Ты придёшь сегодня вечером?

      Я увидел его первый раз, когда он был пьян.       Я бы выделил так же то, что выглядел он крайне несчастно, но это не имеет смысла, так как он был таким всегда. Когда Винсент улыбался какой-нибудь скабрезной шутке катящего к нему шары типа в клубе, его глаза оставались поразительно пустыми. Мне всегда больше нравились какие-нибудь голубоглазые блондинчики. Не то, чтобы я подбирал партнёров по линейке, но у меня определённо был свой типаж. И смуглый кареглазый Винсент под него не подходил. Но эти его чёртовы глаза, в которых зрачок не с первого раза получилось различить в темнеющей пропасти радужки. Не глаза, а два провала. Пустоты, до краёв заполненные вселенской печалью.       Его мотыляющееся тело было обычным. Не худым и не толстым. Не мускулистым и не изящным. Обычным. Он вообще не должен был привлечь собой моё внимание. Его поплывшая кривоватенькая улыбка, выдавленные беззвучные смешки и бесспокойные пальцы, не выпускающие телефон, не могли вызывать симпатию. Просто на фоне остального беснующегося под музыку многообразия его такое поведение — будто он не от мира сего — выделялось.       Ему было абсолютно плевать на себя. Это чувстовалось на расстоянии. Он опрокинул бы в себя следующую стопку даже если бы увидел, что в неё подмешали какую-то афродизиачную дрянь. Он не сопротивлялся бы, если бы тот самый амбал натянул его насильно в клубном туалете. Мне кажется, что он бы не дёрнулся, даже если бы это произошло прямо на барной стойке.       Смотреть на это было… противно.       Мне никогда не нравился секс будучи пьяным из-за стирающейся границы согласия. Какой смысл затуманимвать себе голову, если тот, с кем собираешься переспать, тебе нравится? Чего ради? Но я не хнажа, нет. В конце концов, я был в этом клубе весьма часто. Когда перебиваешься случайными связями, принципы как-то отползают на второй план. Но это лишь ещё одно доказательство, что к бару, где стояла эта парочка, я подошёл не из-за того, что какой-то неизвестный парнишка упился в слюни и вот-вот собирался подставить задницу. Совокуплять настолько невменяемое тело реально было бы преступлением, он буквально выглядел как душевно больной! И виной этому был даже не алкоголь, а вид его этот мученический, взгляд глаз, молящий и скором избавлении.       И когда я понял, что ещё немного, и он действительно позволит всему этому случиться, то я не смог удержать себя на месте.       Наверное, он хотел забыться. Наверное, замечать чьё-то несчастье было не моего ума дело. Наверное, Винсент должен был сам отвечать за свою жопу.       — Ты что, не видишь? Он же, блять, на ногах даже не стоит! — абсолютная чушь, если адресовать её туше двухметрового чувака, который вот-вот собрался поиметь какого-то укурыша в сортире гей-клуба.       Я уверен, что мне удалось избежать ответа или кулака в челюсть только из-за скорости, с которой я дёрнул парня на себя и протащил к выходу из клуба. Тут же стало холодно, и я почувствовал, как тёплые ладони страдальца будто начинают мокнуть. Он глупо улыбался и, когда мы остановились, всё ещё хихикал, бормоча себе что-то под нос. А затем, выпрямившись, внезапно обвил мою шею и повис, нашёптывая в ухо.       — Хочешь прямо здесь? Ну же, давай, рыцарь, зачем же ты меня спасал, дурашка, м? — слюнявит шею, прижимается дрожащим телом, трётся. И я прекрасно чувствую, что он ни на каплю не возбуждён.       Мы стояли в тёмном заплёванном переулке на мокром от дождя асфальте. Принять его предожение значило заняться чем-то во всех смыслах грязным. Его фамильярность отдавала фальшью и совершенно ему не шла. Словно Мона Лизе дорисовали надувшийся пузырь из жвачки. Он лез к незнакомому мужику, который только что силком вытащил его на улицу в неизвестном направлении. Он соблазнял так же неумело, как если бы я вдруг решил вышить кружевную салфетку или ебануть сальто между крышами соседских коттеджей.       — Садись в машину. Ко мне поедем.       Он вызывал жалость. Даже не сочувствие, а настоящую жалость, которая лишь унижает человеческое достоинство. Что-то подобное нормально было бы испытывать к бездомному котёнку на мусорке, но когда что-то подобное испытываешь к человеку, то он неминуемо начинает вызывать следом отвращение. Ощущение слизи на подошве.       Я бы в жизни не стал его трахать.       