безусловно любить

В этом большом, откровенно сверкающем, богатом доме были высокие потолки. Обширные комнаты всегда оставались озарены искусственным светом множественных ламп: даже ночью небольшие угловые светильники освещали дорогу тому или иному припозднившемуся с отходом ко сну обитателю. Прежде Вай казалось, что ей, привыкшей к крошечным тёмным каморкам в грязных переулках, ни за что не прижиться в подобном месте – и в первые дни, или, быть может, даже недели, она оставалась при своём мнении, пусть и редко озвучивала его вслух. К чему огорчать Кейтлин, бывшую непосредственной хозяйкой этого, безусловно, великолепного в своем убранстве, но кажущегося таким чужим дома? Она бы хотела, чтобы Вай было комфортно рядом с ней, комфортно в её доме. Хотела, чтобы Вай могла жить в нормальных, человеческих условиях, в месте, где всё адаптировано под её малейшие нужды. Хотела, чтобы та, кому безоговорочно и безапелляционно принадлежало её сердце, могла наслаждаться своей жизнью, имея под рукой все необходимые для того удобства. Вай понимала это и, конечно же, безумно ценила. Принимала с благодарностью, безмолвно отплачивая девушке всем своим теплом и чувственностью, на какие только была способна. Всегда с безусловным принятием раскрывала свои объятия, готовая в любую минуту поймать летящую с ног от усталости Кейт. Не говорила ничего, что могло бы подтвердить для кого-либо её ощущение отчужденности, неправильности её же нахождения в этом доме, однако Кейтлин, обладающая достаточной внимательностью и чуткостью, всё же улавливала мелкие сигналы. Действительно мелкие – вроде усталого, хмурого взгляда, обращенного на белоснежный потолок в гостиной, до которой первые дни Вай добиралась с невероятным трудом, путаясь в многочисленных однотипных в своей нарочитой идеальности коридорах. Зачастую Кейтлин приходилось просить кого-либо из прислуги провожать девушку в тот или иной конец дома, если сама она не могла сделать этого лично. Такое, впрочем, бывало редкостью – Вай предпочитала находиться вне особняка, если в нём не было Кейт. В такие моменты он казался ей особенным большим, пустым и чуждым, а потому прогулка по окрестностям выглядела наиболее привлекательно. Вай искренне полагала, что ей не светит стать неотъемлемой частью этого дома – не гостьей, а законным его жителем. Думала, что сможет находиться здесь, не испытывая раздражения, лишь рядом с Кейтлин, чьё присутствие напрочь отгоняло весь дискомфорт. Думала об этом великое множество раз – но ничего не делала, продолжая мирно плыть по течению, что, вообще-то, совершенно ей несвойственно. И всё же со временем, вопреки собственным суждениям и к искренней, не передаваемой словами радости Кейтлин, Вай, наконец, «прижилась». Теперь она периодически блуждала по бесконечным коридорам, не утруждая ни себя, ни Кейт неловкими просьбами провести её до гостиной, общего зала или кухни, рассматривала свободные и нет комнаты, запоминая, на всякий случай, их расположение – и Кейтлин незаметно улыбалась, наблюдая, как её родной дом пусть понемногу, постепенно, но становится домой и для Вай. Хотя он, конечно, в какой-то степени навсегда останется для неё чужим. Понадобились не то что недели – месяцы для того, чтобы их совместная жизнь хоть немного приблизилась к привычному для человечества пониманию семьи и семейного быта. Целые месяцы для того, чтобы Кейтлин, открывая поутру глаза, не распахивала их в сонливом удивлении, рассматривая дремлющую на второй половине кровати девушку, лицо которой навеки отпечаталось в памяти, приятным наваждением успокаивая в моменты тревоги и боли. Для того, чтобы привыкнуть к порой странным и непонятым бытовым привычкам друг друга, разным режимам сна и связанным с ними проблемами, к разным предпочтениям во всём, в том числе и еде… В конце концов для того, чтобы Вай не стремилась остаться сидеть или стоять, как штык, у дверей ванной комнаты, тем самым охраняя, как верный пёс, принимающую вечерний душ Кейтлин. Да, минули месяцы, прошедшие в постоянных удивительных и не очень открытиях, касающихся непосредственно бытовой стороны личной жизни каждой из них. Теперь же Вай, стоя у приоткрытого