ощущения, что все эти школьные поездки — обыкновенная чушь? — Донмин прислоняет ноги ступнями друг к другу, подтягивая всю эту конструкцию ближе к себе до слегка неприятной, тянущей боли в мышцах.       Донхён молча выглядывает из-за открытой дверцы шкафа, доставая из него очередную футболку, и вместо ответа принимается разглядывать вещь со всех сторон. Руки младшего вытягиваются, чтобы поднести одежду под яркий свет от лампочки, и Донмин закатывает глаза, фыркая.       — Ну да, точно, и зачем я вообще спрашиваю…? — саркастично шепчет он себе под нос, пока Ким недовольно сжимает губы, прежде чем откинуть футболку в сторону, и продолжает выискивать в своём гардеробе что-то другое. — Неделя моды в Милане знает вообще, какой экземпляр они потеряли? К ним гости так усердно не наряжаются, как ты в поход.       — Не поход, а кемпинг, — поправляет старшего Донхён. Дверца шкафа закрывается с характерным звуком, когда младший достаёт, наконец, подходящую, по его мнению, вещь.       — Не вижу разницы.       — Я заметил.       Снаружи доносится стук в дверь. Хан резво поворачивается в сторону входа в комнату, пока Ким не глядя отвечает: «входите». Госпожа Ким с широкой улыбкой медленно приоткрывает дверь, заглядывая внутрь комнаты, и ласково зовёт младшего по имени.       — Папа предлагает поужинать, — предупреждает она, и, дождавшись кивка сына, поворачивается к Донмину. — Спускайтесь оба, я приготовила твой любимый самгëпсаль.       И этот чёртов самгëпсаль греет душу Хана, ведь дома его всё равно не ждут, а здесь принимают как своего. Хотя, может и ждут, но только для того, чтобы в очередной раз попросить убрать мусор или сходить до магазина за добавкой.       У парня волосы дыбом встают, когда он вспоминает, как вчера мама глядела на него ледяными, безжизненными глазами, пока умоляла дойти до продуктового и купить ей очередную бутылку. Года два назад Донмин бы сдался, но вот загвоздка — он несовершеннолетний, а деньги на свои хотелки женщина давала последний раз полтора года назад. Обеспечивать ей пьянки за собственный счёт и снова краснеть перед продавщицей, которая продаёт только потому, что знает, что Хан покупает напитки не для себя, не хотелось.       Как итог — они снова разругались. А утром, когда Донмин уходил в школу, даже не показалась из комнаты. И он бы забеспокоился, но соседка, которую парень встретил в коридоре, красноречиво намекнула, что проверит её позже. Она уже полгода приходила раз в три дня, чтобы банально приготовить ужин. Интересно, она сдержала обещание?       — Спасибо, — старший опоминается спустя пару секунд, кажущихся целой вечностью, и кивает женщине с улыбкой, пока та удаляется, прикрывая за собой дверь.       Донхён провожает её взглядом, медленно переводя его на Хана, выглядящего очень уж довольным, для человека, который только что возмущался, и закатывает глаза, чтобы передразнить его, подражая голосу матери:       — Я приготовила твой любимый самгëпсаль, — Ким берёт очень уж высокую октаву, отчего его голос звучит комично. Донмин фыркает, облизывая свои обветренные губы, но смотрит на младшего беззлобно. — Смотри, как бы лицо от улыбки не лопнуло, я тебя потом собирать по всей комнате не буду, мне некогда.       — Конечно не будешь, ты же очень занят, — дразнится в ответ старший, кивая на огромную кучу вещей на полу. Их младший не собирается брать, но почему-то всё равно продолжает периодически просматривать, будто его вердикт по поводу их участия в школьной поездке ещё может измениться. — Ревнуешь?       — Если бы я ревновал собственную маму к каждому, кого она пытается накормить, то давно бы уже сошёл с ума, — Ким пожимает плечами, проводя вдоль своего тела рукой. — Как видишь, я здесь, а не в психушке.       — Как знать, — на лице Донмина появляется наигранная задумчивая гримаса. — Быть может, ты просто хорошо притворяешься нормальным.       — Вот ты шутки шутишь, а это тяжело между прочим, — Донхён упирает руки в бока, смотря на старшего с серьёзным лицом. — Вот ты думаешь, я вчера в художку пошёл, когда мы с тобой разошлись? Конечно нет.       — К психологу?       — Бери выше, — хмыкает младший. — К психотерапевту, — по слогам выговаривает он, принимаясь складывать все выбранные вещи в сумку.       — Это не одно и то же?       И взгляд, которым Донхён награждает его вместо ответа, не сулит Хану ничего хорошего.       Но да, с интеллектом и стремлением к учёбе Кима можно сравнить разве что любовь старшего к футболу и к бесплатным сытным ужинам дома у младшего.       — Ну а чего ты так смотришь? Что теперь поделать, ты сам выбрал себе в друзья глупого спортсмена. А ведь мог бы дружить с умниками из школьной команды по квизам, они обо всём на свете могут учёную диссертацию написать и пересказать наизусть, не перечитывая, — Донмин усмехается как будто бы даже дерзко, пока Ким только отводит глаза в сторону, снова принимаясь за сбор вещей.       — Не знаю, с чего ты взял, что ты глупый, — Донхён фыркает отрывисто, издав звук, больше похожий на чих котёнка, и серьёзность медленно сползает с его лица, являя Хану совсем другое выражение. Что-то среднее между «ты такой придурок» и «да как ты смеешь вообще так о себе говорить». — Я так, во всяком случае, никогда не думал.       И то ли свет падает как-то по-особенному в этот вечер, то ли Донмин просто настолько устал на учёбе, что уже начинают чудиться несуществующие вещи, но ему вдруг кажется, будто младший краснеет, прежде чем отворачивается, чтобы снова направиться к шкафу. А ещё прикрывает руками уши, будто ему стыдно.       И это выглядит мило. Хан и сам готов спрятаться, потому что чувствует, как горят собственные щеки. А ведь Ким просто сказал, что не считает его глупым, но Донмин уже краснеет, как девчонка, и с трудом проглатывает собственное желание улыбаться во все тридцать два. Приходится сделать глубокий вдох, чтобы успокоиться.       Старший живёт с этим чувством уже какое-то время, оттого научился маскировать свои эмоции так же быстро, как и ловить микроинфаркт каждый раз, когда Донхёну удавалось оказаться неприлично близко или сказать в диалоге что-то хотя бы отдалённо напоминающее комплимент. Да даже не комплимент! Ким может просто разговаривать, рассказывать, как прошёл его день, или даже ругаться на очередного преподавателя в своей художественной школе, специально занижающего ему оценки, а Донмин уже будет готов с ума сходить.       По правде говоря, он не имеет понятия, как прожил последние полгода в постоянном и лишь усиливающемся желании обрушить на младшего свой влюблённый бред.       Когда Донхён отходит от шкафа, снова возвращаясь к кровати, его лицо уже выглядит абсолютно обычно. Донмин ловит себя на том, как неприятно колет в груди от осознания, что он не успел рассмотреть то выражение лица Кима.       А затем следует звук проезжающей по молнии собачки и младший довольно хлопает в ладоши. Его приготовления к завтрашнему дню завершены. Хан вздыхает с неприкрытой завистью — он вот, в отличие от продумавшего всё наперёд Донхёна, не имеет ни малейшего понятия, что будет брать с собой, чтобы выживать в течение следующих двух дней.       И Ким этот вздох не пропускает.       — А когда ты будешь складывать вещи, если сегодня будешь ночевать у нас? — спрашивает он, хмурясь.       Господи, ну неужели его действительно сейчас волнуют такие мелочи? Спросил бы лучше, как Хан собирается жить дальше, если его влюблённость к младшему отказывалась проходить, а вариант признаться кажется старшему даже хуже, чем вариант самолично отправиться на эшафот.       Донмин нехотя отмахивается, хватая с кровати телефон, и поднимается на ноги, готовый идти ужинать. Как не крути, а довольствоваться вкусным самгëпсалем ему хотелось больше, чем в очередной раз думать о доме.       — Завтра утром, — отзывается старший, потягиваясь. В затекшей от сидения в сгорбленной позе в спине что-то хрустит. — Забегу, когда пойдём на автобус.       — Успеешь? — недоверчиво спрашивает Донхён.       — Да там делов то на пять минут.       И Хан уже направляется к двери, чтобы оставить это обсуждение позади, однако шагов сзади не слышится. «И надо этому парню быть таким вредным?» — проносится в голове, прежде чем Донмин оборачивается, подтверждая свою догадку. Ким стоит, сложив руки на груди, и сверяет его недовольным взглядом.       — Ну что на этот раз?       — Ты не соберешься за пять минут.       — Соберусь.       — Тогда точно что-то забудешь.       — Не забуду.       — Забудешь и не успеешь, — Ким заканчивает этот спор, вытягивая вперёд руку, и Хан послушно замолкает, но всё равно закатывает глаза, отзеркаливая позу младшего.       — Ну и что ты тогда предлагаешь? — спрашивает он, разводя руками в стороны. — Я всё равно уже здесь. Не выгонишь же ты меня поздно вечером домой одного, только чтобы я вещи успел собрать?       — Ну конечно нет, — отрицательно качает головой Донхён, сжимая пальцами перегородку носа, прежде чем издаёт слабый стон.       Донмин знает, что причина — его упертость, но продолжает стоять на своём, как и младший. Знает точно так же, что всё равно сдастся, но хочется повыделываться ещё немного. Совсем чуть-чуть, чтобы снова увидеть на лице младшего то выражение, которое Хан так любит, пограничное между недовольством и смирением.       Старший умеет «делать мозги» ничуть не хуже, чем сам Ким. Разница лишь в том, что один упирается из вредности, а другой, потому что заботится. Донмин ничего не может сделать с тем, что просто не умеет принимать чужую заботу, оттого всё время злится на самого себя, но переучиться уже не получается.       Откуда-то снаружи слышится голос матери Донхёна, вновь зовущей их к столу. На лице Хана вновь появляется эта дерзкая ухмылка.       — Вместе пойдём, — решает за двоих Ким, застанный врасплох. — И только попробуй сказать, что не согласен.       — А то что?       — А то самгëпсаль тебе есть не дам.       И это реальная угроза. Донмин не знает, как младший планирует это сделать, тем более после того, как его мама лично зазывала Хана к столу именно этим блюдом, но хоть и дуется, а всё равно смиренно вздыхает, интересуясь только:       — А потом вернёмся?       — Вернёмся конечно, — произносит Ким тоном, так и кричащим: «что за глупые вопросы».       Донмина этот ответ не может не радовать.       — Ну так что, согласен?       — Ты сказал, что я не могу говорить, если не согласен, — фыркает старший, всё же дотягиваясь до ручки двери. И он уже жмёт её до конца, готовясь выходить, но вовремя вспоминает о том, что младшего ну никак нельзя впускать в квартиру. — Только вот что… У меня там… Неубрано. Да, неубрано…       — Я подожду в подъезде, — договаривает за него Донхён, спокойно подталкивая Донмина за порог.       Он уже столько раз оставался снаружи, пока ждал Хана, что пусть желание зайти иногда и сильно сдавливало ему грудь, младший всё равно не мог так пренебрегать доверием старшего и врываться на собственную территорию.       Если Донмин не был готов звать его к себе, значит, была причина. И как бы она не звучала, Донхён принимал её и пытался не обращать внимания на это неудовлетворённое годами желание снова оказаться дома у Хана.       — Уверен? — оставлять пришедшего с тобой вместе человека снаружи квартиры — неуважение. Донмин это знает, оттого и чувствует, что просить младшего идти вместе с ним это банальная прихоть. — Просто как-то некрасиво что ли…       — Брось, — Донхён все же добивается своего. Заставляет друга перешагнуть порог и закрывает дверь в комнату, пожимая плечами. — Некрасиво это было бы перед каким-нибудь шейхом из Эмиратов, а это всего лишь я. Пойдём давай есть уже, а то по ночи с тобой по улицам мотаться я и сам могу не захотеть.       Донмин кивает, принимаясь спускаться по лестнице, однако что-то в этих словах всё же задевает его. Он оборачивается. Донхён спокойно шагает следом, однако рука его парит над плечом Хана, готовая в любой момент вцепиться.       — Извини, просто я никак не могу научиться ходить по этой крутой лестнице, — объясняется младший.       Старший пожимает плечами.       — Да ладно, — и вновь делает вид, будто всё у него под контролем.       А сам невольно замедляет шаг, чтобы не отойти слишком далеко, и позволяет чужой руке лечь на плечо. И думает, думает, думает.       Даже если Донхён считает, что он — «всего лишь», то для Хана он явно что-то более важное, чем какой-то там шейх из Эмиратов.