Он в очередной раз глупо хихикнул и, по-собачьи проведя языком по моей шее, отпрянул, без промедлений подходя к моей машине. Она была единственной стоявшей по близости, так что ему не пришлось сильно напрягать извилины. Он дёрнул на себя дверную ручку до того, как я успел открыть двери, и, когда попытка не удалась, уставился на меня своими чёрными глазами вопросительно.       Этот придурочный начинал меня выбешивать.       Я молча сел в салон, вставил ключ и отчалил с ним на пассажирском сиденье к своему дому. В голове созревал сомнительный план, но он должен был скрасить хоть немного мой досуг этим откровенно дерьмовым вечером. Непростительно дерьмовым для вечера субботы.       Спутник тоже не издавал ни звука, только пялился то вдаль через лобовое стекло, то на руки, теребящие облезлый смартфон. Он не собираля никому звонить, спрашивать у меня паспортные данные или номер машины на случай, если я окажусь маньяком, даже время на дисплее его не интересовало. Понятия не имел, что он там ищет и почему.       В квартире, стоило переступить порог, он снова полез лизаться. Я не целовал его в ответ, лишь грубо облапал, едва сняв куртку, а затем повелительно оттянул за волосы назад, заставив смотреть в глаза, и приказал двигаться в спальню. Он оробел, но бесприкословно повиновался. Это раззадорило меня только больше. Мальчишку банально хотелось проучить, чтобы не ошивался рядом с пьяными чуваками вдвое больше него и не шлялся со всякими сомнительными дядями по их домам.       Я повалил его на кровать, не выходя из роли, но чутко следя за тем, когда у пацанёнка заработают тормоза и он начнёт вырываться. Я хотел лишь напугать его, не больше и не меньше. Начать всё равно стоило с малого: парой поцелуев в шею, отворотом наверх толстовки, движением ладоней от бёдер до коленок. Тот задышал чаще, тело предавало его, расслабляясь. Можно было зайти дальше и болезненно укусить в шею, сжав сильнее руками. Я услышал, как его выдох прервался, почувствовал, как он дёрнулся, но затем сам же вернулся в исходное положение, расценив, что опасность ему почудилась. Какой глупый, Боже. Ему не нравится грубость. Это заметно по тому, как напряжены его мышцы, по дрожи, сотрясающей всё тело, по стучащим друг о друга от того же зубам. Он больше не касается в ответ, не пытатся вырваться, но я догадываюсь, что он не делает этого из-за моей слишком ощутимой хватки — знает, что ему не удастся выбраться, даже если захочет. В воздухе чувствуется паника, пока в незначительной концентрации, но это лишь вопрос пары минут.       Когда рывком переворачиваю его на живот и вздёргиваю на четвереньки, он дёргается особенно сильно, даже, кажется, вскрикивает, очнувшись, наконец. Всё ещё рано. Вдавливаю телом в матрац, слыша, как мычит задушенно, продолжая дёргаться. Рано. Тянусь к краю штанов, собираясь сдёрнуь их вместе с бельём. Рывки становятся почти отчаянными, от такого могут остаться синяки. Ещё чуть-чуть. В попытке зафиксировать, стягиваю его запястья над головой, сжав с силой.       Вскрик.       Настоящий, не такой, как если бы он был от страха. Я шарахаюсь тут же, сам испугавшись, что успел навредить, не заметив. Чем? Что болит? В бреду пытяюсь найти причину этого страшного вскрика. Мельком замечаю на своих пальцах кровь. Откуда?! Неудавшаяся жертва стоит в таком же раскоряченном положении, как оставили, но не издаёт ни звука, не слышно даже единого всхлипа.       Опрокидываю набок, дёргая запястье, чтобы убедиться в догадке.       — Как давно ты резался?! — спрашиваю так, будто есть хоть малейший шанс, что мне ответят.       Незнакомец просто не реагирует ни на что, взгляд расфокусированный, на запястьях порезы, из которых из-за слишком сильного сжатия снова засочилась кровь, пачкая кожу владельца, простыни и мои собственные руки. Парень просто лежит ничком, если бы не трепещущие крылья носа, то я бы подумал, что тот скончался на месте. Если в клубе он был просто не в себе, но ещё в относительном контакте с миром, то сейчас он по-настоящему не здесь.       Выругавшись, вскакиваю с постели и иду искать хотя бы антисептик, хотя в доме отродясь не было аптечки. Каким-то чудом нахожу хлорогексидин и ватные диски, пластыри решаю прихватить тоже на автомате, отметая мысль о том, что может понадобиться накладывать швы. Винсент — к этому моменту я всё ещё не знал его имени, но уже молился, лишь бы тот не отъехал — лежал на том же месте, так и не сдвинувшись. Не стал двигаться и тогда, когда я, скрючившись над ним, бледнея от ужаса, протирал его порезы и заклеивал совершенно абсурдно смотрящимся здесь пластырем. Будто скотчем пытались заклеить дыру в дамбе. К тому моменту, как я закончил, единственным жестом от него стало движение зрачков на меня и обратно. Живой.       