Последний танец жизни

«Нет ничего более разрушительного, чем отрицание собственных чувств»

Джордж Сорос

🌘🌑🌒

Дорога в поместье Беков не просто напоминала путь на казнь — она была им, растянутым во времени. Казнью для нервов, для остатков спокойствия, для иллюзии, что в его жизни ещё может быть что-то простое. Колёса кареты, нанятой матерью с явной неохотой и скрипом кошелька, отбивали по ухабистой, плохо ухоженной дороге тоскливый, неровный марш. Каждый стук о камень, каждый крен на рытвине отзывался глухим эхом в груди Питера, будто отсчитывая последние секунды перед падением в пропасть. Он сидел, прижавшись лбом к холодному, слегка мутному стеклу. За окном проплывал пейзаж, выцветший и унылый, как старая акварель, которую забыли в сырости. Осень здесь уже отпраздновала свою победу. Деревья, редкие и корявые, протягивали к свинцовому небу чёрные, обнажённые ветви, словно моля о пощаде или проклиная скорую зиму. И повсюду — иней. Первые заморозки пришли рано, оставив после себя призрачный, серебристый налёт на каждой травинке, на каждой щепке у края дороги. Он искрился тускло, безжизненно, отражая отсутствие солнца. Этот иней вызывал в Питере не любование, а странное, сосущее и тяжёлое чувство, что разъедало душу, подобно яду. Перед глазами сами собой мелькало отвратительное сочетание. Белое с красным. Искристый невинный снег с тяжёлыми и отвратительными красными каплями. «- Дьявольский ребёнок!» «- Вы видели?! Он исцелился, исцелился! Я точно говорю, исцелился!» «- Боже, омега, серьёзно? Никакого проку.» «- Отвратительно, и это отродье мой с- Карета наехала на кочку, заставляя всех сидящих в карете людей подлететь вверх. Поморщившись от неприятного ощущения в копчике, Питер прервал цепочку гнетущих мыслей, снова уставившись в окно. Но мысли, словно назойливые мухи не желали выходить из головы. «Странно.» Юноша вспоминал последние дни спешных сборов для отбытия в дом Беков. Все слуги суетились, родители так же не сидели на месте, занимаясь своей работой и перестройкой планов, пока сам Паркер с безразличностью смотрел на висевший календарь на стене. То, что должно вызвать опасение, не вызывало ничего. Как бы это было не неприятно признавать, график течки слетел к чертям. Сначала Питер и забыл про это. Сначала стресс от церемонии, потом оживший труп, после недельное наказание, а дальше не менее волнующие события. Это заставило потерять чувство времени. Напрочь. И вот, во время очередного надвигающегося ада случается это. Течка не наступила. Её симптомы так же не спешили появляться. Это плохо, чертовски плохо, но… Он промолчал. Он не сказал не слугам, не родителям, что также напрочь забыли об важной части жизни любой молодой омеги, а впрочем, им, как и всегда, всё ровно. Он промолчал, не обратившись даже к лекарю. Вместо этого юноша просто бесстрастно выбросил свой график в груду ненужной бумаги. Питер всё ровно уже практически продан. Почему же тогда не подгадить всем сторонам сделки хотя бы тем, что юноша, возможно, не сможет понести. Эти мысли заставили уголки губ разойтись в лёгкой улыбке. Чужой острый взгляд тут же перехватил это лёгкое движение. Всем существом он чувствовал присутствие Натальи, сидевшей напротив. Она была не просто компаньонкой — она была якорем в этом бредовом плавании, живым доказательством, что прошлая неделя не была галлюцинацией. Именно её, с какой-то отчаянной настойчивостью, он смог «попросить» взять с собой. Мать фыркнула, брезгливо покосилась на рыжие волосы служанки, но не стала спорить. Какие уж тут церемонии, когда едешь в дом, где на полу ещё не отмыли кровь? Приличия были важны лишь тогда, когда их можно было выставить напоказ. Смерть же требовала иного грима — грима приличествующей скорби, за которым можно было спрятать расчёты. Питер не видел её лица, продолжая смотреть в окно, но кожей ощущал её взгляд. Спокойный, весомый, всё замечающий. Он изучал