окна, вполне расслабленно, с задумчивым интересом рассматривает вид покрытого навеянным ночью спокойствием Пилтовера, что дарил собою желанное, невероятно ценное после очередного излишне растянутого, душного дня умиротворение. Периодически она скорее по привычке, чем из реальной необходимости, без какого-либо напряжения вслушивается в далёкие, приглушенные звуки воды, бьющейся о кафель, выложенный в ближайшей к спальне ванной комнате, в коей двадцатью минутами ранее заперлась Кейтлин, вернувшись с дежурства. – Успела заскучать? – Вай оборачивается, мгновенно среагировав на ставший почти родным голос, в интонации которого угадывалась весёлая, до дурмана очаровательная улыбка. И точно – минутой ранее вспоминаемая ею Кейтлин действительно с неприкрытой радостью улыбается, стоя на пороге спальни. Вай безотрывно смотрит на неё, с растекающимся в груди удовлетворением отмечая, что девушка пред нею более не выглядит до ужаса изможденной, какой та казалась – и была – последние дни, и от того губы Вай сами собой растягиваются в ответной улыбке – искренней и светлой. Кейтлин опирается ладонью на дверной косяк, в то же время другой поправляя тёмно-синий шёлковый халатик, то и дело медленно сползающий с одного плеча. Влажные волосы, обмытые множеством вкусно пахнущих средств, слабыми волнами ложатся на плечи, наверняка щекоча шею, чем вызывают у Вай непреодолимое желание зарыться в них лицом и вдохнуть этот нестерпимо желанный, самый сладкий, самый любимый аромат на свете полной грудью, более не стискиваемой пыльными бинтами и глубокой душевной болью. Вай не отрывает взора, явно готовая вот-вот сделать шаг навстречу. Кейтлин с лёгкостью ловит ход её мыслей, пересекаясь взглядом с затуманенными неприкрытой нежностью глазами. Улыбается чуть шире, шагнув вперёд, и тут же угождает в объятия возлюбленной. Сразу подаётся ближе, прильнув, и рефлекторно, по привычке сгибает правую ногу в колене, сокращая не слишком существенную, но ощутимую разницу в их росте. Вай, пользуясь моментом, проводит носом по открытой шее, от чего Кейт раздается кратким, чуть слышным смешком – щекотно, но приятно. Такая домашняя, парой минут ранее вышедшая из душа, Кейтлин совсем не напоминает собою известного всем и каждому лидера дома Кирамман, чья выверенная походка и отрывистый, приказной тон порой порождали искренний страх в глазах тех, кому не посчастливилось оказаться пред её разгневанным ликом. Ныне она предстаёт совсем другой: искренней, открытой, настоящей. Она обнимает с ненавязчивой лаской, тихонько поглаживая Вай по плечам, касается губами её виска, перебирает растрепанные после относительно недавнего похода в ванную волосы... Кейтлин не скрывает своих чувств, не желая более утаивать не только собственную боль, но и нежность, признательность, очаровательный в своей искренности трепет; желание, в конце концов – желание любить, отдаваясь той, что любима ею, и желание самой быть любимой, быть ценной, важной, значимой в жизни Вай, в данный момент медленно, будто задумчиво поглаживающей её по спине, кончиками пальцев рисуя незримые полосы. Вай, чью жизнь ныне освещал яркий и тёплый лучик света, имя которому Кейтлин Кирамман, в свою очередь также делилась с нею своим собственным теплом, отдавая и получая взамен, открывая свою душу настежь и позволяя Кейт, как самой желанной гостье, с присущей той пристальностью взглянуть на всю её подноготную. Она раскрывает перед Кейтлин всю свою невзрачную, как казалось самой Вай, суть. Не утаивает десятки образных косых пней, подразумевающих под собой препятствия, возникшие на её жизненном пути; не прячет в настрадавшемся сердце все горести и страхи, без опаски и недоверия давая волю забраться в него и рассмотреть каждую маленькую фобию, каждое травмирующее событие, каждое резкое слово или удар, засевшее глубоко внутри. Открывается, совсем не помышляя мыслями об отступлении, не испытывая желания закрыться, вновь спрятаться за маской тёмного безразличия. Вай едва ли надеялась, едва ли верила в принятие собственной гнилой, по её мнению, души. Последние надежды и попытки в веру казались безвозвратно утраченными – и утраченными давным-давно. Но, вопреки