Я не знаю, что у него спрашивать. Что с ним делать? Кому звонить? Спустя несколько вялых и безуспешных попыток узнать от него хоть что-нибудь, плюю на это и решаю хотя бы отмыть руки. К моменту, когда я возвратился в спальню, суицидник лежал с закрытыми глазами, и я благодушно решил его не трогать. Усталость накатила за весь день разом, сил не осталось даже на то, чтобы переползти на диван. А вдруг этот сумасшедший задушит меня подушкой, проснувшись посреди ночи и обнаружив себя радом с мужиком, который его чуть было не изнасиловал? Но даже эта мысль не способна поднять меня на ноги.       Сумасшедший действительно проснулся среди ночи. Только вместо попытки задушить насильника тот сам давился слезами. Именно его всхлипы и режущий глаза свет от дисплея его же мобильника, разбудили меня. Винсент был в настоящей истерике. Он рыдал, скорчившись клубком словно от физической боли, то зажимая рот руками, то закрывая ими всё мокрое красное лицо.       Что, чёрт возьми, с ним не так?!       С непривычки ослеплённый светом экрана, замечаю только заблокированный с кем-то диалог. Не желая разбираться с этим, выключаю и просто разворачиваю психа к себе, понимая, что смотреть на него для оценки состояния эффективнее, чем спрашивать. Он не позволяет убрать рук от лица, заливается слезами даже пуще прежнего, но пластыри на месте, и я не нахожу ничего лучше, чем просто прижать его к себе. Я был готов к тому, что тот сейчас взбрыкнёт, снова начнёт вырыватся. Но вместо этого он цепляется за меня, вжимается со страшной силой, размазывая сопли и слёзы по моему плечу. Попытки обнять его не встречают сопротивления, и я с удивлением слышу его охрипший гнусавый голос:       — Он написал мне, написал. Н-но я проверил, и это оказался со-о-он, — всё ещё не успокоившись, предпринимает он попытки объясниться.       По сути, это его вторая реплика за всё наше знакомство. И первая после его дешёвого флирта рядом с клубом. О ком он говорит? Любовник? Кто-то из близких родственников? Думается, что первое намного вероятнее. Неужели так убивается по кинувшему его парню? Посмотришь — подумаешь, что его не бросили, а умерли. Джеймс считает это полной чушью, но почему-то механически гладит затихающего парня по голове. И в этом жесте всё равно больше жалости, чем сочувствия.       Этот чудик всё ещё до невозможности жалкий.

***

      Я снова вижу его в клубе на следующий же день. Вчерашний латентный суицидник стоит там же где вчера, к нему опять подваливает какой-то сомнительный тип.       — Вот же тупой, — рычу себе под нос, кривясь и сжимая подушечками пальцев переносицу.       В этот раз я не теряю ни секунды, не трачусь ни на одно слово, прежде чем вихрем подлетаю к нему и с дурацким чувством дежавю проталкиваюсь с ним к выходу, схватив его.       Теперь гораздо внимательнее слежу за тем, чтобы сжимать не запястья, а именно ладонь. Силы на это не требуется, потому что он всё такой же безучастный, неживой, аморфный. Разве что в этот раз не пьян. Так какого чёрта опять ввязывается в неприятности?! Меня рвёт на части из-за непонимания напополам с раздражением непонятной природы.       Вот что он с ним теперь собирается делать? Куда его везти, этого бесхозного бесхребетного страдальца? Снова к себе домой, чтобы проучить? Ну уж нет, с Джеймса хватит. С него тоже хватит, его безумно жалко. В голове до сих пор вспыхивали одна за другой картинки то его зарёванного, то его окровавленных запястий, то — самое страшное — абсолютно безучастное ко всему, застекленевшее выражение его лица.       — Как тебя зовут, герой-любовник? — иронически произношу, прикидывая, работает ли ещё кофейня неподалёку.       — Винсент.       Ха! Трижды раз ха! Старинное латинское имя значило «побеждающий». Вот это — настоящая ирония от самой судьбы, не чета Джеймсовым подколочкам и шутеечкам.       