сейчас, наверное, линию его напряжённых плеч, судорожно сцепленные пальцы на коленях, ритм дыхания. Паркер не глупый. Боже правый, конечно, он не глуп. Если бы он был таковым, то просто не выжил. И это даже не красивый оборот речи и не преувеличение. Зачем такой статной даме становится обычной служанкой? Нужны были деньги? Учитывая таланты женщины, она могла зарабатывать на чём угодно: стихах, песнях, игрой на инструментах. Но она подалась именно в служанки. Именно ему. И о боже, как удачно получилось, что его предыдущая личная служанка так внезапно ушла, словно исчезла. Без объяснений. Что бы проверить свои догадки юноша отправил запрос в информационную гильдию. Само собой с кругленькой суммой, с запросом о местонахождении пропащей служанки. И ответ был, мягко говоря, не удовлетворителен. Она пропала. Без следов. Её семья, с которой она по легенде покинула город и знать не знает её место нахождение. Как, собственно, и друзья. Совпадение? Нет. Точно не оно. Она постоянно с ним. Следит. Оценивает. Этот взгляд, смиряющий и оценивающий, Питер не спутает не с чем. Это слишком знакомо. Это слишком…постоянно. А эти хищные взгляды на его жениха и родителей? Едва ли тут дело в жалости к бедненькому отростку богатой семьи. Те взгляды слишком…не человеческие. И не понять, толи юношу держат за дурочка, выставляя всё на показ и не скрываясь, толи никто и не пытается ничего скрыть, так и говоря: «Смотри!». Будто невзначай, Паркер обвёл взглядом обманчиво человеческую фигуру Натальи. Она точно прислуживает…ему. В этом нет и грамма сомнений, но… Таких лучше держать близко. Максимально близко, заставив поверить, что он купился на этот спектакль. Всё для того, чтобы наблюдать за представление с первых мест.

🌘🌑🌒

За его спиной, в лёгкой полутьме кареты, мысли Натальи текли медленно и обстоятельно, как густое, старое вино. Она не суетилась, не перебирала варианты действий. Она оценивала. «Маленький хозяин, — думала она, следя, как тусклый свет из окна выхватывает бледную линию его щеки. — Совсем ещё птенчик, но уже не в гнезде. Тебя вытолкнули, и ты падаешь. Но падение — это тоже полёт, просто в непредсказуемом направлении. Интересно, куда приземлишься?» Её собственное «падение» в эту роль началось с плохо скрытой иронии. Когда Тони, наш Лорд, дал приказ внедриться в дом Паркеров, чтобы присматривать за омегой, она чуть не рассмеялась ему в лицо. Великая Чёрна Вдова, чьё имя когда-то заставляло трепетать целые города, чьи навыки были отточены в паутине дворцовых интриг и на полях тихих, эффективных войн — и вот она, горничная. Должна была вытирать пыль, поправлять занавески и гадать, не пришлёт ли Лорд ей на смену кого-то более подходящего для такой рутины. Может, «Проповедника», который обожал заплетать ситуации в такие сложные узлы, что и сам потом с трудом в них разбирался. Или молчаливого «Волка» — того и не заметишь, пока он не вырастет за твоей спиной, идеального для тени. Но всё изменилось, когда она увидела объект наблюдения вблизи. Не Питера Паркера, пешку в игре семейных амбиций. А просто мальчишку. Слишком взрослые, слишком знающие глаза на лице, которое ещё хранило следы мягкости. Шрамы. Они были глубже любых физических ранений, и проявлялись в той самой манере отводить взгляд, в привычке съёживаться от резких звуков, в том, как он иногда замирал, словно прислушиваясь к чему-то внутри себя, какой-то внутренней боли, не дававшей покоя. Он напомнил ей того трёхногого щенка, которого когда-то, в другой, почти стёртой жизни, дворовые мальчишки ради забавы пинками гоняли по двору её родового имения. Та же смесь страха и упрямства в глазах. Ту щенячью злость, что не находила выхода. Ту несправедливость, которая впивается в душу и остаётся там навсегда, как заноза. Привязанность считалась в её кругу смертельным грехом, слабостью, за которую могли убить. И всё же она подкралась. Не в момент опасности, а в тишине. В