Ореховая падь

Волны тревожно шелестят за деревьями, закручивая лёгкие, пенистые вихри. Камни на берегу удивлённо переглядываются, заслышав нас. Рассеянный свет фонарика освещает нам тропинку, указывая на овраги и мелкие возвышения, чтобы мы случайно не поскользнулись на мокрой грязи и камнях. Падать здесь очень больно — знаем это не по наслышке. Выйдя из лесополосы, в коей расположился лагерь нашего схода на каменистый берег, нам открылся бы потрясающий вид на бескрайнее, могучее озеро. Но ночь укрыла страну Иркутию рукавом своего бархатного, плотного одеяния. Полоса света едва ли даёт возможность разглядеть здесь всё в полной мере. Ты стелишь пенку на неровную, холодную поверхность, и ложишься сам. В темноте твои очертания раскидывают руки — правая рука смотрит в сторону твоего родимого Юга, а кончики пальцев левой указывают точно на Север. Я ложусь в твои компасные объятия, случайно нахожу своими губами твои — тёплые и сухие. Обрадовавшись такой находке, я с жадностью их принялась целовать, случайно задевая зубами нежную кожу твоих губ. Ты горячо и ласково отвечаешь мне, пробуя губы на вкус, как алую малину прямо с куста. Подсознание находит старую плёночную бобину, ставит на проектор и воспроизводит. Блёклые, как немое кино, воспоминания, являются серыми вспышками у меня в голове, с вкраплениями то жёлтого, то белого цвета... — Малину будешь? — строчки мелькают на чёрном фоне, сменяются на кадры с нами. Люди расселись в зрительном зале, фильм начался. Самое время разлить сок по стаканчикам и принести попкорн, потому что фильм обещает быть интригующим. — Буду, а что надо делать? — ты растерялся. Не каждый день тебя иркутские девочки предлагают малину, ведь так? Я беру тебя под локоть и подвожу к малиновому кусту, что уютно расположился в тени кедровых веток. Я срываю несколько ягодок и ссыпаю их тебе в ладонь. Доев эту пайку, ты присоединяешься ко мне, пробуешь ягодку прямо с куста, а не с моих рук. Нас переполняет почти что детская радость — наивная и искренняя. Ты срываешь одну за другой. Ты прерываешь сбор ягод, смотришь на меня, стараясь не спугнуть. Аккуратно делаешь обнимательные движения в мою сторону, наклоняешься ко мне. Твоя рука скользнула вниз по моей спине ближе к пояснице. Толпа мурашек, как стая муравьёв, пробежала по всему телу и я невольно поёжилась, сбрасывая невидимых насекомых, нервным движением плеч. Я чувствую, что мы на секунду перестали дышать, а оба наших сердца бьются одновременно, отдавая чёткие импульсы в виски. Ты чуть разворачиваешь меня к себе я податливо ведусь твоим рукам навстречу. Между нами повисла некоторая неловкость. Мысль о том, что произойдёт сейчас, заставляет стеснительно опустить взгляд. Только не смотреть. — Ксюш, давай целоваться? Зрители ахают и улыбаются, точно зная, что будет дальше. Они знают. Они это проходили. Они тоже целовались до головокружения, до приятной слабости во всём теле. Они тоже краснели и боялись взяться за руку в парке, стыдливо пряча глаза друг от друга. Они тоже стыдились, когда невольно поднимались неудобные темы разговоров. Они знают, ведь сами были такими же, как и мы — влюблёнными, до мучительного изнеможения. Любимыми, до сладкой истомы. Слова ошпаривают не хуже кипятка. Голову бросило в жар от неожиданности, а горло перехватила сухость. Я нервно сглатываю, прячу глаза. Только не смотреть. В такие моменты, можно впасть в шок и замереть, если вы совсем неопытные и не понимаете как это — любить. В такие моменты, можно поцеловать первой, если вы отважны. В такие моменты, можно дать пощёчину или отвернуться, если механизмы защиты выкручены на максимум. Неважно, что вы будете делать и что можно делать, главное... В прочем, вы сами знаете. Только не смотреть. Ты тянешься ко мне, а я стою, не в силах ни поддаться навстречу, ни отвернуться. Выбираю первый вариант и стою на ватных ногах, которые вросли в землю. Кажется, я пустила здесь корни, не знаю, как поднять ноги. Хочется спрятать лицо руками и притвориться деревом. Ты видишь моё