Мы едем в мою любимую кофейню. Странно, но ни с кем из своих как постоянных, так и временных любовников, я сюда не захаживал. Будто ревновал это место. А сейчас — так просто отвёз сюда очевидно чокнутого парня, которого знал меньше двух суток. Винсент, как и ожидалось, не проявлял ни к чему интереса. Я вообще удивился, что мне удалось узнать его имя. Я заказываю Винсенту горячий шоколад, потому что таким хлюпикам как он должны нравится сладости, хотя ему бы сейчас ромашкового чая для успокоения нервишек. Себе заказываю привычный эспрессо.       — Так тебя бросил парень? — прерываю тишину после того, как официант поставил оба заказа на стол и отошёл.              Казалось, у Винсента задрожали губы, и я уже мысленно приготовился к истерике в общественном месте.       — Да, — сглотнув набежавшие слёзы, собрался он и ответил, глядя мне прямо в глаза.       Я отпил кофе, просканировал внимательным, пытливым взглядом лицо Винсента, ожидая ещё каких-нибудь разъяснений. Но их не было.       — Винсент, это полная чушь, — заключаю безаппеляционно. — Нельзя резаться из-за первого встречного и потом идти искать приключений на все хоть сколько-нибудь выступающие места.       — Он не первый встречный, я его больше жизни любил. Люблю.       Мне захотелось закатить глаза и одновременно с этим свернуть себе шею, чтобы избавить от пояснения очевидных на мой взгляд вещей.       — Плевать. Зачем ты шёл в клуб? Ты подумал, что будет, если тот амбал реально тебя изнасилует? Не все такие добрые как я. Да Господи! Даже я не добрый! Что было бы, если бы я тебя изнасиловал? Ты не усвоил этот урок вчера?       — Мне всё равно.       Я почувствовал, как внутренне закипаю, а из ушей со свистом вылетает метафорический пар. Очередной малолетний придурок. Ромео недоделанный. Хотя тут уж больше Джульетта — она же первой себя умерщвила? Этот просто безответственно подошёл к делу. Но плохо было то, что Джеймс думал, что совмещает приятное с полезным: отваживает нерадивого безответственного малолетку от опасных приключений и заодно разноображивает себе вечер. А выходило, что он отчитывает этого самого придурка, которому на него абсолютно хуалетово.       На этом, видимо, Винсент исчерпал свой дневной лимит слов и, отведя взгляд куда-то за мою спину, оставлся безмолвен до окончания нашей скудной трапезы. К шоколаду даже не притронулся, и я подавляю в себе желание влить это в него насильно. Не хочет — не надо, правильно же? Вечер подходил к концу, я не знал, чем ещё занять себя и его. Я настолько погрузился в свои мысли, что даже не заметил, как вместе с ним доехал до собственного дома. Точно дежавю. А он даже слова не сказал. Клянусь, во мне просыпается патаолгическое любопытство, и я решаю просто понаблюдать за Винсентом. Что, прям снова пойдёт в логово зверя после вчерашнего? Но Винсент феерически туп и бесстрашен. Реально заходит. Идёт в ту же спальню. Я даже простынь сменить не успел, кровавые отпечатки так и остались на месте.       Винсент просто рухнул на кровать лицом вниз. Он что, думает, что я решусь продолжить начатое вчера?!       Я злюсь. По-дурацки злюсь, по-бесполезному. А вот что было бы, если бы мне реально нравились такие как Винсент? Смуглые, кареглазые. С безумно грустными, отражающми вселенскую печаль очами как у оленят. Такие беззащитные и из-за этого такие жертвенные, над которыми тот, кто даже не хочет, норовит сорваться и надругаться. Что, если бы мне нравились такие, вот, жалкие? Я не хочу об этом больше думать, поэтому просто позволяю Винсенту и в этот раз переночевать в моей постели. Разве что неприветливо отталкиваю его перед этим на вторую половину кровати.       С тех пор мы стали видеться регулярно. Мы никогда не пересекались утром, но неизменно встречались по вечерам. Я приходил в клуб, забирал оттуда Винсента и вёз куда угодно подальше. Это стало своеобразной традицией. Никто из нас не обсуждал эту странность. Однажды я пришёл и, не найдя его сразу, почувствовал неясную панику, что его кто-то уже забрал или что он сегодня не пришёл, потому что сделал что-то с собой. Но Винсент просто решил поменять свою дислокацию и переместился за столик в углу. Он реже стал напиваться. Честно говоря, почти что ни разу с момента нашего знакомства. А ещё я видел по глазам, что он и сам меня ждал. Эти глаза оставались всё такими же, не изменились ни на йоту. От их взгляда сердце сжималось и начинало болеть.       