***

      Донмин ненавидит школьные поездки и осознаёт этот факт в полной мере, когда видит толпу одноклассников, уже успевших собраться на месте отправки, радостного учителя, что машет им с Кимом рукой, а ещё стоящий рядом старенький автобус. А вообще, назвать это автобусом и язык то не поворачивается. Грязные рамы, напрочь стëртые номера и хамоватый водитель, курящий в сторонке и бурно что-то «обсуждающий» по телефону.       Хан кривится, невольно замедляя шаг. Заходить в эту толпу, тащиться вдаль на этом чуде автопрома и проводить ночи в палатке с комарами — точно не то, чем он мечтал заняться в ближайшие дни. И занятия в классе, да пусть даже эту будут три урока математики подряд, уже не кажутся таким плохим вариантом.       Донхён оборачивается, пробегая взглядом по лицу старшего, что недовольно косится в сторону очень уж громко ругающегося водителя, и вздыхает, останавливаясь, чтобы дождаться, когда тот соизволит начать нормально двигаться. Хан, однако, останавливается тоже.       — Нам действительно это нужно? — спрашивает он даже и не скрывая своей брезгливости. Кто-то из одноклассников громко зовёт их по именам, но Донмин игнорирует, пока Донхён оборачивается, отвечая, что они сейчас подойдут.       — Ну ты серьёзно сейчас? — почти стонет Ким. — Мы ведь уже пришли.       — Уйдём, — беспристрастно отвечает Хан, и, надо признаться, младший не видит причин не верить, что старший способен на подобное.       Доносится звук заводящегося автобуса. Сигарету водитель выбрасывает прямо через окно, ударяя по клаксону, чтобы оповестить школьников о том, что пора садиться по местам.       Ким оборачивается снова, ловя ответный взгляд одной из одноклассниц. Она кивает, будто думает, что парни не услышали сигнала, и Донхён благодарит её жестами, снова обращаясь к старшему.       — Да ладно тебе, это же обычный автобус.       — Обычный автобус, да, — соглашается Хан. — Только я такие терпеть не могу. Лучше пешком шестьдесят километров до базы пройти, чем ехать на этом.       Донхён согласен, конечно, что выглядит это средство передвижения не как новая Тесла, однако и такого отвращения, как у Донмина, у него автобус не вызывает.       — Нам ехать всего ничего.       — Целый час.       — Но это мало, мы ведь за город едем.       — Подумай о том, какие там будут палатки, если нам выделили вот такой автобус, — продолжает гнуть свою линию старший. — А если это железное ведро сломается где-нибудь на трассе, то это уж точно затянется не на час, а то и на два, а то и на три. И это не предел.       Донхён фыркает. Факт, конечно. Он и сам не любит ездить на междугородних автобусах, однако как-то люди же умудряются ими пользоваться.       Когда он вытягивает вперёд ладонь, выжидающе поглядывая на Донмина, тот удивлённо хлопает глазами, косясь на руку младшего, как на что-то инородное.       — Что такое?       — Дай сюда руку, — серьёзно просит Ким, однако от этой просьбы Хан только больше хмурится.       — Пальцы мне ломать будешь, пока не соглашусь?       — Да, начну с мизинца, — понятно, что это сарказм, однако когда Донхён подаётся вперёд, чтобы самому схватить старшего за руку, тот только отшатывается, заводя их за спину.       — Мне мои пальцы дороги ещё, — хмыкает Донмин, делая шаг назад.       Но это младшего только распаляет сильнее. Он прикусывает изнутри щëку, смеряя Хана долгим недовольным взглядом, и снова дёргается вперёд, на этот раз резче. Будто игрок в регби или баскетбол, который только что придумал выигрышную стратегию против своего оппонента.       И Донмин вроде делает ещё шаг назад, но не успевает. Он не замечал раньше, что Донхён умеет настолько быстро двигаться. Это действие занимает меньше секунды, происходит моментально: Ким делает шаг, он начинает двигаться назад, но как в замедленной съёмке замечает руку младшего, хватающего его за локоть. Хан вздрагивает, когда понимает, что они будто двигаются на разных скоростях и резко останавливается. Донхён же, двигающийся по инерции, влетает в его грудь своей, так и держась за чужой локоть.       И пусть Ким отскакивает почти сразу, всё же добившийся своего — своей ладонью он сжимает руку Хана, тот всё равно выглядит ошарашенным. Даже не может больше выдавить из себя и слова ругани, только послушно плетётся следом за довольным Донхеном в автобус. Да, и из таких неисправимых упертых ослов, как старший, определëнно можно вить верёвки.       В автобус они заходят в числе последних, а потому все более или менее удобные места спереди, где можно вытянуть ноги и не трястить от каждой кочки на дороге, уже заняты. Донмин смотрит на младшего, а сам едва сдерживается, чтобы не заныть от несправедливости. Он и правда надеялся, что они просто развернутся и поедут обратно к Донхену домой, поэтому и не стал настаивать на том, чтобы залезть в автобус вне очереди.       