всему, Кейтлин приняла её. Со временем, после множества тяжких испытаний и до боли колких расставаний, но приняла, не раздумывая над иным вариантом развития событий. Кейт не могла и думать отказаться от той, кто стала своеобразной частью её самой, а вместе с тем – частью чего-то нового. Особенно важного, цельного и крепкого. Стабильного. – Успела, Кексик, – Вай заговорщицки шепчет ей это прямо в приоткрытые губы, слегка отстранившись, но по-прежнему придерживая девушку за талию, – ты даже представить себе не можешь, как сильно я успела заскучать по тебе. Новый смешок, означавший нечто вроде «не могу, конечно» быстро сменяется покатым вздохом, с коим Кейтлин оплетает талию Вай, тогда как та принимается покрывать её лицо короткими, невинными и скромными поцелуями: щеки, скулы, виски, лоб... Ладони, в свою очередь, уверенно скользят по плечам, по волосам, разглаживая стремительно высыхающие пряди – обыкновенно Кейт укладывает их, не позволяя влаге превратить прямую, как она сама, причёску в забавное слегка волнистое нечто. Однако сегодня, похоже, придётся сделать некоторые исключения из правил. – Хм. А Кейтлин, кажется, совсем об этом не думает. Мысли её заняты лишь глазами напротив, что прежде были полны лишь яростного бессилия – сейчас они прямо-таки блестят от немого, невысказанного восторга, светлой, чистой радости, что переполняет душу их обладательницы. Или, быть может, это свет роскошной лампы на потолке так странно, по-особенному падает? Волосы Вай, по обыкновению растрепанные, навязчиво лезут в глаза. Хотя ей, похоже, это никак не мешает: девушку в большей мере интересовали волосы Кейт, нежели собственные, и ту это отчего-то позабавило. Кейтлин опускает ладонь на чужой затылок, заботливо приглаживая нечто, что с натяжкой можно было бы назвать прической. Вай улыбается, тихонько целуя её за ухом, – Кейтлин не видит этого, но чувствует, как тонкие губы, задетые шрамом, дрогнули, растягиваясь в пусть и слабой, но определенно довольной улыбке. Могла ли она представить, что девушка, волей случая вытащенная ею из затхлой тюрьмы, станет той, от чьего задумчивого, влюбленного взгляда её же сердце будет восторженно трепетать, вынуждая тянуться к той всем своим существом? Могла ли подумать, что им обеим предстоит длинный, тяжелый, моментами болезненный путь, сплетенный из множества потерь, страха, что берет верх над разумом, искренних, горьких слез и нечто большего, что позволяет держаться на плаву? О, конечно же нет. Никто, абсолютно никто не представлял себе всех масштабов грядущих перемен. Никто не знал, кому предстоит справиться, а кому затеряться в мрачном холоде бесконечного космоса, развевающего их душу. Кейтлин думает, что у них с Вай изначально был шанс – эдакая соломинка для утопающего, что должен принять волевое решение и понять, хвататься ему за неё или нет. Утопающих было двое – и обе схватились за одну и ту же соломинку, спасаясь вместе, держась друг друга, друг за друга. Это оказалось самым верным решением – не тонуть, а поймать руку близкого. Не сдаваться, а продолжать бороться. Пройдя вместе этот тернистый, испытывающий на прочность путь, они стали друг для друга безусловной опорой, верным плечом, уверенными руками, всегда готовыми поймать, поддержать, помочь при необходимости. Стали всесильным оплотом верности, преданности и откровенности, самых честных, неприкрытых чувств… И теперь, вероятно, им и вправду светит счастливое будущее. Вместе, а не порознь. То, что чувствует Кейтлин, глядя на Вай, неизменно оказывающуюся рядом всякий раз, когда Кейт нужна её компания, на живую и здоровую, целую и невредимую Вай, которая шепчет ей на ухо какие-то забавные и пустяковые милости, можно, наверное, назвать непоколебимым спокойствием, плотно переплетенным с уверенностью. Юная мисс Кирамман совершила за свою жизнь множество ошибок, некоторые из которых с легкостью можно назвать непростительными. Промах за промахом, оступка за оступкой – с каждым разом ошибаться становится всё менее больно, менее страшно; однако потеря Вай – случайная или неизбежно необходимая – стала бы самой большой, и, пожалуй, самой болезненной ошибкой в жизни Кейтлин. Жуткой, влекущей