Разумеется, я больше не играл с ним ни в какие недоролевушки. Его же жалко, с такими не играются. Да и к тому же, он не был в моём вкусе! Вместо этого мы мотались по кафе, пока не стало холодно — паркам. Иногда просто катались по городу. Со стороны это наверняка смотрелось странно, даже сюрреалистично. Мы разговаривали поразительно много для состояния Винсента и одновременно с этим до невозможности мало по меркам нормальных людей. Я рад был и этому.       Я узнал, что со своим бывшим парнем Винсент встречался три года. Не много и не мало, как по мне. Это были их первые отношения, в которых произошло всё и сразу: влюблённость, страсть, первый секс. Лицо моего пришибленного знакомого никогда не принимало выражение облегчения или тем более радости, но, когда тот говорил о своём бывшем, то интонация неуловимо менялась. Он не рассказывал ничего плохого, и со временем я понял, что это не потому, что он намеренно старался не омрачить образ Адама в моих глазах, а потому что действительно не знал о нём, не видел в нём ничего плохого. Постоянно упоминал его с каким-то священным трепетом. Однако после этих рассказов он всегда едва сдерживался, чтобы не заплакать. Несколько раз это всё же случалось, и мне, покрывающемуся холодным потом от ужаса, приходилось его успокаивать. Обнимать. Пытаться утешить без слов, ибо те были бесполезны. Поначалу я пытался приводить ему аргументы, убеждать, ссылаться на собственный — поболее, чем у него — опыт. Но всё это разбивалось и рассыпалось мелкими стекляными осколками о его «люблю» или «навсегда». Я с самого начала считал его тряпкой, но просто не говорил ему, ведь это невежливо и, наверное, только больше бы его ранило. У меня, к слову, не было ответов на вопрос, почему мне хотелось его уберечь, зачем было о нём забоититься. Ах да, мне было его жалко.       Кажется, Винсент ни черта не ел. Вот вообще. Я покупал еду, когда мы гуляли, но он не проявлял к ней никакого интереса. Периодически я заставлял его что-то прожевать, приводя в качестве аргумента то, что вообще-то за это заплатил. Разумеется, плевать мне было на деньги. Если бы так сильно пёкся об этом, то просто бы не покупал ему ничего. Я был уверен в том, что вне наших встреч он также не прикасается к еде: за несколько недель он осунулся, заметно похудел. Если ещё некоторое время назад я охарактеризовывал его тело просто как «нормальное» или «обычное», то сейчас одназначно называл худым. Однажды, после моих очередных нотаций он признался: «Меня просто иначе вырвет». И я понял, что его тошнит. Всё время тошнит. Из-за нервов, естественно. И с тех пор старался на него не наседать, но всё равно срывался и норовил накормить. Так же и кони двинуть можно. Мне было бы его ещё жальче, случись это.       В остальном Винсент был овощем. Вот натуральным. Как только он опускался на пассажирское сиденье, у него не было сил даже на то, чтобы держать голову, и он падал ею в мягкую обивку кресла. Он почти ни на что не реагировал, а, когда разговор переставал быть ему интересен или я вконец изматывал его своими возражениями, вовсе будто отключался, просто терял фокус взгляда и смотрел в одну точку. В такие моменты хотелось проверить ему пульс, но я редко решался его трогать. Только если он плакал или вовсе случайно, как когда передавал ему стаканчик с кофе. Энергии и жажды жизни в нём было настолько мало, что уже вот как пару месяцев его отчислили из колледжа за прогулы. Он нигде с тех пор не учился. Я даже не решался спросить его, на что он живёт, есть ли у него родители, в конце концов. Те, наверное, должны были бы заметить плачевное состояние своего может и взрослого, но всё ещё ребёнка. Как видно, им либо не было дела, либо они были далеко. По этой же причине он беспроблемно и регулярно оставался у меня ночевать. Мы просто ложились вместе в кровать, он втыкался в свой телефон, а я — в него глазами. Казалось, он моего пристального внимания вовсе не замечал. Теперь я знал, почему телефон был для него так важен: он вечно ждал сообщения от Адама. Конечно, листал попутно ленту социальных сетей, но это просто чтобы ожидание не было слишком уж очевидным даже для самого себя. Чтобы не казалось таким унизительным. Но он всё так же просыпался по ночам от кошмаров и весь в слезах, захлёбывающийся рыданиями. Я подрывался как по команде, иногда успевая прижать его к себе раньше, чем он включит телефон, где по прежнему было только напоминание о том, что его кинули в блок. Кинул человек, без которого он не то что отказывался, а просто не мог жить. Я обнимал его как умел, гладил по голове и по спине под футболкой. В этих моих касаниях — ноль эротизма. Это не было ни прелюдией, ни намёком. Просто это хорошо помогало в отличие от моих упрямых заверений, что вероятность того, что Винсент ещё встретит кого-то, от кого запляшут бабочки в животе — стопроцентная. Что он ещё и влюбится, и полюбит кого-нибудь. Но, клянусь, с каждой такой ночной истерикой моя собственная уверенность в этом таяла. Наверное, вероятность всё же была равна девяносто девяти. Один процент специально для таких людей как Винсент. Которые только один раз и на всю жизнь. Господи, мне было так жаль.       