том, как он однажды, разбирая с ней старые фолианты в пыльной библиотеке, вдруг спросил, не глядя на неё, шёпотом, полным такого настоящего, неприкрытого отчаяния: «Наталья, а вам никогда не казалось, что мир — это большая, красивая машина, а ты в ней — лишняя шестерёнка, которую вот-вот выбросят?». А потом был вечер после одной из «встреч» с Блэком. Он вернулся не с гневом, не со слезами. Он просто вошёл в свою комнату, медленно сполз по стене на пол и уставился в пространство перед собой. Она вошла, чтобы зажечь свечи, и замерла. И вместо того, чтобы выйти, нарушив все каноны приличий и конспирации, она села рядом. На том же холодном полу. И молчала. Молчала, пока сумерки не превратились в ночь, а тени не стали густыми и плотными. Он тогда вздохнул — тяжёлый, сдавленный вздох, будто выпуская из себя что-то ядовитое — и сказал: «Спасибо». Не за чай, не за услугу. За молчание. За то, что она не лгала ему пустыми утешениями. Известие о Беках стало водоразделом. Она увидела в его глазах не панику, а холод. Тот самый расчётливый, цепкий холод, который появляется у загнанного зверя, когда он понимает, что отступать некуда. Тони велел ей наблюдать за артефактом, за потенциалом. Но потенциал обрёл лицо, имя и тихую, незаметную храбрость. И теперь, глядя на его ссутулившуюся спину, она думала не только о планах. Она думала о том, как этот хрупкий, искалеченный мир попытается сломать его окончательно. И мысль эта вызывала в ней не досаду агента, а нечто древнее и простое. Желание встать на пути. Желание закрыть его собой. «Но нет, — поправила себя она мысленно, глядя, как за окном проплывают тощие, обледеневшие кусты. — Не я одна. Мы не позволим. Им всем ты понравишься. «Учёный» в подвале, пропахшем травами и формалином, лихорадочно листает свои гримуары в поисках способа усилить твоё странное исцеление, превратить его из дара в оружие. Даже вечно скептичному «Командиру». Даже «Волку», который говорит меньше, чем стены его убежища. Потому что ты — не задание. Ты — обещание. Живое доказательство, что даже из грязи и страха может вырасти нечто… великолепное». Она поправила складки простого, тёмно-серого платья — идеальной униформы невидимки. Под мягкой шерстью у её бедра лежал узкий стилет, холодный и верный, как её прежняя жизнь. А в голове жила карта теней — сети призраков и пауков, сплетённой Тони. Сети, в центре которой теперь оказался этот юноша. Её верность, эта сложная, многослойная вещь, снова дала трещину. Большая часть, конечно, принадлежала Тони и той новой вечности, что он строил. Но уже значительный, тёплый и опасный кусок откололся и прилип к Питеру. К его тихому мужеству, к его невысказанным вопросам, к этой пугающей готовности увидеть правду, какой бы уродливой она ни была. Карета наклонилась, въезжая на длинную, усаженную голыми вязами аллею, ведущую к поместью Беков. Вдали уже угадывались чёрные, кованые ворота, похожие на раскрытую пасть. Питер вздрогнул, выпрямился, и его отражение в стекле стало вдруг чужим — гладким, пустым, непроницаемым, как маска профессионального скорбящего. «Смотри, как он хорошеет, — с горькой нежностью подумала Наталья. — Как учится скрывать. Они примут тебя, наш маленький принц из мира живых. Все наши призраки и монстры. Потому что в тебе есть та же искра, что и в нас — искра того, кого мир отверг, но кто отказался просто умереть. Ты выберешься. Или мы вытащим тебя. И я буду рядом. Не только чтобы выполнить приказ. Чтобы убедиться, что из этого падения всё-таки получится полёт. Она откинулась на спинку сиденья, позволив себе лёгкую, едва уловимую улыбку, которая не дотянулась до глаз. В ней не было ни жалости, ни сентиментальности. Была уверенность. Уверенность охотника, который знает, что его дичь уже в силках, и теперь осталось лишь проявить терпение. И тёплая, почти материнская гордость за того, кто, сам того не ведая, уже перестал быть дичью и стал…хозяином.