за собой необратимые последствия ошибкой. И теперь, когда Вай перехватывает её приоткрывшиеся в невысказанном признании губы, Кейтлин думает, что никогда, никогда, чёрт возьми, не оставит её. И – она уверена – Вай сделает для неё тоже самое, и даже больше. Не оставит. Останется. Будет... рядом. Вай слабо усмехается, всем своим нутром ощущая суть не произнесенных, молчаливо повисших в воздухе слов. Она успевает пробормотать тихое, едва слышное «знаю, Кейт», прежде чем их губы, наконец, сливаются в долгом, тягучем, как сама карамель, поцелуе – привычном, но по-прежнему отчего-то волнительном. Не отрываясь от тонких, но мягких и тёплых губ, Вай с нарочитой осторожностью проводит кончиками пальцев по бледной коже чужого плеча. Медлит, не находя на ней привычной тонкой лямки бюстгальтера, спускается к спине, проводя ладонью по дорогой ткани, то и дело норовящую сползти с тела. Её губы соскальзывают ниже: покрывают легкими поцелуями оголенную шею, выпирающие ключицы, переходят на плечи, мажущими и влажными прикосновениями прокладывая к ним дорожку. Пальцы невесомо касаются тёплой, почти горячей от внутреннего жара кожи, касаясь едва заметных шрамов – тонких, маленьких, совсем не выдающихся... Кейтлин жмурится, посмеиваясь, когда жгучее дыхание трогает её ушко, вливая в него десятки комплиментов, чем пробирает до мурашек. Она делает шаг назад, отступая ближе к кровати; тянет за собою Вай, забираясь на постель с ногами. Вай покорно следует за ней, стремясь догнать Кейт новыми касаниями. Кейтлин хотелось трогать – всю, и она совсем не возражала; напротив, отвечала взаимной лаской. В обнимку они падают на чистое, пахнущее чем-то особенным постельное белье – объятия плавно перетекают в шуточную борьбу в попытках перехватить своими губами чужие и задержать поцелуй чуть-чуть подольше, углубить его. Вай это удается первой: язык очерчивает контур губ, тут же разомкнувшихся под её напором, касается кромки зубов, скользнув внутрь, тогда как руки уверенно прижимают к себе податливое, расслабленное в них тело Кейтлин. Та, в свою очередь, тоже едва ли медлит: оглаживает чужую поясницу, трогает подтянутый живот, проводит кончиками пальцев по талии, легонько царапая кожу… Мгновения сплетаются между собой, незаметно превращаясь в минуты, тянущиеся, подобно клейкой, плавленной резине. Обе успевают потерять счёт времени к моменту, когда Кейтлин с осторожностью отстраняется и тут же расслабленно откидывается на подушки, произвольно уложенные у изголовья кровати. Вай снова следует за ней – пальцами дотягивается до тонкого пояска, аккуратно завязанного в бант на талии девушки, и торопливо, пусть и бережно, принимается его развязывать, сталкиваясь пальцами с помогающей ей Кейт. Вскоре тонкая ткань не без её помощи окончательно соскальзывает с плеч, опадая, подобно осенней листве, подле ног Кейтлин, укрывая собою крепкие бедра и острые коленки. Кожи на обнажившихся участках тела в мгновенье касается ласковый ветерок, дунувший из щели по-прежнему приоткрытого окна. Вай оборачивается, с лёгким подозрением глядя в его сторону, совсем не иронично задумавшись на тему того, стоит ли закрывать его полностью. Ветер дул еле-еле, оставаясь теплым, даже, наверное, слишком, но... Кейт берет её за подбородок, с мягкой настойчивостью поворачивая обратно к себе. «Не нужно», – шепчет она, и Вай с незаметным кивком вновь врезается в её губы своими, подаваясь всё ближе, пусть их тела уже и без того практически переплетаются в единое целое. Кейт, увлекшись, незаметно запускает руки под плотный, утягивающий спортивный топ, что давным-давно сменил собою неизменные прежде бинты. Проводит по груди, неизбежно задевая соски, от чего Вай рвано вздыхает, бормоча что-то прямо в поцелуй. Долго она не выдерживает – отстраняется в моменте, на ходу подцепляя края прилегающей к телу ткани, и одним рывком снимает топ через голову. Последнюю неделю-две – кажется – их близость, не столь интимная, сколь простая, обыкновенная, к коим относятся полюбовные объятия и краткие поцелуи в лоб перед сном, свелась едва ли не к нулю. Кейтлин брала на себя слишком – слишком – много всего, чтобы в действительности справляться