Беспорядочный поток саморазрушения...

      Тёплые капли медленно стекают по его телу. Паук просто стоит. Стоит и смотрит на своё отражение в небольшом настенном зеркале ванной комнаты отеля искупления. День был не из самых сложных. Можно сказать, даже неплохой. От этого уголки губ незаметно для него подымаются. Моменты, когда удавалось обойтись без «особых клиентов», сильно жестоких съёмок и после без нужды ходить к Валу были на вес золотом. Сегодня он даже не занюхнул дорожку из больше необходимого, чем желаемого, белоснежного порошка. Хаск был бы рад. Энтони вспоминает довольную мордашу кота-бармена. Да, сегодня было явно хороший день.       Арахнид ложится на дно, высовывая ступни, что не умещались полностью, за бортик ванны. Воды набралось ещё не так много. Он просто ждёт, уткнувшись взглядом в трещину на белой плитке. Скол был небольшой, его было почти даже не видно, но, когда приглядишься не замечать больше не выйдет. Мысли кипят в голове Даста, хоть он пытается их игнорировать, эти трещины резко и странно напомнили ему гримёрку. Кажется, он вот также лежал. Просто лежал на небольшом розовом диване и смотрел в потолок, борясь с желанием сдохнуть.       Нет.       Он не будет думать об этом. Пусть Вал сходит нахуй хоть в его мыслях. Пожалуйста. Не нужно портить этот день. Почему бы не думать об отеле, о Наггетсе, о Черри… о Хаске?       Энджел, кажется, незаметно для самого себя, раздражается, поднося руку к крану. Нужно немного теплее, совсем чуть-чуть. Просто чтоб расслабится. Успокоится. Как медитация, да?       Нет.       Всё ещё недостаточно, он всё ещё думает о тех, других и кажущихся столь одновременно далёкими и недавними сейчас временах. Будто в прострации он прибавляет температуры.       Уже почти кипяток, это кажется легче, почти лечаще. Прикрыв глаза, он представляет, как вся его «грязь» выходит из него. Как поток дурных, саморазрушающих мыслей покидает рассудок. Открывает глаза. Легче. Что бы сказала сейчас Черри? Что она обычно говорила в таких ситуациях, когда ей удавалось это лицезреть? Грустно улыбнувшись Энджел вновь закрывает глаза.       Сколько на его памяти было таких спокойных дней? Насколько долго они длились и как скоро прекращались? Почему он не помнит каждый из них так ярко, как хотелось бы?       Разрядом тока вязкая паранойя окутывает сознание. Да, этот день был неплох, но вот он закончится. Скоро закончится. Всё будет как и раньше: сутенёр прервёт его и без того тревожный, часто наполненный кошмарами сон своим не своевременным звонком и последующими криками, и непрекращающимся потоком безосновательной ругани, после чего пауку останется лишь как можно скорее приехать в студию, где, казалось бы, открываются врата в истинный ад. Тело Энджела вновь начнут ломать под его собственные, такие неправильные и совершенно омерзительные, противные всему естеству паука стоны и вздохи. В момент Энтони осознаёт весь тот груз из комков грязи на своём теле, чувствует будто физически.       Невзирая на тяжесть собственного тела он подымает корпус, садится, руки сами тянутся за мочалкой.       Движения резкие и грубые, давящие и болезненные. Это пройдёт. Всё всегда заканчивается. И этот момент – не исключение. Кажется, он чувствует запах крови.       Рассудок затуманен. Голова кружится от слишком высокой температуры, хочется расплавится, сварится, испарится.       Навсегда.       Прекратить этот круг сансары из бесконечной боли пыток, и единичных просветов счастья, или хотя бы спокойствия.       Хочется, чтобы это просто в раз прекратилось, на не самой ужасной ноте. На прекрасном в своей простоте дне. Кажется глаза увлажнились. Это тоже пройдёт.

      ***

      Сколько уже прошло? Сколько он вот так лежит? На дне злощастной ванны, в злощастном отельчике, для искупления злощастных грешников. Паук слабо усмехается. О чём думала Чарли, устраивая всё это? О радуге и бабочках? О рае? Бред. Всё это просто бред. Как можно было вообще подумать, что кучка оборванцев сумеет «искупится»? Либо она святая, либо в детстве роняли, третьего не дано.       Вновь садясь посередине он откидывает голову назад. Всё ещё кружится.       Вода тоненькой струйкой стекает с волос, не избегая всегда белых, сейчас покрасневших, уже даже не скрываемых мокрым пухом, ключиц. Это кажется вечностью. Сколько он ещё здесь вот так просидит. А ведь мог сидеть с Хаском. Пить смешанный специально для него коктейль и слушать истории кота-бармена. Чувство вины наполняет тело. Становиться больно от собственной беспомощности. Никчёмности. Тяжести. Неимоверно тяжело стало сейчас, когда арахнид понял, что потерял минуты спокойствия здесь – в одиночестве и самобичевании.       Он бы так хотел остаться здесь. Просто остаться здесь и не вспоминать больше о своей блядской работе, о блядском Валентино, о блядских клиентах. И он почти решается. Почти. Но вот за дверью он слышит мельтешащий стук маленьких копытец. Наггетс. Какой же Энджел кретин. Как можно было забыть о своём маленьком чуде, о том, что буквально заставляет его жить, придаёт сил, желания что-то делать. Вина вновь кутает рассудок. Это когда-нибудь прекратится?       На ватных ногах он подходит, наклоняется к бегающему поросёнку. Подхватывает его на руки и ложится на кровать.       -Тише, Нагг, я здесь. Всё хорошо.