🌘🌑🌒

Карета остановилась на заросшем бурьяном круге перед главным входом. Тишина, воцарившаяся после стука колёс, была гнетущей. Не слышно было ни голосов слуг, ни лая собак, ни даже привычного шума ветра — он затихал, натыкаясь на эти непробиваемые стены. Дверцу открыл старый, сгорбленный кучер с лицом, напоминающим высохшую грушу. Его взгляд скользнул по Питеру с тупой, привычной покорностью, не выражая ни скорби, ни интереса. Питер вышел, поправляя сюртук, и на мгновение замер, вглядываясь в фасад. «Вот он, дом человека, за которого меня собирались продать. Дом, где росли те, кто породил Квентина. И теперь они там, внутри, холодные и тихие. Неужели это… справедливо?» Мысль пронеслась, обжигая, как удар током. Он тут же попытался задавить её, но она уже пустила корень. Справедливость. Месть. Право. Эти понятия начали терять чёткие очертания, расплываясь в серой мгле его нового понимания мира. Наталья вышла следом, неловко подобрав подол простого платья. Она стояла чуть позади и сбоку, как и полагалось служанке, но её присутствие было ощутимо, как щит за спиной. Она тоже изучала поместье, но её взгляд был иным — оценивающим, стратегическим. Она отмечала расположение окон, тенистые уголки двора, состояние запоров на массивной дубовой двери. «Три возможных пути отступления, если что. Северная стена слишком открыта. Западный флигель выглядит заброшенным — хорошее место, чтобы затеряться. Или устроить засаду». Для неё это был не дом скорби, а потенциальное поле боя. Дверь открылась беззвучно, на хорошо смазанных петлях. На пороге стоял дворецкий — высокий, тощий, с лицом, вырезанным из жёлтого воска. На нём был чёрный фрак, безупречно чистый, но поношенный на локтях. Его глаза, маленькие и глубоко посаженные, были сухими и пустыми. — Мистер Паркер, — произнёс он голосом, лишённым всяких интонаций, как заученную фразу. — Вас ожидают. Пожалуйте. Они вошли в холл. Воздух внутри был спёртым, холодным и пахнул затхлостью, лавандой для отпугивания моли и чем-то ещё — сладковатым, неприятным, едва уловимым. Интерьер был тяжёлым, напыщенным и безвкусным. Мраморный пол, тёмные дубовые панели на стенах, портреты хмурых предков в золочёных рамах, которые смотрели на входящего с немым укором. Но всю эту показную роскошь съедала плесень забвения. Скорбь в этом доме казалась не свежей раной, а давно загноившейся язвой. Их провели через множество мрачных комнат в небольшой кабинет. Здесь пахло сигарным дымом, коньяком и пылью. За массивным письменным столом, заваленным бумагами и пустыми бутылками, сидел Квентин Бек. Питер застыл на пороге. Он видел Квентина всего несколько раз — насильно весёлым, развязным, пропитанным самомнением и насыщенным противным одеколоном. Человек перед ним был тенью того Квентина. Одежда на нём была та же, дорогая, но мятая и засаленная. Волосы, обычно тщательно уложенные, висели грязными прядями. Лицо было опухшим, небритым, с красными, заплывшими глазами. Но самое страшное было в этих глазах. В них не было горя. Не было даже злости. В них горел голый, первобытный страх, смешанный с какой-то лихорадочной, параноидальной яростью. Он смотрел на Питер не как на жениха или гостя. Он смотрел на него как на причину. Как на вестника беды, пришедшего поглазеть на результат. — Ну вот, — хрипло произнёс Квентин, не вставая. Голос его скрипел, как несмазанная дверь. — Приехал. Принёсти соболезнования? Или пришёл убедиться, что они… что они действительно мертвы? Питер почувствовал, как по спине пробежал холодный пот. Каждая клетка его тела кричала, чтобы он