Твоими грехами, моими молитвами

Колото-режущими ранами, острыми бритвами, невозможностью простить себя в запястья врезается ностальгия. Моими грехами, твоими молитвами, темными проборами, во время ссор переборами из-за невкусной, как жизнь, еды, когда непонятно — пересолил борщ или всё-таки переборщил с солью. И водой не запить, язык себе оторвать хочется, хотя бы так можно иметь вескую причину для молчания. Где не сорвётся с уст слово, сорвётся голос, пока дома нет его. Как и тебя. Вот только, тебя нет не только дома. *** Капли крови капают на пол, пачкая паркет темно-красными мазками, почти такими же, как на шее, чуть темнее. Мирились они обычно также бурно, как ссорились. Прийти в себя сложно, как и понять, чья это кровь… Почему не убил, когда вполне себе мог. Может быть, существование тремя метрами под- было бы менее тяжелым? Ши Уду сжимает тарелку в руке неосознанно, — обхватывает тонкими пальцами с ссадинами, давно зажившими рубцами, — вернее, то, что от нее осталось, — осколок в ладонь вжимается, причиняя не меньше боли, чем слова Хэ Сюаня, что уродливо вреза‌лись в память по кругу уже клятый… час? «Ненавижу тебя, ненавижу, ненавижу, чтоб ты сдох». Он ведь. скоро придет домой, снова с грязными ботинками, где кувыркался — неясно, даже не снимет, пройдет в коридор, а после будет непонятно… отчего такая боль, от удушья ли, от того, с какой силой кинули на пол, какой силы пощечину влепили, задели за гордость ли, за самоценность? До этого грушей для битья быть не доводилось, но после смерти брата изменилось всё. Не важно, срывались планы или нет, на нём срывались всегда: на кухне, в ванной, в коридоре и даже их общей спальне. До желания закричать как в самом страшном ночном кошмаре, на грани сонного паралича, где бесом скалится чужой кинк на тремор, на кровь, застывшую в жилах немого крика, до синяков и ссадин, до желания исчезнуть раз и навсегда. Не хочется его расстраивать… Рядом с Хэ Сюанем больше не хотелось жить. Из-за него не хотелось жить в принципе. Всегда ли он таким был? Наверное. нет? Ши Уду не помнит. И вряд ли бы вообще хотел. От семьи его остались лишь горе да осколки битого стекла. Сердце, которое прекратило биться слишком быстро, кажется, два, одновременно, будто в такт, оттого и больнее: он превратился в ходячий труп, который пытался в жалкое существование, считающий дни своей никчёмной жизни, которые с каждым днём тяготили его всё сильнее, но деваться было некуда, и не то, чтобы сильно хотелось. Где-то в глубине души он смирился, что больше никогда не услышит этого звонкого смеха. Хотелось выть. Громко. До неприличия. *** Часы перестали так стремительно отсчитывать секунды, наоборот, лишенные жизни, они двигались в мучительно-медленном ритме, кажется, ещё немного, и звук тикающих часов сведёт его с ума, если не перестать их вовремя слышать. Кровоточащая рана отрезвляла совсем немного. Он вернётся, обязательно вернётся. Так ведь? С собранными вещами. С розой в целлофане. С поцелуями и оправданиями за спиной в своём кожаном рюкзаке. Погладит кота, улыбнется, а потом пройдёт на кухню цветок всучить. И опять, по новой. Уду же всё испортил, наговорил лишнего, громкими звуками, колкими фразами, голыми правдами и острыми истинами, когда его мужчина пришел уставший с работы. Высказал то, чего не стоило, коснулся самого важного, сокровенного, болезненного, от чего было не убежать, — только смять в руке и надеяться, что осколки не будут ранить тебя ещё сильнее, что тонкая кожа твоя выдержит. Что ты останешься, даже если от тебя не останется ни-че-го. Их семья давно уже перестала быть семьёй. Они превратились в сожителей, которые разделяли две вещи: жилплощадь и побои. Буквально каждый