замешательство. Ты видишь мою растерянность и неопытность, которая обнажает меня до самых костей, до ничего. Делает уязвимой. Делает слабой. — Ой, сколько стеснения... — сладко тянешь ты, но не с целью высмеять. Тебе нравится то, что ты видишь и ты просто смотришь. Ты наклоняешься совсем близко, твои губы уже вот-вот соприкоснуться с моими. Я чувствую твоё тёплое дыхание на своих щёках, оно мне щекочет нос и ласкает кожу. Рука моя ослабла и несколько ягодок из неё повалились вниз на траву, совсем бесшумно. Слишком близко. Недопустимо близко. Только не смотреть. Ты уже вот-вот готов соприкоснуться своими губами с моими. Они у тебя по цвету напоминают ту самую малину. Меня что-то тормозит и ты не понимаешь, что именно. В прочем, я тоже до конца не знаю, что это такое. В последний момент, когда ты находишься непозволительно близко и расстояние превышает уровень безопасности, я дёргаюсь, отводя голову вбок. С моих губ машинально срывается: «Не надо». Плёнка обрывается, зрительный зал хором издаёт недовольные междометия. Кто-то разворачивается и уходит. Тяжёлый, красный занавес закрывает экран... Я ёжусь не то от холода, не то от нахлынувших Байкальской волной воспоминаний. Я всё помню. Это было здесь и не здесь. Твоя борода мягко трётся об мой подбородок. Ты сладко постанываешь, пропускаешь через пальцы мои рыжие огонёчки волос, которые в темноте совсем потухли и не горят. Волны притихли, чтобы не мешать, а булыжники, покрытые водорослями и тиной, скрылись под воду, чтобы не смущать нас. Но маленькие камушки с любопытством наблюдают за нами, поглядывая украдкой то на тебя, то на меня. Они хихикают невпопад, смущаются, прячутся друг за другом. Деревья сжали плотнее ветки, закрывая нас от остального лагеря, где даже в начале второго ночи жизнь бьёт ключом, разговоры ведутся, а костёр не гаснет до самого утра. Но от запаха каши и рыбных консервов не спрятаться нам даже здесь. Кажется, вкус кильки в томатном соусе и пригоревшей, недосоленой гречки, горчит на языке даже когда мы целуемся. Хотя, нет. Мерещится. Только и всего. Ты притягиваешь меня ближе к себе, руками плавно спускаешься по спине к пояснице. Моя кофточка мягко целует твои пальцы, когда ты проходишься по её складкам. Они смялись ближе к поясу и воздушными пузырями торчат в разные стороны. Она не с моего плеча и рукава приходится обычно засучивать, но сейчас воздух слишком свеж для такого. Хочется принести плед и укутаться вместе с тобой в этот тёплый, одеяльный кокон, потягивая чёрный чай с душицей из алюминиевых кружек, греть заледенелые фарфоровые пальцы. Я где-то видела в общих запасах добротную банку гречишного мёда, от которого свербит в носу, приятно дерёт горло и выступают слёзы, когда хочу прокашляться. Он пришёлся бы очень кстати. Не ты случайно его привёз, а, любимый? Когда это ты успел съездить в Свято-Духовый монастырь за ним? Или на рынке местный торгаш продал тебе его за несусветные деньги, нахваливая этот вязкий пчелиный сироп? Я неловко отстраняюсь, когда ты запускаешь свои холодные ладони мне под одежду. Моментальная волна мурашек накрыла тело. Ты улыбаешься в усы. Нет, не вижу. Догадываюсь. Ты игриво просишь пустить погреться. Оголённую часть поясницы мягко гладит прохладный, едва ли заметный ветерок — его нам принёс Байкал. Свет фонарика остался за твоей головой — он выглядывает белыми лучиками, как нимб и неприятно меня слепит. Ты переворачиваешь меня на спину и продолжаешь целовать, не выпуская рук из-под кофты. Теперь фонарный нибм уже мой. Ты бы сейчас сказал: «только крылышек не хватает.» Под кофтой твоим руками тепло, сухо и мягко — ты это озвучиваешь и чувствуешь, как к моему лицу приливает смущённый румянец. Целуешь меня в щёчку. Этот поцелуй похож больше на лёгкое, совсем невесомое касание, наполненное нежностью и трепетом от и до. Каждый твой жест, движение руки, невольный поворот головы — всё это само за себя говорит о том, как ты любишь. Я купаюсь в твоей нежности, милый. Звёзды над нами раскинулись, как разорванное