развернулся и убежал. Но ноги будто вросли в пол. Он сделал шаг вперёд, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Квентин… Я… Мне очень жаль. Это ужасная трагедия. — Жаль?! — Квентин резко встал, опрокинув кресло. Он шагнул к Питеру, и тот почувствовал волну тяжёлого, перегаром пропахшего дыхания. — Тебе жаль? Ты, жалкая подстилка, который с самого начала смотрел на меня, как на говно на своём башмаке? Ты, которого притащили сюда, как мешок с костями, потому что твоя алчная семейка задыхается от долгов? Ты смеешь говорить «жаль»?! Он был близко. Очень близко. Питер отступил на шаг, натыкаясь на косяк двери. «Не трогай меня. Не смей трогать», — пронеслось в голове. Руки сами сжались в кулаки. В кармане сюртука он ощущал холодный контур перочинного ножа — не того, подаренного, а простого, хозяйственного, который сунул с собой наугад. Мысль о ноже была одновременно отталкивающей и успокаивающей. Наталья, стоявшая в тени за его спиной, не сделала ни движения, но её поза изменилась. Из смиренной она стала готовой, как пружина. Её глаза, обычно скрытые ресницами, теперь были широко открыты и изучали Квентина с холодной, хищной точностью. Она видела его шаткую стойку, трясущиеся руки, нескоординированные движения. «Он пьян. Или в ступоре. Или и то, и другое. Угрозы нет. Только шум. Но шум может перерасти… Нужно быть готовой». Её рука незаметно скользнула под складки платья, к гладкой рукояти стилета. — Я здесь не для ссор, Квентин, — тихо, но чётко сказал Питер. Внутри всё дрожало, но голос, к его удивлению, звучал твёрдо. — Я здесь, потому что так положено. И потому что, несмотря ни на что… это правильно. — Правильно? — Квентин фыркнул, и это прозвучало почти как рыдание. Он отвернулся, пошатываясь подошёл к боковому столику, налил себе из графина чего-то тёмного в стакан и залпом выпил. — Ничего уже неправильно. Ничего. Они… они даже не выглядели как люди. Как будто через них прошла… прошла молотилка. А потом что-то написано было. На стене. Кровью. Он обернулся к Питеру, и в его глазах вспыхнул дикий, нездоровый огонь. — Ты знаешь, что было написано? «За недостойного сына». Понимаешь? ЗА НЕДОСТОЙНОГО СЫНА! Это… это из-за меня! Или… — его взгляд снова впился в Питера, и в нём заплясала паранойя, — …или это было ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ мне? А? Чтобы я отступился? Отступился от чего? От тебя? Это ты, да? Твои тёмные делишки? Твоя семья, решившая избавиться от конкурентов? Бред. Чистейший, безумный бред. Но от него стало ещё страшнее. Потому что в этом бреде была жуткая доля правды, только повёрнутая не в ту сторону. На Питера накатила волна тошноты. Он представил эту сцену. Тёмную комнату. Иссиня-чёрные тени. И…Он, двигающегося в этих тенях с грацией и жестокостью древнего хищника, оставляющего послание не чернилами, а кровью. «За недостойного сына». Это было… это было чудовищно. Это было по-хозяйски. Как хозяин наказывает провинившегося пса, чтобы научить уму-разуму. — Ты сошёл с ума, — выдохнул Питер, и в его голосе прозвучала неподдельная, ледяная жалость. — Твои родители мертвы, а ты строишь теории. — Не смей говорить, что я сумасшедший! — завопил Квентин и швырнул в него пустым стаканом. Питер отпрыгнул, и хрусталь разбился о дверной косяк, осыпав его мелкими осколками. — Убирайся! Убирайся из моего дома! И знай, я всё узнаю! Я найду, кто это сделал! И когда найду… когда найду, я сяду в первом ряду, когда его будут вешать! А твоя семья следующая! Вы все потянетесь за ними, как вшивые щенята! Это была уже откровенная