с каждый свалившейся на её разгоряченную голову задачей. Перехватывала чужие, относительно мелочные задания, облегчая жизнь подчиненным, но усложняя её себе же. Разговоров на эту тему, неизбежно начинаемых Вай, становилось всё больше, а ситуация не менялась – Кейт по-прежнему постепенно доводила себя до ранней седины и нервного истощения. Если бы Вай не дожидалась её, привалившись спиною к ближайшей к парадному входу стене, а то и вовсе отправлялась на поиски своей благоверной, то посмела бы предположить, что её обожаемый Кексик попросту ночует на работе. Кейтлин появлялась на пороге дома Кирамман в лучшем случае к ночи, а то и вовсе глубоко за полночь – пыльная, вымученная, бесконечно уставшая. Заходила в дом с гордо поднятой головой, словно подчинённые сопровождали её до самого порога, но стоило двери с грохотом закрыться, как невозмутимое выражение лица мгновенно менялось: уголки губ опускались, дрогнув, а взгляд темнел от накатившей разом усталости. Её раз за разом спасала Вай: отводила в ванную, помогала избавиться от многослойной тёмно-синей формы, подбирала комфортную температуру воды, а после, выслушав неизменные заверения Кейтлин, что уж с приёмом душа она точно справится самостоятельно, выходила, дабы расстелить постель, которую сама же и застилала – Кейт всегда просыпается раньше неё. Приносила в комнату ужин, а после, дождавшись, пока девушка переоденется в пижаму, кормила её, либо же молча, с нарочитым интересом рассматривая потолки и стены, коротала время, пока та самостоятельно расправлялась с едой, попутно – если на то оставались силы – рассказывая о каком-нибудь происшествии минувшего дня, не прекращая лениво жевать. После – щелчок выключателя на ажурной лампе, шелест одеяла и поправляемых подушек, тихие, произнесенные шёпотом пожелания спокойной ночи и тепло чужого тела. Не проходило и десяти минут, как дыхание Кейтлин затихало, выравнивалось, а её крепкая хватка на теле Вай ослабевала – девушка мирно засыпала, отключая своё сознание от тягот и забот реального мира. В такие моменты Вай немного меняла своё положение, приобнимая не столь крепко, как ранее, но более нежно, бережно. Поправляла одеяло, сползшее с плеча Кейтлин, с превеликой осторожностью убирала упавшие на лицо тонкие тёмные прядки... Смотрела на тонкий луч лунного света, пробивающегося в щель между занавесками, и молчаливо, глубоко в своих мыслях молила всех существующих и нет богов, каких только знала, чтобы у Кейт, её дорогой, драгоценной Кейт выдалось хотя бы несколько свободных дней. Чтобы она, в конце концов, перестала брать на себя лишнее. И кажется, что они наконец-то её услышали: сегодняшний день, по рассказам Кейтлин, выдался на редкость мирным и даже, можно сказать, спокойным… Если хоть один день в нынешнем Пилтовере вообще можно назвать спокойным, учитывая вполне очевидные последствия минувших раздоров. Рабочий день прошел в рамках светлого кабинета и ограничился скучной и нудной бумажной волокитой – ничего особенного или выматывающего. Теперь, в данную минуту Кейтлин безо всякого намека на задумчивость, тревогу или напряжение расслабленно плавится в руках девушки, её доверие к которой велико настолько, что при необходимости она, пожалуй, без раздумий отдала бы за неё – или ей – свою жизнь. Кейтлин, по её честному и нескромному мнению, находится в самых надежных руках, какие только можно себе представить, и не забивает свою излишне разумную голову тем, чем не следует, не растрачивает торопливо утекающие сквозь веки толики сил. Она, наконец, даёт себе по-настоящему отдохнуть. С губ прикосновения незаметно спускаются обратно к шее – чуть влажные, значительно более ощутимые, пусть и не оставляющие после себя никаких следов, что могли бы «испортить» чистоту и свежесть светлой, ровной и мягкой кожи. Вай целует тело возлюбленной с некоторым трепетом, затаенным восхищением, склоняясь над ней, перед ней, словно та являлась недостижимым идолом. Целует, преподнося свои чувства в низменной, но от того не менее приятной манере – на физическом, телесном уровне. Кейтлин, в свою очередь, едва ли не плавится от тёплого удовольствия, струящегося по телу. Она беспрерывно