Я начал понимать, что что-то не так, когда мне позвонил друг и старый университетский товарищ, Пол, с предложением заехать в гости, а я отказал, честно обрисовав причину. У меня дома был Винсент, и он едва заснул спокойным сном.       — У тебя новый любовник?       — Мы не трахаемся.       — Неужели бойфренд? Ты что, влюбился, Джеймс? — усмехнулись в трубку.       — Нет, я в него не влюблён, просто…       И мне даже обрисовать стало сложно, что за отношения между мной и Винсентом. Потому что правда звучала абсурдно. Я вытащил пьяного несчастного незнакомца из клуба, потому что подумал, что ещё немного, и он позволит себя изнасиловать, отвёз к себе домой и решил напугать тем, от чего сам же спас, но вместо этого тот сам напугал меня до усрачки своими разрезанными венами. А потом ночная истерика, откровения о бывшем, мои собственные руки, обнимающие его и не отпускающие ни на секунду. И, наконец, череда наших бессмысленных сюрреалистичных променадов, в которые я то пытался его накормить, то бросался убеждать, что он просто малолетний сопливый придурок, то жалел о сделанном.       — Знаешь, Джеймс, судя по всему, не он один тут псих… — протянул Пол, тяжело выдыхая.       Его шокировала эта история. Я и сам не заметил, как рядом с Винсентом превращаюсь в непонятно кого.       — Только я не верю, что тебе его просто жалко, как ты выразился, — о да, я раз пятьсот уже повторил это слово. — Ты бы не стал носиться с ним как с писаной торбой, если бы он был тебе так противен и казался таким уж жалким.       — К чему ты клонишь? — нахумурился я.       — К тому, что даже если ты не горишь ежесекундным желанием разложить этого паренька, пока он спит рядом с тобой, это ещё не значит, что он тебе не нравится.       — Ты вообще меня слушал? — зло возмутился я.       — Более чем, Джеймс. Считай, я даже немного бесплатно тебя проконсультировал. Как друга.       Пол работал мозгоправом, и то, что мы были друзьями, было чудом. Я ненавидел психологов и считал это абсолютно никчёмной профессией, но, может, благодаря тому, что Пол филигранно разделял работу с остальными сферами жизни, он не выбешивал меня и оставался интересен.       — Держал бы ты свои профессиональные амбиции при себе, — огрызнулся я.       — Как пожелаешь. В любом случае я уже вынужден откланяться. Пересечёмся в баре на выходных?       — Да, давай, — и отключился.       Я вновь вошёл в спальню, где лежал Винсент. Свернувшийся клубком, прижимающий руки к груди. Его поза выражала страдание, хотя лицо казалось спокойным. Он спал. Ему не снился кошмар. Впервые за долгое время он вообще так быстро отрубился. Молчащий телефон лежал тут же, рядом с ним. Я оглядел его так, будто видел впервые, и с тревогой для себя обнуружил, что он милый. Обычно этим прилагательным описывают девушку, которая нравится. Когда она не слишком вписывается в стандарты, но всё равно привлекает. У Винсента были милые кудряшки, аккуратные узкие ладони и эстетичный миндалевидный разрез глаз. У него была крохотная родинка под левым глазом, длинные ресницы и нос как у греческой статуи. У него были почти зажившие смуглые запястья, на которые я только сейчас отважился посмотреть снова.       У меня нет объяснения тому, почему в тот момент, присев на кровать, я провёл рукой по его волосам, а затем, уже ложась спать, сам обнял его со спины, хотя он так и не проснулся этой ночью.       Всё было как прежде. Я заезжал за ним вечером в клуб, забирал его, вёз к себе домой, чтобы уложить спать. В то время Винсент заставлял меня слишком много думать. Он совершенно разрушил мою картину мира своим существованием. В один момент он всё-таки пошёл на уступку, когда я с пеной у рта доказывал ему, что нельзя после одних неудачных отношений ставить крест на жизни и утверждать, что больше никого не полюбишь. Он лишь флегматично заметил:       — Я не говорил, что больше никогда не смогу быть в отношениях. Я лишь сказал, что никого не смогу полюбить. Так как его — больше никого. Это несмертельно, ты прав. Но и поводов для радости я в такой жизни не вижу. То, что я буду любить его до конца жизни — это просто факт.       