Ким же причитания старшего мастерски пропускает мимо ушей, направляясь прямиком до последнего парного сидения. Оборачивается только чтобы вопросительно кивнуть, предлагая занять его, и Хан смиренно соглашается. Если выбор между этим и местом для человеческой многоножки на пятерых в самом конце, то лучше уж пусть будет так.       Зато не приходится сумки запихивать на эти узкие верхние полки над головами. Задние места остаются свободными, так что они скидывают свои вещи туда, доставая только пару наушников на двоих и пакет с домашней выпечкой, радостно врученной мамой Кима перед выходом. Почти идиллия, если не учитывать громких одноклассников, перебивающих друг друга, и то, что именно их окно из всех окон, имеющихся у автобуса, оказывется сломанным.       — С днём потной футболки, — бубнит Донмин, пока пытается распутать свои намертво слипшиеся наушники. Никакой морской узел и рядом с этим месивом не стоит.       Трогаются и до трассы доезжают быстро, это не может не радовать. Хан включает какой-то очередной плейлист, из тех, что ему не так давно скидывал младший, и просто позволяет себе расслабиться, прикрыв глаза.       Да, они едут в автобусе, где нереально душно. Да, если Донмин не заснёт в ближайшее время, его скоро затошнит. Да, музыка в наушниках немного не его жанра, но младшему рядом нравится, а значит, что он потерпит. Было в этом что-то вайбовое — делить одни наушники на двоих. Хану казалось, будто вместе с музыкой, которую Донхён продолжал слать ежедневно, он узнавал этого парня всё лучше, и каждый новый факт о младшем, обнаруженный даже самым случайным образом, Донмин запоминал.       Он хотел знать о Киме всё. И то, что тот не сопротивлялся, а даже делился информацией добровольно, многое значило для Хана. Ему доверяли действительно многое: начиная пересылками своих любимых песен и заканчивая планами на жизнь, которыми Донхён любил делиться во время ночёвок.       Старший делает глубокий вдох, когда сквозь начинающий брать над ним верх сон чувствует, как голова младшего скатывается со спинки кресла к нему на плечо. Ким засыпает, его тело обмякает и голова становится совсем тяжёлой, но Хан не жалуется. Вместо этого отворачивается к окну и медленно раскрывает глаза, выглядывая на улицу.       Ему очень не хватает форточки. Честно. Сейчас бы подышать.       И это он ещё не знает, что когда в следующий раз он откроет глаза, то обнаружит уже себя лежащим на чужом плече. Донхён только улыбнётся загадочно и скажет довольное: «приехали, пора выходить». А Хан, конечно же, послушается.

***

      Когда Донмин выходит из автобуса, то первым делом осматривается, щурясь от яркого солнца, мешающего полностью открыть глаза.       Однако, несмотря на запах сырой земли, будто совсем недавно в этом месте пришёл дождь, кемпинг выглядит как минимум лучше, чем он того ожидает. Да, палатки маленькие, но стоят не на земле, а на специальных деревянных подиумах и кажутся качественно сделанными. Хан не привереда, этого достаточно, чтобы уснуть. Остаётся только избавиться от комаров — и дело в шляпе. Недовольство Донмина немного отходит, когда он замечает в списке на распределение, что среди палаток, рассчитанных на троих, именно их с Кимом оказывается последней, а на класс из двадцати трëх человека, получается, что они единственная пара, не имеющая ещё одного соседа.       Донхён загадочно улыбается, когда старший подходит, чтобы похвастаться этим фактом.       — Надо же, а я то уж было решил, что ты до самого послезавтрашнего вечера будешь с кислой миной расхаживать, — говорит младший, тыкая старшего локтем. — А оказалось, что тебе достаточно просто знать, что мы ночуем в палатке только вдвоём.       — Почему, когда ты это говоришь, это звучит так двусмысленно?       Ким только хохочет, успевая увернуться от ответного тычка локтем.       — Это звучит ровно так, как ты это себе представляешь, мистер «я не поеду на этом железном ведре, а если оно сломается» бубубу, — снова передразнивает Донхён. И Донмину бы дать ему подзатыльника, да рука не поворачивается. О да, младший точно имеет какую-то выгоду от того, что Хан в него влюблён.       — Ты этим голосом всех что ли пародируешь?       — Только тебя, — хмыкает в ответ Ким. — Ну и маму иногда, но не при ней. А вообще, просто побесить тебя хочу, чтобы ты не дай Бог не решил, что кемпинг это здорово и не повадился в школьные поездки с радостью отправляться. А то ещё полюбишь эту чушь, а мне потом так скучно будет жить без твоих концертов перед поездками.       И пока Донхён откровенно смеётся, размахивая руками, словно какой-то поэт, читающий стих, Донмин только слушает. Хотя нет, не слушает. Это он перестаёт делать ещё на начале монолога младшего, больше заинтересованный в удачно подвернувшейся на глаза родинке на шее Кима.       