истерика. Дворецкий, стоявший у стены, не шелохнулся, лишь его веки дёрнулись. Он видел такие сцены, наверное, не раз. Питер понял, что оставаться дольше — бессмысленно и опасно. Он кивнул, больше самому себе, чем кому-то, и, не сказав больше ни слова, развернулся и вышел из кабинета. Шаги его по мраморному полу отдавались гулко, торопливо. Они молча сели в карету. Кучер, не дожидаясь приказа, тронул лошадей. Поместье Беков стало удаляться, превращаясь в угрюмое пятно на фоне серого неба. Внутри кареты повисло тяжёлое, густое молчание. Питер снова уставился в окно, но теперь он ничего не видел. Перед его глазами стояло лицо Квентина — искажённое страхом и ненавистью. И слова. «За недостойного сына». Ха. Какая ирония. И какое показательное выступление для одной единственной персоны. Он закрыл глаза, пытаясь загнать обратно ту ледяную, чёрную волну, что поднималась из глубин. Волну, которая была не только ужасом. В ней было… признание. Признание силы. Признание того, что кто-то сделал это для него. Ради него. Совершил немыслимое, словно вырвав страницу из самой жизни, потому что та страница была ему, Питеру, неприятна. Это было омерзительно. Непростительно. Так ведь?

🌘🌑🌒

Следующие дни текли медленно, как густой мёд, но без его сладости. Возвращение из дома Беков оставило в Питере странную пустоту — не облегчение, а скорее оцепенение после адреналина. Угрозы Квентина висели в воздухе неслышным гулом, но юноша почти не думал о них. Его мысли были заняты другим. Котёнок. Чёрный, с умными неоново-голубыми глазами — точь-в-точь как у него. Он появился в ту ночь после странного сна и с тех пор не покидал комнату. Питер назвал его Тенью — и не только из-за окраса. Котёнок двигался бесшумно, появлялся и исчезал так, будто растворялся в воздухе, и смотрел на мир с неподдельным, почти человеческим пониманием. Содержание Тени стало их маленькой, опасной игрой с Натальей. Служанка, обнаружив животное утром, лишь вскинула бровь, но не проронила ни слова. Вместо этого она принесла из кухни блюдечко для молока и кусок мягкой ткани для лежанки в укромном уголке за ширмой. «Он будет молчать, если вы будете осторожны, господин», — сказала она тихо, гладя Тень по спинке. Котёнок мурлыкал, выгибаясь под её пальцами. «И он умён. Умнее, чем кажется». Питер кивнул, не спрашивая, откуда она это знает. Он уже перестал задавать Наталье прямые вопросы. Их общение превратилось в своеобразный танец намёков и полуправд. Он знал, что она не та, за кого себя выдаёт. Она знала, что он это знает. И оба делали вид, что всё в порядке. Рутина стала его щитом. Утро начиналось с тихого мяуканья из-за ширмы. Питер, уже проснувшийся от собственных мыслей, подползал к лежанке и протягивал руку. Тень терся о его пальцы, а потом запрыгивал на кровать, усаживаясь у изголовья, и наблюдал, как юноша одевается. Затем — завтрак в комнате. Наталья приносила поднос, их взгляды встречались на долю секунды, и он видел в её глазах что-то вроде одобрения. Не за его поведение. За то, что он дышит. За то, что продолжает существовать. Да, странная причина, но по-другому это ни как и не опишешь. Иногда она незаметно оставляла на подносе что-то лишнее — кусочек сладкой выпечки, который он любил, или редкий в это время года фрукт. Мелкие знаки заботы, которые ни к чему не обязывали. Но если быть до конца честным с собой, эти признаки заботы вызывали…раздражение. После завтрака — прогулка по саду. Теперь уже не бесцельная, а с конкретной миссией: проверить, не оставил ли он новых «подарков». Но под белой ажурной скамейкой было