Шутка

Скорые прикосновения сводят с ума: в них не находится ни грамма упорядоченности, они попеременно возникают абсолютно везде, не позволяя предугадать ровным счëтом ничего. Одежда, кажется, спасает его от вездесущих рук всë меньше, только доставляя неудобства, а руки только смелеют, добираясь даже до задницы. Блядство. Джон крепко хватается за чужую одежду, натягивая еë в предупреждающем жесте, который должен был сообщить Ло, что с этим пора заканчивать. Шутки шутками, а гению становится слишком жарко, даже несмотря на то, что в лаборатории тепло только за счëт работающей печки и постепенно потухающего факела. Биолюминисценция в этом мире встречается настолько часто, что в лесу светло даже ночью: мягкий свет, переливаясь оттенками зелëного и сине-голубого, заливает всю лабораторию. Цепляя стол и слишком близко стоящих к нему мироходцев, он окрашивает даже всю белую одежду в холодный морской цвет. — Не шутится? — воин хмыкает, бëдрами прижимая трикстера к столу. Намеренно дышит в чужое ухо, заставляет негодовать, почти шипеть. Жмурясь до точек перед глазами, Харрис чувствует, как по коже проходится влажный язык, оставляя холодную линию за собой, и это всë, что он понимает сейчас на сто процентов: слишком жарко, слишком непривычно, слишком много всего. Контраст выбивает из колеи ещë сильнее, и Джон кривится, отворачиваясь в сторону от Ло, чтобы тот не видел его лица. Хочется либо врезать, либо сжаться ещë сильнее, почти исчезнуть; учëный затрудняется принять решение, когда всë пространство вокруг заполняет лишь его альтер-эго. Чëртов уверенный в себе идиот. Он действительно поменялся. Лололошка не сдерживает удовлетворëнную улыбку, наблюдая за тем, как учëный резким движением отворачивается. Такие близкие, живые эмоции, кажется, протяни руку, и можно рассмотреть их поближе... Вместо этого герой пользуется возможностью, оставляя целых два поцелуя на открывшейся шее, и Джон от неожиданности тянет чужую одежду. Приняв это за хороший знак, Ло экспериментирует с новым действием, прижимаясь губами к оголëнной коже. Нервный смешок прерывается всхлипом, когда чужие зубы смыкаются на шее, оставляя лëгкий след на светлой коже. Регенерация, вероятнее всего, избавит Харриса от синих полос уже через пару часов, но Лололошка совсем не жалеет об этом. В попытках отодвинуться учёный почти садится на лабораторный стол, и Ло одним слитным движением подбирает его под бëдра, чтобы усадить на твëрдую поверхность окончательно. Отлично, теперь Джон имеет все шансы запустить в обнаглевшего альтер-эго чем-нибудь убойным из колб рядом. Он сможет дотянуться до них.. Если в нужный момент вообще вспомнит, что у него есть такая возможность. А ведь всë начиналось с обычной шутки. Обычной, конечно, в стиле Джона: он был обязан хоть раз за всю жизнь шлëпнуть своего альтер-эго, а после просто отказывался верить, что может получить в ответ. Теперь, открывая рот в немом стоне, Харрис цепляется за чужой шарф и в неясном порыве тянет синюю ткань на себя. Лололошка чувствует, как сердце делает кульбит, когда его хозяин получает ответ на свои действия, пусть даже такой незначительный: это мягко, это гораздо приятнее, чем просыпаться под тяжёлым двойником, но зато вместе, это приятнее шелеста спокойной листвы и сладких плодов собственных усилий. Волосы трикстера еле достают до шеи, щекочут, словно дразня, несмотря на то, что Джон не может даже помыслить об этом. Кажется, он совсем теряется в полноте ощущений, в замолчавших, словно рыбы, мыслях, в этой несчастной лаборатории, на крепком столе из тёмно-синего дерева. Освободив одну из рук от обтянутого белыми брюками бедра, Ло в качестве кроткой ласки сквозь одежду очерчивает пальцами линию позвоночника. Мироходца будто вот-вот разорвëт от противоречивых чувств: хочется всего и сразу, хочется мягкости и жëсткости, хочется прикоснуться к себе, не оставлять без прикосновений альтер-эго, хочется... Джон дëргается от холодных пальцев, пробравшихся под кофту к животу. Уверенные движения неторопливо скользят до поясницы, то поднимаясь выше, то ниже; Харрис не знает, что хуже, но любые действия будоражат своей непривычностью, заставляют нервно выкручивать ткань шарфа, натягивать его на чужой шее, вырывать из мучителя сиплые вздохи. В один момент Ло не выдерживает, срывая с себя клетчатую ткань и переключаясь на одежду Харриса: почти вслепую он находит пуговицы светло-серого жабо, легко преодолевая очередное препятствие и пытаясь стянуть серую ткань вместе с плащом поверх. Кривясь потугам воина, Джон использует желанную передышку для того, чтобы подумать хоть мгновение. — Что, совсем никак? — свистящий, язвительный полушёпот учёного заставляет Лололошку только кусать губы от старания. Эти два слоя ткани как будто были сделаны специально для того, чтобы заставлять его страдать! Взгляд скользит по чужим плечам, стараясь понять, что мешает снять часть одежды, и герой вдруг замечает пару тонких креплений между тканью рубашки и жабо. Так вот почему плащ так хорошо держится на Джоне, даже когда тот скачет по всей лаборатории... Когда с верхней одеждой оказывается покончено, мироходец цепляет еле заметную улыбку на лицо, поймав взгляд Харриса, и щурится. Он умеет разгадывать загадки. — У тебя поэтому никого не было, да? Всех отпугивала не эксцентричность, а три слоя одежды? — воин посылает трикстеру весёлый смешок, когда тот в нервном возмущении вскидывается. Одна из рук слитным движением пробирается под ткань брюк, опережая ещё живые мысли, пальцами цепляя ягодицы, посылая по спине толпы мурашек. Сердце падает куда-то в желудок, и Джон будто слышит, как оно звонко ударяется о другие органы. Продолжает судорожно биться, метаться внутри, кричать, кричать, кричать… Ледяная лавина принимает гения в свои объятья, сковывает движения вечной мерзлотой. Резкие, отрывистые вздохи еле помогают взять себя в руки. В дрожащие, отвратительно бесполезные, сжатые до боли в кулаки руки. — Только попробуй, болван, — через силу шипит Джон, не на шутку поддаваясь нервам, — ещë немного и я окачу тебя суперкислотой. — Харрис, будто в подтверждение своих слов, отпускает часть чужой одежды и порывается протянуть руку дальше по столу. Лололошка замирает, поднимая на гения выразительный взгляд. Накрывает спину высвобожденной из-под рубашки ладонью, чувствуя, как под тонкой тканью напрягаются мышцы. На этот раз не хочется угрожать в ответ, язвить; атмосфера кажется неподходящей под их обычные перепалки, звенящей, как тишина перед боем, мутной, беспокойной, удушающей, как непроветренная комната. Ло посещают смешанные эмоции, но главной в них оказывается не недоумение, не злость или страх. Он чувствует чужое напряжение кончиками пальцев, беснованиями пустотной магии. — Паникёр.