Тот же говорит, говорит, и только спустя почти минуту обращает внимание на то, что взгляд старшего не двигается, прикованный к нему явно ниже глаз. Донхён сразу же замолкает, ожидая хотя бы какой-то реакции, но её не происходит. Всё кругом стихает, их одноклассники расходятся по палаткам, принимаясь обустраивать постели и раскладывать вещи. Некоторые уже успевают есть снеки, положенные заботливыми родителями, а староста выходит в центр и со всей серьёзностью оглядывается, явно кого-то выискивая.       И находит. Донмина с Донхëном. Ким только и успевает, что незаметно дёрнуть старшего за футболку, и глазами метнуться в сторону одноклассницы, пока Хан промаргивается, выходя из своего транса, и изо всех сил пытается придать себе вид, который не кричал бы о том, как же он не хочет сейчас ничем заниматься.       У него, судя по всему, это даже получается, ведь подходящая ближе Миëн натягивает широкую улыбку, прежде чем вежливо спрашивает:       — Не хотите сходить за хворостом для костра? — говорит она, а у Хана едва не дёргается глаз. — Больше ничего подходящего не осталось, я уже все поручения раздала.       — Совсем ничего? — уточняет Донмин.       — Ну, — Миëн задумчиво косится в свой список, но подглядеть не даёт. Даже с ростом старшего сделать это не представляется возможным, девушка словно держит лист строго перпендикулярно. — Можете на кухне помочь, девочки как раз собираются готовить обед через полчаса.       — Поняли, хворост так хворост, — Хан мгновенно отказывается от заманчивой перспективы готовить на двадцать с лишним человек.       Донхён, всё это время стоящий рядом только хмыкает. В его голове уже точно есть какая-то шутка, Донмин знает по тому, как тот глушит смех в ладони, когда они начинают отходить от лагеря.       — Ну говори уже, — предупреждает старший, уводя Кима ещё дальше, чтобы уж точно никто не мог услышать их или увидеть.       — Да просто, — отмахивается младший, но лицо его говорит само за себя. Это наглая ложь, и Донмин это понимает, но допытываться не берётся. Если что и развеселило Донхёна, так пусть веселит и дальше.       Солнце слепит, сквозь могучие ветви высоких деревьев просачиваясь прямо к глазам. Хан щурится, чувствуя, как на глаза наворачиваются непрошенные слëзы и оборачивается, чтобы посмотреть на младшего. Знает, что тот не очень хорошо переносит такой прямой контакт со светом.       — Ты как?       — В порядке, — Ким ступает чётко по следам старшего, не решаясь поднять голову от земли, по которой бегают красивые солнечные блики.       — Нужно было идти в другую сторону, — заключается Хан, оглядываясь, чтобы понять, насколько далеко они успели отойти от лагеря. Голоса одноклассников до сих пор кажутся ему близкими, хотя, даже если присмотреться хорошо, то разглядеть получается только верхушки палаток. — Хочешь развернёмся?       — Нет, — отказывается Донхён. — Просто пойдём дальше, всё равно когда мы будем возвращаться в лагерь, солнце будет светить мне в спину и я не смогу любоваться им.       — Но ты ведь и сейчас не можешь.       Хан, наверное, чего-то не понимает, раз желание младшего дальше идти к солнцу лицом, испытывая явный дискомфорт, его так удивляет. Донхён же щурится, медленно поднимая голову, чтобы взглянуть на него одним чуть приоткрытым глазом и тут же зашипеть, отворачиваясь. Старший светится, будто окутанный солнцем с головы до ног.       — Вот видишь, — звучит голосом Донмина почти как заезженное «я же говорил». — А потом у тебя снова будут болеть глаза. Я как твоей маме это буду объяснять, когда она спросит?       — Она не спросит, — Ким отмахивается. Когда боль проходит и он снова может открыть глаза, встречаясь ими с блестящей под солнцем травой, его вдруг осеняет. — Слушай, а ведь мне необязательно смотреть на свет, чтобы любоваться им.       Хан озадаченно хмыкает, когда младший подходит к нему ближе, руками на ощупь находя его плечи, и разворачивает, становясь к солнцу спиной. Донмин хмурится от бликов, отражающихся от железной цепочки на джинсах младшего и попадающих прямо ему на лицо, но быстро привыкает. В отличие от Кима, он куда проще переносит контакт глаз со светом.       — Что ты задумал? — спрашивает старший, послушно оставаясь в той позе, в которой Донхён отпускает его плечи, медленно раскрывая глаза.       — Тише, — просит Ким.       Сначала идёт правый, за ним почти сразу следует левый. Младший щурится, боясь, что если откроет глаза сильнее, то снова ощутит неприятную боль, но постепенно привыкает. Донмин наблюдает за ним молча, готовый в любой момент отреагировать на каждый, даже самый тихий звук, который только может издать Ким.       Когда Донхён смотрит прямо старшему в глаза, то на лице его появляется широкая улыбка. Хан даже ловит себя на том, что она похожа на улыбку человека, который смотрит на что-то, что он очень любит, и под таким взглядом младшего его дрожащий голос звучит ещё слабее.       — Ты чего?       