пусто. Только иней, который теперь не вызывал прежнего ужаса, а казался просто красивым — холодным и хрупким. Питер иногда задерживался, смотря на голые ветви деревьев, и думал. Он копался в себе. Разбирал прошедшие события, как сложный механизм, пытаясь понять, где шестерёнка, а где пружина. Мать. Отец. Их холодный расчёт, их готовность продать его, как вещь. Это было понятно. Обидно, больно, но понятно. Они были продуктом своего мира. Мира, где чувства — роскошь, а дети — инвестиция. Квентин. Его отвратительный запах, пошлые взгляды, тупая самоуверенность. Он был жалок. Даже в своём горе он был жалок — не потому, что страдал, а потому что его страдание было таким же эгоистичным и гротескным, как и всё в нём. И его обвинения… «За недостойного сына». Питер закрывал глаза, и перед ним снова вставала картина, которую он сам себе дорисовал: тёмная комната, тишина, и Он, двигающийся в тенях с нечеловеческой грацией. Совершающий ужасное. И оставляющий послание не чернилами, а жизнью двух людей. И самое страшное было не в самом убийстве. А в мотиве. «Совсем скоро они будут умолять нас пощадить их». Слова из того странного сна, граничащего с явью, возвращались к нему снова и снова. И теперь, после смерти Беков, они обретали зловещий, конкретный вес. Он делал это для него. Ради него. Потому что они причинили Питеру боль? Потому что Квентин был ему отвратителен? Потому что он составлял конкуренцию? Это была не защита. Это было присвоение. Заявление о праве собственности, написанное кровью. Питер сжимал кулаки в бессильной ярости. Он должен был испытывать ужас. Отвращение. Страх перед таким чудовищным, бесчеловечным проявлением… чего? Внимания? Заботы? Но кроме страха, глубоко внутри, в самом тёмном уголке души, который он боялся признать, теплилось что-то иное. Что-то тёплое и липкое, как смола. Признание. Признание того, что кто-то — пусть монстр, пусть нежить, пусть воплощение всего иррационального и пугающего — увидел его боль. И не просто увидел, а действовал. С жестокостью и окончательностью, не оставляющей места для сомнений. Это пугало его больше всего. Не Старк. А его собственная реакция. Отсутствие чистого, неразбавленного ужаса. Наличие этой тёплой, греющей изнутри искорки, которая говорила: «Ты не один. Кто-то сжёг для тебя целый мир, и ему было не жаль». Он ненавидел эту искорку. Презирал всем своим естеством. Эти действия — это чистое собственничество. Наглядное доказательство принадлежности. Напротив, взбудораженные эмоции глушились мыслями о котёнке с переломанной шеей, о хрусте костей под тонкими, нежными пальцами матери. О беспомощности. О том, что его снова втянули в игру, правила которой он не знал, и сделали его соучастником, даже не спросив. Вернувшись в комнату, он находил Тень свернувшимся клубочком на его подушке. Котёнок открывал один голубой глаз, смотрел на него оценивающе, а потом подставлял пузико для почесывания. И Питер садился на край кровати, запускал пальцы в мягкую шёрстку и чувствовал, как напряжённые узлы в плечах понемногу расслаблялись. Тень был живым напоминанием. О смерти. О воскрешении. О силе, которая могла и забрать, и вернуть по своей прихоти. И в то же время — он был просто котёнком. Тёплым, мурлыкающим существом, которое искало ласки. Однажды днём, когда Питер сидел у камина с книгой, а Тень играл с кисточкой от его халата, в дверь постучали. Не три вежливых стука Натальи, а резкий, нетерпеливый удар. Сердце Питера упало. Он метнул взгляд на котёнка. Тень уже исчез — будто его и не было. За секунду до того, как дверь