жемчужное ожерелье по чёрной скатерти. Этих бусин счёту нет. Но, может, сейчас мы сможем посчитать их все? На чёрном полотне что-то мелькнуло. Не уверена, что это было — то ли комета рассекла безвоздушное пространство космоса, то ли небо мне подмигнуло. Но я на всякий случай загадала согреться, пока космос на связи. Пока он вещает по-русски. Мои руки легли сами собой тебе на спину. Я послушно приоткрыла губки, пропуская тебя, ёрзая ногами по коврику. Ступни в отсыревших носках и кедах замёрзли, промокшая от дождя и росы обувь с одеждой едва ли поддаются сушке. По этой причине я почти не отхожу от общего костра — грею ножки и сушу носки. Сейчас холодно и горячо одновременно. На трезвых сходах ты научился полезному знанию: если девушка говорит, что замёрзла — это не всегда значит, что она нуждается в физическом тепле, какое может получить от костра. Чаще всего, это значит то, что девица хочет, чтобы её обняли. По этому, когда я дрожу у костра после купаний в Байкале, ты садишься рядом, накидываешь на мои плечи свою сухую и тёплую кофту, и обнимаешь за талию, чтобы снова стать чуть ближе. А сейчас ты прижимаешь руки к моим пышным бокам, чуть сжимаешь их, подтягиваешь к себе. Сам ложишься близко ко мне, укрывая собой от холода. С твоих губ срывается невольно, совсем случайно, стон. Я обнимаю тебя крепко за плечи, точно боюсь отпускать. Боюсь потерять это чувство тепла и заботы. Чувство защищённости страшно упустить. И я знаю, что если потеряю, то не смогу найти это под кроватью, как завалявшуюся ручку, монетку или пуговицу. Не смогу это отыскать, как ключ под порогом или ковриком. Ты прильнул к моей шее губами, намеренно покусывая кожу рядом с ключицей, зная, что мне это безумно нравится. Подсознание нашло ещё одну плёнку и объявляет начало нового кинопоказа. Зрители садятся по местам, надеясь увидеть больше, чем в прошлый раз... Мы сидим под кедром сибирским, который ты прозвал дубом. Где-то рядом лежит недоплетённый мною венок из найденных ромашек и листочков. Ты гладишь мою руку и говоришь что-то, неловко заламывая пальцы на свободной руке. Это не важно всё. Ведь девочка рядом с тобой никогда не трогала усы и бороду южанина, однако тайком мечтала к ним прикоснуться. Все мысли только об этом. — А можно усы потрогать?.. — точно ни на что не надеясь, говорю я, выждав минуту тишины. — Можно. — совершенно невозмутимо отвечаешь ты и даёшь мне осуществить свою мечту. Внутри меня что-то приятно колышется, вызывая то самое трепетное чувство внизу живота, когда я протягиваю руку к твоему лицу и трогаю усы. Я глупо улыбаюсь и издаю звуки радость и счастья. Кто-то в зале недовольно цыкает и закатывает глаза, а радости моей нет предела. В твоих глазах теснится нежность и ты улыбаешься. Улыбаешься ласково, просто и так с любовью, что я сама не в силах сдержать улыбку. Я тянусь обниматься, но вместо этого применяю на тебя щекотку, по своему детскому, девичьему обычаю. Возраст мне всё прощает, ведь когда ты со мной познакомился, я находилась в том нежном и неспокойном возрасте, когда девочка уже не ребёнок, а ребёнок ещё не девушка. Иногда ты смотришь на меня я радуешься, что у тебя такая юная пассия и всё у неё впереди. Ты мне тоже прощаешь мою глупость. Но ты оказываешься более прытким чем я и опрокидываешь меня на траву. Ты оказываешься сверху, чего я определённо не ожидала и смущаюсь, чувствуя себя совсем небольшой. Ты накрываешь мою шею губами, покусывая её, пока я ахаю от удовольствия, не успев понять, что произошло. Зрители довольны, они улыбаются. Они знают, всё знают. Я, неожиданно даже для самой себя, тянусь к тебе целоваться. Ты не ожидал такой любовной атаки, но безусловно рад тому, что губки нашлись. Ты целуешь в ответ, срываешь ягодку с куста. Я наклоняю твою голову ближе к себе и забираюсь язычком в твою ушную раковину, точно улитка заползает обратно к себе в домик-ракушку. Покусываю красную мочку, обрабатываю всё слюнкой, а ты тихо, но протяжно стонешь и просишь ещё. Фильм заканчивается, зрители довольны. Они