Ким хмыкает, выглядя невероятно счастливым, когда отвечает лишь короткое:       — Красиво.       Донмин шумно втягивает в лёгкие воздух, пока отводит свой взгляд в сторону. Он не был готов услышать от младшего именно это слово. Да и тот, вероятно, считал красивым что-то другое, но Хан ничего не мог поделать с тем, что эта фраза звучала, как комплимент ему и грела сердце.       Он действительно хотел быть красивым для Донхёна.       — Эй, смотри на меня, — голос Кима становится немного недовольным, когда он замечает, как старший принимается избегать его взгляда.       — Ты ведешь себя странно.       — И ничего не странно.       И в любой другой ситуации Донмин, наверное, продолжил бы спорить, пока смущение не исчезло, но младший настроен решительнее. Когда его подбородок приподнимают двумя пальцами, довольно хмыкая с того, что Хан находится не в состоянии сопротивляться, он только и может, что замереть.       Донхён стоит на расстоянии вытянутой руки, но всё равно ощущается слишком близко. Старший уже знает, что его щеки стремительно краснеют.       — Знаешь, как это называется?       — Вторжение в моё личное пространство.       Ким беззлобно закатывает глаза, убирая руку с чужого подбородка, и в следующую же секунду оставляет на лбу Хана едва ощутимый щелбан.       — Если бы ты чуть меньше волновался за своё личное пространство и чуть больше думал о прекрасном, то понял бы, что я пытаюсь сделать, — говорит младший почти шёпотом. Как-то слишком интимно. — Это называется комореби, если тебе интересно.       — Комо… что? — незнакомое слово звучит интригующе. Донмин вопросительно смотрит на Донхёна, ожидая повтора, ведь он понятия не имеет, младший только что обругал его на другом языке, или действительно сказал что-то красивое.       — Комореби. Это на японском.       — И что это значит? — продолжает допытываться старший. — Что-то вроде «заставить лучшего друга заниматься странными вещами, не имеющими смысла»?       — Господи, напомни мне больше никогда не созерцать прекрасное через тебя, это невозможно, — на лице Кима на секунду появляется лёгкое разочарование. Он вздыхает, оглядываясь в поисках хвороста. — Давай лучше займёмся делом.       Но Донмин уже не может думать ни о каком хворосте. Он понятия не имеет, что такое «комореби», но мгновенно становится серьёзным.       — Эй, ну мне правда интересно, — Хан дёргает младшего за рукав его кофты, снова заставляя повернуться к себе. — Больше никаких шуток, обещаю. Просто скажи мне, что это значит.       И Донхён смотрит на него, как на маленького, нашкодившего ребёнка, прежде чем его плечи опускаются смиренно. Донмин знает, что у младшего возникают моменты, когда он чувствует себя немного разочарованным в их дружбе, и это знание не даёт ему покоя.       Он хотел бы, чтобы Ким никогда не жалел, что сблизился с ним, но пока это казалось невозможным исполнить. От самого себя убежать Хан просто не мог.       — «Комореби» переводится на корейский, как «солнечный свет, пробивающийся через ветви деревьев, и попадающий прямо в глаза», — объясняет младший, прикусывая губу, прежде чем продолжает. — Я прочитал про это в одном из словарей в нашей библиотеке, и мне показалось, что это звучит красиво. Но я не могу смотреть на солнце, потому что оно причиняет мне боль, поэтому подумал, что мог бы попытаться понять, что это такое, через тебя.       Хан гулко сглатывает. Чувство вины за то, что он так несерьёзно отнëсся к просьбе младшего, неожиданно накрывает его с головой.       Донхён хотел увидеть это явление собственными глазами, но не мог, поэтому выбрал его в качестве своеобразного проводника. Пока Донмин замирает, думая об этом, Ким медленно принимается собирать хворост.       И Хан вдруг понимает, как на самом деле прекрасен солнечный свет. Он обволакивает его, укутывая теплом, и яркие блики, отражающиеся на деревьях и на траве вдруг кажутся Донмину в разы более красивыми, чем раньше. Старший делает глубокий вдох, продолжая смотреть на солнце даже тогда, когда глаза начинают слезиться.       — Ну, это хотя бы того стоило? — спрашивает он, заставляя младшего обернуться на этот вопрос.       — Комореби? — уточняет Ким, пожимая плечами. — Да, стоило. Я ведь сказал, что ты выглядел красиво.       Донмин издаёт судорожный вздох. Слышать это напрямую от младшего оказывается ещё хуже, чем терзать себя сомнениями, что же именно тот посчитал красивым. И если бы у Хана была возможность вернуться в прошлое, он бы без сомнения позволил бы Донхёну любоваться этим явлением сколько угодно.       — А есть ещё какие-то слова, которые тебе показались красивыми? — спрашивает старший, тоже принимаясь за сбор хвороста. — Я слышал, что в японском языке много таких.       