вздыхает с каждым новым осторожным поцелуем – снова за ушком, после – чуть ниже, там, где под тронутыми шрамом губами размеренно бился пульс. Далее – плечо, красивая ямочка под выраженной ключицей, зона декольте. Всё в Кейтлин оставалось прекрасным, совершенным. Каждый её шрам, каждый изгиб, каждый сантиметр тела имели для Вай некий особый, даже сакральный смысл. Вся она, вся Кейт оставалась для неё чем-то невероятным, богичным; кем-то, пред кем не стыдно преклонить голову, упасть на колени. Ничто, что относилось бы к Кейтлин Кирамман в её истинном, не скрытом масками облике, не могло быть постыдным. Кейт тянется к щеке Вай и с осторожностью поглаживает, касаясь большим пальцем татуировки на скуле, – то ли в знак одобрения, то ли в неловкой попытке тоже подарить ласку, – от чего Вай улыбается, на долю секунды остановившись в своём действе. Она ловит руку Кейтлин, оставляя на её тыльной стороне несколько маленьких поцелуев-бабочек, после чего возвращается к прежнему занятию – невероятно трепетному акту целования тела любимой. От шеи и плеч губы Вай спускаются к груди, проходятся по аккуратной, выраженной ложбинке меж ними, постепенно, медленно, но уверенно подбираются к животу – одному из самых уязвимых мест на человеческом теле. Кейтлин больше не смеётся – лишь тихонько, а порой и не слишком вздыхает, непроизвольно касаясь волос, плеч Вай – до чего только дотягивалась – стараясь коснуться её, уловить тепло её тела, приласкать... Она жмурится, бормоча на каждом новом выдохе нечто невразумительное, полное искреннего, душевного благоговения; Вай целует её в солнечное сплетение, скользит кончиками пальцев по ребрам, легко очерчивает талию, обыкновенно обтянутую жестковатым корсетом, целует над, под пупком, от чего Кейт слабо прогибается – то ли от щекотки, то ли ещё от чего... Вай на секунду отрывается, чтобы поймать её взгляд – та кивает, давая своё милостивое дозволение на продолжение. Кейтлин медленно сползает по подушкам вниз, когда Вай с прежней осторожностью подцепляет, а после и вовсе отбрасывает на другой конец кровати шелковую ткань, до того целомудренно прикрывавшую красивые, как и абсолютно всё в теле Кейтлин, бедра, а сразу после тянется к ним губами, с неторопливым, методичным рвением расцеловывая их с наружной стороны, подбираясь то к тазобедренным косточкам, то спускаясь практически к самым коленям. Переходит к внутренней, с особой нежностью касаясь мягкой кожи, – Кейтлин негромко бормочет её имя. Губы Вай – на её бёдрах, пальцы одной её руки скользят по влаге; не стимулируют – скорее дразнят, заставляя невольно подаваться ближе в попытках получить больше. Вай смотрит снизу вверх, не отрываясь от разгоряченной кожи. Соприкосновение взглядов – и Кейт снова кивает. Вай укладывает согретые ладони на бедра Кейтлин и подтягивает её повыше, для удобства снова опрокидывая на мягкие, смятые подушки. Из часто-часто вздымающейся груди Кейт вырывается короткий вздох – её ноги, что непроизвольно свелись, со всей тактичностью и осторожностью разводят в стороны, мягко придерживая и оставляя на них множество успокаивающих, ласковых прикосновений. Мгновение – и Кейтлин роняет неловкий, сбивчивый стон, когда низ её живота обжигает чужим дыханием, что снова и снова касается подтянутого тела. Поцелуй, другой, третий; ниже и ниже, всё ближе к горящему вожделением, ярым желанием лону. Вай знает, что нужно делать, знает наверняка – тело Кейтлин она в этот момент чувствует значительно лучше, нежели своё собственное. Чувствует каждое малейшее движение, каждое дерганное сокращение мышц, каждую волну мелкой дрожи, пробегающей по длинным ногам. Кейтлин не требовалось её направлять: каждое движение Вай было плавным, но чётким, выверенным, уверенным, словно выполненным по чёткой схеме, однако вместе с тем и хаотичным. Она действует дразняще нежно, любовно вырисовывая языком узоры на влажной плоти; двигается настолько бережно, будто Кейтлин на миг стала фарфоровой куклой, чья хрупкость и ценность не нуждается в проверке – она очевидна и так. Ладонь ласково проводит по бедру, в успокаивающем жесте, в ненавязчивой, молчаливой похвале поглаживая его. Тут же с лёгким