открылась, юноша увидел лишь мелькнувший чёрный хвост за спинкой кровати. Вошел Ричард Паркер. Отец редко посещал его комнату. Его присутствие всегда означало что-то неприятное. - Питер. — сказал он сухо, окидывая комнату беглым, безразличным взглядом. - Вечером будут гости. Твоя мать хочет, чтобы ты присутствовал. Приведи себя в порядок. И… - Он поморщился, понюхав воздух - Здесь странно пахнет. Скажи служанке, чтобы лучше проветривала комнату. - Да, отец. — автоматически ответил Питер, не поднимая глаз от книги, невольно задаваясь вопросом, о каком запахе говорить отец. Ричард постоял ещё мгновение, словно ожидая чего-то — протеста, вопроса, эмоции. Не дождавшись, фыркнул и вышел, громко захлопнув дверь. Питер выдохнул, когда шаги затихли. Он отложил книгу и подошёл к кровати. - Ты здесь? Из складок тёмной ткани выскользнула маленькая чёрная мордочка. Голубые глаза смотрели на него с пониманием, которого не должно быть у животного. Питер протянул руку, и Тень ткнулся ему в ладонь холодным носиком. Юноша задумчиво прошептал: – Запах? Котёнок лишь мурлыкнул в ответ и потёрся щекой о его пальцы. Вечер прошёл в привычном аду светской учтивости. Питер сидел, улыбался, кивал, отвечал односложно, пока его мысли витали далеко — в комнате с котёнком, в лесу с ожившим лордом. Гости говорили о выгодных сделках, о политике, о смерти Беков — с придыханием и скрытым любопытством. Питер чувствовал на себе взгляды: сочувственные, оценивающие, жаждущие сплетен. Он был экзотическим животным в клетке — помолвленным омегой из скандальной семьи, почти жертвой трагедии, которая коснулась его жениха. Он выдержал это. Как всегда. Поздно ночью, вернувшись в свою комнату, он сбросил с себя тугой жакет и с наслаждением потянулся. Тень вылез из своего укрытия и, выгнув спинку, потянулся вместе с ним. Наталья, помогавшая ему раздеться, молча собрала одежду. На прощание она задержала взгляд на спящем уже на кровати котёнке. - Он приносит вам покой. — сказала она негромко. Это был не вопрос. Питер кивнул, глядя в огонь камина. - Да. Удовлетворённо кивнув, она сделала лёгкий, почти незаметный поклон. - Приятных снов. Когда дверь закрылась, Питер лёг в постель. Тень устроился у него в ногах, тёплый и тяжёлый комочек. Он лежал в темноте и слушал тихое мурлыканье. И снова копался в себе. Что дальше? Мать и отец что-то затевают. Смерть Беков что-то изменила в расстановке сил. Квентин сломлен, но опасен в своём безумии. А Он… Он где-то там. Ждёт. Присылает котят и кинжалы. Оставляет послания кровью. И я… Я что чувствую? Он думал о беспомощности, которая медленно, словно ржавчина, начала сменяться чем-то другим. Не силой. Ещё нет. Но… возможностью. Возможностью наблюдать. Возможностью видеть игру со стороны, зная, что у него теперь есть… нет. Эти мысли слишком…опасны. Он подарил ему Тень. Не просто питомца. Напоминание. «Я могу дать жизнь. И я могу её забрать. И для тебя я сделаю и то, и другое». Или Паркер уже сам надумывает смысл?.. Питер повернулся на бок и протянул руку, нащупывая в темноте мягкую шерсть. - Ты же вернешься, да? — прошептал он в пустоту. - Если что… ты вернешься? Котёнок ответил лишь тихим мурлыканьем, но Питеру показалось, что в нём была обещание. Или предупреждение. Он закрыл глаза. Завтра будет новый день. Новая рутина. Новые мысли, которые будут грызть его изнутри. Но сейчас, с тёплым комочком у ног и с тлеющей в груди опасной, запретной искоркой чего-то, что могло быть надеждой, он мог просто лежать и слушать тишину. Она больше не была пугающей. Она была полной ожидания.