И Донмин знает, что младший не сможет отказаться от обсуждения, ведь ему действительно сильно нравится проводить время в библиотеке и узнавать что-то новое. Донхён вздыхает, оглядываясь на него с подозрением, но всё же начинает рассказывать:       — Видишь деревья вокруг нас? — Хан кивает. — Этим дубам уже по двести — триста лет каждому. Сейчас, пока мы находимся тут, ничего не изменится, но если бы мы оказались в этом месте лет сто назад, то выглядело бы оно совсем по-другому. Точно так же, как окажись мы здесь через пару веков.       — У этого тоже есть название?       — Ну не конкретно у старения дуба, просто… — Ким задумывается, прокручивая в голове объяснение. — Просто сейчас мы находимся здесь и это место выглядит красивым, поэтому мы наслаждаемся. Через сто лет оно тоже будет красивым, но по-другому. Через двести, триста, четыреста — каждый этот промежуток это место будет выглядеть по-разному. А, быть может, уже завтра люди решать построить на этом месте огромный коттеджный посёлок, или торговый центр, или ещё что-то, и эти дубы отправятся на сруб. Мы не знаем, что случится с ними в будущем, и если подумать об этом, то становится немного грустно, ведь люди не умеют осознавать в полной мере, как скоротечна красота.       Донмин слушает младшего внимательно, боясь лишний раз даже издать громкий звук, наступить на веточку или прошуршать травой.       — Это называется «моно-но аварэ» — печаль, которую человек испытывает, когда наслаждается красотой какой-то вещи или явления, понимая, что оно не всегда будет оставаться таким, — губы Донхёна трогает грустная улыбка. Хан всегда удивлялся, как у него получается так тонко чувствовать настроение разговора. — Например, нам с тобой нравится гулять по набережной, но когда-нибудь, не важно сколько пройдет лет, десять или несколько столетий, этой набережной не останется. Кафе, в котором мы любим есть пудинги после школы, тоже не будет. Исчезнет мой дом, и твой, а может и вся улица превратиться из любимого нами места, где мы провели всё детство, в развлекательный квартал. Ты не можешь знать, что изменится следующим, и это изменение может быть постепенным и незаметным, но когда ты сравнишь начальную точку и конечную, то всё равно сможешь увидеть огромную разницу. И момент осознания, что ты можешь любоваться каким-то местом лишь в течение промежутка времени, что всё в этом мире подлежит изменению, может быть грустным. В этой грусти главное не переборщить. Для «моно-но аварэ» важно чувство восхищения местом в том его облике, в котором оно предстаёт перед людьми в данный момент.       Донмин даже и не замечает, как набирает полные руки хвороста, прежде чем младший перестаёт говорить, устремляя взгляд вверх, к широким кронам дубов. Хан делает то же самое, заглядываясь на эти величественные деревья в очаровании и даже каком-то странном желании преклонить перед ними ноги. И он даже не знает сколько они так стоят, прежде чем Донхён смеётся, опуская взгляд вниз.       Когда он поворачивается на Донмина снова, его глаза слезятся.       — Кажется, мне и правда не суждено ощутить комореби на себе, — признаёт Ким с грустью. — Даже обидно, что солнце меня так не любит.       — Из нас двоих тебя солнце любит точно больше, чем меня, — замечает Хан, медленно направляясь обратно к лагерю. Верхушки палаток по-прежнему мелькают среди стволов деревьев.       — С чего ты взял?       — У тебя есть веснушки, — старший пожимает плечами. — Ты, кстати, слышал, что человек, у которого есть веснушки — любимчик солнца?       — Только что придумал?       — Нет, клянусь, кто-то сказал мне это, когда я был маленьким, а я запомнил, — Донмин смеётся приглушённо, слушая шаги младшего за спиной. — Обидно просто было, что у меня никогда даже и намёка на веснушки не наблюдалось. Не так глубоко звучит, конечно, как твоя речь про японские слова, но тоже неплохо, согласись?       И Донхён тоже смеётся, но действительно соглашается.       — И правда неплохо.

***

      — А кстати, если «моно-но аварэ» — это о скоротечности моментов и непостоянстве вещей, то это значит, что и мы когда-то изменимся, верно?       — Надо полагать, что так и будет.       — И тогда мы больше не сможем общаться так же, как сейчас?       Донмин вздрагивает, когда Донхён, лежащий на соседнем футоне, шуршит своим одеялом, поворачиваясь в его сторону. Даже в темноте его глаза блестят.       — Я, вообще-то, планировал остаться с тобой надолго, — как бы невзначай замечает младший, укутываясь почти с головой. — Но если у тебя есть возражения…       — Нет, — Хан одергивает сам себя, когда перебивает Кима, так и не дав ему договорить до конца. — Меня всё устраивает, — добавляет он уже спокойнее.       — Потерпишь тогда меня, — смешно фыркает Донхён, прежде чем закрывает глаза. — А теперь спать ложись, я не готов завтра будить тебя, это невозможно сделать.       И младший засыпает, оставляя старшего думать о том, что, вообще-то, было бы неплохо, если бы Донхён остался с ним не просто «надолго», а «навсегда».