нажимом Вай проводит большим пальцем другой руки по очевидно чувствительной точке, от чего Кейтлин вздрагивает, рывком втягивая носом воздух. Вай неожиданно для себя сбивается, Вай боится ошибиться – но Кейтлин вновь медленно съезжает вниз по многострадальным подушкам и отчетливо шумным вздохом подначивает продолжить. Тянется к чужим волосам, вплетая в них пальцы – не резко, не настойчиво. Не тянет, не сжимает – скорее поглаживает, с трепетом перебирая яркие пряди. Вай в неком удивлении поднимает взгляд, преданно взирая на возлюбленную, перестраиваясь, вновь без всяких затруднений замечая, улавливая любые её движения. Даже самые мимолетные, даже те, в коих не заключается никакого подтекста, те, кои ничего не выражают, кроме условного рефлекса... Тут Кейтлин снова шепчет её имя. Кейтлин щурится, сгорая от жгучего пламени желания, и просит, а не приказывает. Просит тихо и негромко, просит практически безмолвно, едва приоткрывая губы – очаровательная невинность. Вай ловит эту просьбу самыми кончиками пальцев, ловит губами, хватая её с поверхности солоноватой от выступившей испарины кожи. Поддаётся – одной рукой поглаживает по напряжённому, подрагивающему от вожделения бедру, в то же время пальцами другой руки двигая по клитору в мягком, спокойном ритме. Кейтлин в тихом исступлении шепчет нечто невразумительное, понятное лишь ей одной. Быть может, хрупкое, подобно хрусталю, признание? Так или иначе остановиться, отказать Кейт сейчас – и отказать Кейт в принципе, – отказать в том, чего ей сейчас так сильно хочется кажется вопиющим преступлением, пересекающим все грани морали и приличия. Вай не может ей отказать. И не хочет. Она касается губами и руками, скользит языком, выполняя хаотичные, но точные в своей целенаправленности движения; Кейтлин елозит по постели, удерживаемая одной лишь рукой Вай на собственном бедре, сжимает в своих тонких пальчиках простыню, от чего разглаженная до полного отсутствия складок ткань сминается к чертям. Даже в таком виде, взмокшая и раскрасневшаяся, рвано и шумно вздыхающая, едва слышно, сдавленно выстанывающая имя своей возлюбленной, Кейтлин выглядела восхитительно красивой – Вай отмечает это, бросая на девушку краткие, но внимательные взгляды, глядя на неё исподлобья, насколько позволяло её положение. Кейтлин же, напротив, прикрывает глаза: её тело ясно отдаётся тёплой и влажной пульсацией, липким и приторным удовольствием, кое невидимой нитью протягивается сквозь неё. Вай ловит её шумные вздохи, замечает и ощущает мелкую дрожь в коленях, изредка, отстраняясь, но не убирая рук, обращает на девушку влюбленный, поистине восхищенный взгляд. Пожалуй, восхищение – это именно то, что она ощущает, глядя на Кейтлин и касаясь её. Так, должно быть, восхищаются бесподобными шедеврами всемирного искусства, выставленными на обзор в музеях. Вай никогда, на самом деле, не была достаточно близка к искусству, и, должно быть, никогда и не будет – никто и ничто, помимо Кейтлин Кирамман, не сможет её завлечь, заинтересовать, заставить смотреть так – не отрывая взгляда. Вай любит её, любит всем сердцем, душой и телом. Любит столь сильно, что касаться Кейтлин, касаться с откровенной интимностью или же с ласковой, почти слезной чувственностью ощущается невероятной честью, чем-то очень важным, приятным. Любит настолько, что теперь, когда все недомолвки, раздоры и разрывы позади, ей действительно боязно принести той хоть капельку, хоть крошечную толику дискомфорта. Её любовь к Кейт – это нечто красивое, сладкое, переливающееся, подобно водной глади под солнечными лучами; то, что медленно, обтекаемо переплетается с мышцами, стекает по венам, вливается в артерии, оседает на дне сердца, подгоняя ритм его биения. Любовь к ней – больше, чем просто чувство. Это удивительное слияние эмоций, желаний, страстных и нежных; настоящий ансамбль – гармоничный и складный, местами кажущийся противоречивым своими выбивающимися из общего ритма нотами, но от того не менее приятный на слух. Её любовь безусловная и всеобъемлющая. И ей нравится это – нравится безусловно любить. Кейтлин выгибается, подаётся ближе, дыша чаще, резче, более шумно. Съезжает ещё ниже, вся