Тогда же я узнал в нём ту черту, которой не мог ранее найти объяснения, но которая приводила меня в ужас. Имя ей смирение. Винсент издевался над собой, рыдал почти непрерывно несколько месяцев подряд, просыпался от кошмаров и судорожно проверял телефон по сто раз на дню. Но всё из этого он, как оказалось, и сам просто терпел. Принимал как есть. Пережидал. Он не был таким глупым, как я думал. Он всё на самом деле понимал, даже лучше меня. И то, что одним всю жизнь вряд ли кто-то сможет пробыть, и то, что слёзы со временем иссякнут, и что, может быть, через десяток лет он перестанет после очередного сна с Адамом лихорадочо искать телефон.       Но это не значило перестать любить. От этого ничего не менялось.       Я как-то спросил его, пытался ли он писать ему, звонить, искал ли встречи.       — Нет, зачем? Я хотел этого, до невозможности хотел его снова увидеть, прикоснуться, обнять. Но он же… понимаешь, он не хочет того же. Больше не хочет. Желая его, я желаю человека, которого уже и не существует. И я не хочу тревожить его нынешнего, не хочу мешать. Пусть он просто будет счастлив. Я же не хотел привязывать его к себе, приклеивать намертво. По-моему любить — значит всегда оставлять свободным, даже если то, что он уйдёт, принесёт мне боль. И всё равно, это не способно заставить меня отречься от чувств, перестать их испытывать.       Это была его самая длинная реплика на моей памяти. И я… я растерялся в тот момент. Я понял, что всё тщетно. Винсент говорил правду. Он просто описывал реальность своими глазами, не утрируя и не сгущая краски. Ему было больно. Так, что дышать было невозможно. Так, что умереть было бы легче, чем избавиться от неё. И ему не было себя жалко, напротив, он никогда себя не жалел, иначе бы уже давно отказался от этих чувств. Но это всё ни на секунду не было затянувшейся истерикой, банальным представлением ради внимания. Он умирал каждый раз, когда впоминал об Адаме. И вместе с этим он был единственным, что по-прежнему имело для него хоть какой-то смысл. Был всем, что держало его на плаву. И единственным, что тянуло на дно. Он не выбирал так сильно любить, это было просто вне его контроля. Винсент любил единственным способом, которым умел. И любовь его была жертвенна и по-настоящему прекрасна. Он знал, что пройдёт всё кроме его любви, и вместо того, чтобы метаться в панике, он принял это. Он решил, что выдержит все страдания, которые его бессмертная любовь повлечёт за собой и притом ни о чём не жалел. И в этом жесте, в этом почти религиозно-мученическом смирении, я внезапно для себя обнаружил столько силы. Не знаю, смогу ли я когда-то объяснить кому-то, почему увидел её в чьих-то в общем-то посредственных, совершенно суетных терзаниях об ушедшем возлюбленном. Но это было так. Точно таким же безаппеляционным фактом как чувства Винсента.       Этот мальчишка свёл меня с ума.       Разумеется, следом за этим я, наконец, осознал, что безнадёжно влюбился. Теперь, когда даже самому не получалось врать о том, что Винсента я просто жалею, отрицать мою влюблённость в него стало невозможным. Винсент был лишь тенью человека, которого я, наверное, невероятно хотел бы знать до всех этих страшных событий. Но даже этого хватило для того, чтобы я глядел на него, не отрываясь, ходя за ним по пятам. Может, он не был в моём вкусе, потому что не был голубоглазым и светловолосым, но то, что было внутри него, нечто прекрасное в своей стойкости и силе, совершенно меня ослепляло. Я, казалось, вовсе его не видел и при этом он вечно был в моей голове. Я искренне хотел облегчить его участь и… всё же сам мучался от того, что не могу рассчитывать на взаимность. Это было яснее ясного. То, что Винсент позволял быть рядом с собой, по сути ничего не значило. На моём месте мог оказаться кто-то такой же сердобольный. Или какой-нибудь извращенец из клуба. А могло и вообще никого. Это всё решительно не имело никакого значения, Винсенту было параллельно. А я… я как дурак радовался тому, что могу его обнимать якобы по привычке и «на всякий случай», засыпая. Винсент никогда не возражал.       — Я хочу выпить. Здесь, — внезапно произнёс он, когда я в один из вечеров вновь пришёл за ним.       Я удивился, потому что, хотя пару раз мы и выпивали вместе, этот бар мы будто бы и за место не считали. Всегда его игнорировали, как и людей в нём, как и их разной степени сальности взгляды. А тут он вдруг предложил выпить прямо здесь. К чему бы? Но разве мог я ему отказать? Он просит виски, и я слегка напрягаюсь. Хотя что я, в самом деле? Не будет же он заказывать какой-нибудь коктейль. Его наверняка тошнит. От сладкого тошнило вдвойне, как он сам сказал. И всё же, он не пил уже давно. Есть какой-то повод?       Я тоже беру виски. Мы пьём молча. Затем повторяем. Винсент пьянеет до смешного быстро, я замечаю знакомый алкогольный блеск в глазах. Эти вселенски грустные тёмно-карие глаза на фоне до безобразия фальшивой улыбки. Упрашиваю его, чтобы не надирался. Он весело пожимает плечами, усмехаясь и соглашаясь. Я чувствую неясное напряжение, когда везу его к себе домой. Он сам изволил сегодня нигде не гулять. Я ни черта не понимал в его поведении, хотя уже по звуку его дыхания научился считывать состояние. Это было полезно, когда Винсент был нестабильным и мог разразиться плачем в одну секунду. Боже, как же я сочувствовал ему. Как же мне было больно за него.       На пороге дома, едва сняв куртку, он обнимает меня. Впервые сам! Он ничего не говорит, не объясняет, не двигается больше. Просто застыл, вжавшись в меня, будто это могло защитить его от всего на свете. Или это я уже сам придумал?       — Винсент? — с испугом спрашиваю я его, не зная, что и думать.       — Я хочу провести этот вечер с тобой так. Можно? — спрашивает он, и я слышу нечто похожее на всхлип в его голосе.       Это странным образом успокаивает, ведь теперь объятия не кажутся неуместными. Обнимаю его в ответ, беспорядочно глажу по голове, плечам и спине, выдыхаю ему куда-то в висок. Проглатываю, сдерживая в себе, сотню ласковых обращений, отмахиваюсь от мгновенно раскрывших бы меня «хороший мой» или «маленький».       — Конечно можно. Только давай приляжем, а то у меня голова кружится.       Ложась на застеленную покрывалом кровать, мы почему-то держимся за руки. Винсент отпускает меня только, когда приняв горизонтальное положение, вновь прижимается всем телом. Я рефлекторно обхватываю его руками, зарываюсь носом в милейшие кудряшки и снова глажу, не говоря ни слова. Я не слышу, чтобы Винсент плакал, и это успокаивает, убаюкивает даже. Запоздало приходит мысль, что это всё напоминает какое-то жуткое прощание, и я вскидываюсь.       — Винсент, покажи руки! — разворачиваю его за плечи к себе, выглядя наверняка безумно.       Но он едва не смеётся, демонстрируя чистые запястья со шрамами.       — Что с тобой? Всё хорошо? — встревоженно шепчу я, выискивая ответ в его выражении, взгляде, позе.       — Всё нормально, — отзывается он — Просто… — а затем замирает, явно формулируя нечто, что хотел сказать, хмурится, закрывает глаза. — Просто обними меня.       Я слушаюсь бесприкословно. Больше мы не говорим, только коммуницируем через прикосновения и выдохи. Он засыпает у меня на груди, чуть сопя и дёргаясь во сне. Я засыпаю следом, так и не разомкнув рук до самого звонка будильника. Выключаю его так быстро, как только могу, чтобы только не потревожить Винсента. Нехотя отпускаю его, оставляя лежать на боку одного. Собираюсь на работу в каком-то коматозном состоянии. То ли не выспался, то ли меня так эмоционально вымотало вчерашнее. Поэтому его тихий голос абсолютно выводит меня из равновесия.       — Джеймс? — тихо-тихо зовёт он.       Мне даже кажется, что мне послышалось.       — Да, Винсент? — произношу столь же тихо, присев на корточки у кровати и погладив его по щеке.       Он такой сонный, растрёпанный, милый. Мне нравится на него смотреть.       — Ты придёшь сегодня вечером? — смотрит на меня, и я легко дочитываю в его глазах «пожалуйста».       Винсент хотел, чтобы я за ним пришёл. Он отчаянно об этом просил.       — Обещаю, — говорю и, не думая ни о каких посдествиях, целую Винсента в лоб.       Первый поцелуй с ним — и тот странный, в лоб, как покойника. Но вопреки всякой логике Винсент будто наоборот оживает.       Я приду за ним сегодня, завтра и послезавтра. Всегда, пока он захочет. И, может быть, в конце концов поцелую его по-нормальному.