расходятся в этом немом удовольствии, с лёгким головокружением, точно их только что целовали так страстно и с любовью. Занавес... Интересно, а мост через речку 2-я Кочеты сгодиться нам ничуть не хуже Байкальского берега? Что думаешь? Или озеро Сенеж, на которое готовы проехать пол мира? Решать тебе. Я за тобой хоть на Урал. От поцелуев лишь остаётся влажная дорожка на шее и ласковое чувство любви теснится где-то в душе. Ты горячо воркуешь на ушко что-то до неприличия нежное. Меня это приятно обжигает и я обнимаю тебя крепче, испуская сладкие, протяжные стоны тебе в плечо, пряча лицо. Приятная неловкость сладко растекается внутри, всё ощущается очень чувствительно и сентиментально. Хочется глупо смущаться и тоненьким, плаксивым голосочком, переходящим на шёпот, попросить приласкать ещё немного. И ещё чуть-чуть. Ты медленно пропускаешь руки вперёд. Ты не хочешь торопиться. Ты — счастливый и неспешный человек. Тебе хочется насладиться моментом, ты растягиваешь удовольствие, чувствуешь, как я вытягиваюсь навстречу твоим рукам. Называешь меня своей девочкой, гладишь меня по животику. Тебе он напоминает тесто — сухое, упругое, но при этом мягкое, очень тёплое и нежное. Если тесто настаивается, отдыхает в чаше, прикрытое белым полотенцем с вышитой красной каймой, то я пышусь в твоих объятиях, позволяя тебя вытворять со мной ласки и приятности. Ты протягиваешь руки дальше, нащупывая грудь. Аккуратно массируя, ты снова наклоняешься к моим губам, срывая очередную ягодку. Кажется, что каждая новая — слаще предыдущей. С другой стороны, зачем нам какая-то 2-я Кочеты, если можно просто в один знойный, жаркий день сорваться и поехать автостопом от Москвы или, может, Краснодара до Иркутска, желательно к середине июля. Авось на Байкальский трезвый сход успеешь, как сейчас. Маршрут, конечно, будет сложным, извилистым, но ты главное знай, что за тернями всегда скрываются звёзды. Даже если ради них нужно проехать тысячу и один километр, и немного больше. Мы целуемся самозабвенно, не считая ни минут, ни звёзд. Случайно сталкиваемся зубами, перегибая с порывами страсти. Не знаю, куда деть руки. Я запускаю их в твои волосы, взъерошиваю и так непослушные кудри, перекручивая их между пальцами совсем небрежно. Кучеряшка моя краснодарская. Ты такой безукоризненно нежный, ласковый. Ты даже не знаешь, как много в тебе этой несбыточной любви и нежности. Как много в тебе заботы, которой ты готов меня окружить. Сам не знаешь, как ты прекрасен. Обнимаясь с тобой, я невольно заглядываю в разноцветные плёночные осколки любви, в которых было всё хорошо и для полного счастья было достаточно просто гулять с тобой целый день на улице, плести венки и с жадностью пить воду прямо с водоколонки. Сейчас-то мало что поменялось. Мне также как и раньше нужно просто выйти на природу, вдохнуть полной грудью, почувствовать сладость воздуха и освежиться под холодной струёй воды. Ну и в конце концов просто взять тебя за руку, повести умываться на берег Байкала, а потом случайно поскользнуться на мокрой траве, упасть в твои руки и случайно повалить тебя за собой на землю. После этого я мечтала снова случайно упасть вместе с тобой, чтобы почувствовать твои руки на моих бёдрах. Но, конечно, хочется, чтобы это было уже менее травмоопасно. У нас всего одна аптечка на лагерь. Мы тянем друг друга за волосы, благо длина позволяет. Мы целуем друг друга, балго любим. Мы допускаем друг друга близко к себе, потому что доверяем. У нас впереди целая ночь, длинной в вечность. Я знаю, что на утро мы соберём палатку, сделаем несколько удачных кадров на фоне Байкала, пожелаем всем шершавенькой и, если мы не будем долго спать, успеем на электричку до Иркутска. На вокзале мы простимся и я отпущу тебя домой, как бы больно не было. Но это будет потом, через сотню поцелуев и несколько часов непроглядной темноты, в обнимку с фонариком, если тот не сядет. Сейчас мы здесь. И я не знаю, что ещё нужно для полного счастья. Наверное, всё-таки согреться. Пойдём скорее к костру.