напряженная, натянутая, словно струна – тронь и порвется, огласив помещение звенящим звуком, что эхом отскакивает от стен и раздается в ушах. Кончики пальцев непроизвольно подрагивают, тогда как из груди вырывается хрипловатое, едва слышное, глухое «пожалуйста», выражающее в себе новую и вполне очевидную просьбу – попросту не останавливаться. Вай и не пытается; она не останавливается: ощущает, как под её губами и пальцами пульсирует и сжимается влажное, мягкое и горячее тепло – тепло целого мира, её мира. Кейт – её мир, отдельная вселенная со всеми вытекающими. Она подстраивается под неё, понимая, чувствуя, осознавая и видя, что вся она, всё её тело неумолимо движется к столь желанной разрядке, к пику того удовольствия, что с нарастающей постепенностью испытывается ею все последние минуты. В голове Кейт – пустота, обжигающая агония. В голове Вай – лишь нежность и неугасаемый трепет. Кейтлин шумно вздыхает, запрокидывая голову вверх, негромко, отрывисто стонет – у Вай низ живота тянет знакомым спазмом от одного лишь этого приятного слуху звука. По телу девушки прокатывается мягкая, тёплая волна, накрывающая её с головой, пробирающая до дрожи, растекающаяся по каждой клеточке, каждому атому, – и она, наконец, отпускает себя полностью. Вай, однако, не спешит – отстраняется медленно, продлевая и без того недолгую негу хлесткого удовольствия. Кейтлин обмякает, отдаваясь на волю влажных простыней и тёплых рук Вай, что подхватывают её и прижимают к обнаженной груди; слушает, как на ухо ей шепчут забавные и весьма очаровательные комплименты, и слабо улыбается, зарываясь носом в шею горячо любимой ею девушки, вдыхая всей грудью слабый, не вымывшийся с кожи запах её одеколона, который Кейт сама же ей и подарила, презентовав как небольшую приятность на какой-то малозначительный праздник. – Ты умница, Кексик, – бормочет Вай где-то у неё над ухом, и Кейт снова украдкой улыбается, пряча лицо в изгибе чужой шеи. – Ты просто невероятная умница. Испарина на разгоряченных телах постепенно остывает, уступая место мягкой прохладе, касающейся кожи. Вряд ли, конечно, кто-нибудь из них в действительности способен замерзнуть – в комнате по-прежнему было слишком тепло для этого, однако Вай не собиралась испытывать судьбу: на ощупь, попутно поглаживая находящуюся у неё в объятиях девушку по спине, находит покорно лежащее под их телами одеяло, и легко, пусть и осторожно, подтянув не сопротивляющуюся Кейтлин поближе к себе, закутывает в него их обеих. Теперь ничего, как хочется надеяться, не сможет потревожить, нарушить установившееся спокойствие, почти что семейную идиллию... Кроме, разве что, мелкой, бытовой необходимости. – Снова в душ? – нарушает установившуюся тишину шёпот Вай, чьи руки под толстым слоем одеяла беспорядочно блуждают по обнаженной спине, очерчивая по контуру лопатки и ребра, касаются выпирающих позвонков, от чего Кейтлин всё больше улыбается, раззадорившись. – Или ещё полежим? – Подожди, – и, поймав вопросительный взгляд девушки, Кейт укладывает обе ладошки ей на щеки. Прежде, чем та успевает задать хоть какой-нибудь вопрос, их губы соприкасаются во влажном, но по большому счету невинном поцелуе. Вай подаётся вперёд, оплетает чужую талию ладонями, притягивает Кейт еще ближе к себе – хотя, казалось бы, куда уж тут ближе, – когда та легонько, мягко и безболезненно прихватывает её нижнюю губу зубами. Вай, в конце концов, тоже заулыбалась, отстраняясь. – Вот теперь можно и в душ, – объявляет Кейтлин, однако, вопреки своим же словам, не двигается с места, словно стараясь подольше побыть в этом сладостном моменте спокойствия, тишины и практически полного умиротворения. Неизвестно, когда они снова смогут полежать вот так, наедине друг с другом, не думая об накопившихся отчётах, обязанностях и бесконечных трудовых буднях. Не думая ни о чем, кроме общества друг друга – это, пожалуй, самые желанные и приятные мысли, какие только можно себе представить. – Тебя отнести? – Вай, – секундное молчание озаряется смехом Кейтлин, – не глупи. Я дойду сама, спасибо. Вай лишь поводит плечом: мол, сама так сама, моё дело – предложить... – Но ты можешь пойти со мной, если хочешь.