чертов вечер. *** Последний звонок от Цинсюаня застревал комом в горле каждый раз, когда телефон звонил. Сглотнуть невозможно. Воспоминаниями, объятиями, прикосновениями, звонким смехом из детства, радостью от первых шагов, шуток из-за кривой каллиграфии. А потом и ссорами, руганью через стену, криками до унизительного «Ты мне больше не брат». «Ты рушишь мою семью». Отпечатками синяков по всему телу, паутиной лжи, запутаться в которой оказалось неимоверно легко. Слезы душат. Но плакать нельзя. Умыть лицо, привести себя в чувство, а потом и в порядок. Накраситься. Сказать, что опять всю ночь не спал. Скучал. Думал. Будить не посмел. Не смог себе позволить такую роскошь. Избежать. Может удастся избежать злости, закостенелой ненависти, Хэ Сюаню до этого никогда не свойственной, смыкающейся на горле холодными пальцами-окровавленными-когтями. В прошлый раз кишки выпустить и на люстру намотать обещал, забавно, но так и не выполнил. Не защитил, не помог, не успел, не доглядел. Не не не не не. Я не справляюсь, я ломаюсь, мне нужна помощь, я совершенно один, никогда не скажет. Каждый из них тщетно пытается быть сильным для другого, а потом… А потом всё заканчивается. Порезами на запястьях, глупыми ссорами, пропусками проплаченных во всех смыслах сессий с психологом, который ничего не понимал в этой жизни, даже самого себя, бессонными ночами, следами на шее, синяками на теле, тихими, беззвучными даже, слезами в ванной, пока Хэ Сюань спит, или притворяется, что спит. Не важно. Лишь бы не знал, не думал слишком много, за сердце не хватался, грязными ботинками ноги об чужую душу не вытирал, гневные тирады не устраивал, нотаций не читал, не лез куда не надо, наизнанку выворачивая. Не курил эти отвратительные сигареты после такого же отвратительного секса каждый раз. *** Смерть Цинсюаня сломала обоих. Вот только. Хэ Сюань почему-то продолжал ломать их всех. Цеплялся пальцами-когтями за прошлое, рвал на куски эту выцветшую, местами облезлую ткань, которая была не способна выдержать и малого напора, сыпалась на пол стразами и разноцветными камушками разных размеров, — точно калейдоскоп из боли и непролеченных детских, но слишком взрослых травм, — и возвращала обратно туда, откуда он всю свою осознанную жизнь пытался убежать, но не получалось. Ши Уду это ужасно бесило. Он не знал куда девать злость: она пряталась в укусах и ожогах подушечек пальцев, когда он их периодически поджигал, это забавляло его не меньше ран от тарелок, и не важно, какая по счету с утра пораньше в стену летела. Комната пахла до боли знакомым отсутствием. Кофе по утрам они пили здесь, курили тоже, так, — Цинсюань не курил, бросил ещё во времена университета, всё ради брата, и жить хочется сильнее, когда тот рядом, если. рядом. Дрожащие руки, бегущий по лезвию на фоне ничуть не мешает процессу — бегущей крови из-за лезвия. А потом холод. Кафельный пол. Брызги под ультрафиолетом. Кома, которая вовсе не запятая. Точка вместо двоеточия, вечное детство вместо взросления. Крик, громкий, кажется, громче, чем на похоронах, печаль, что в слезах утонуть не смогла никак. Лишь только боль отрезвляла до нужного, возвращая в реальность. Заставляя верить, заставляя мечтать о встрече. Каждый раз ты о чем-то мечтаешь, но не знаешь, о чем эта мечта… Хэ Сюань не был чудовищем, вовсе нет, он бил, чтобы возлюбленный держал удар, заставлял Уду падать, чтобы в конечном итоге заставить его встать. И на удивление у него получалось. Особенно, когда чёрно-белыми кадрами и пеленой одиночества на глазах расстилался траур, лишая остроты зрения. Оно ведь всегда такое эфемерное, зыбкое и волшебное одновременно, что хочется лечь и провалиться вниз, чтобы кровать впитала тебя до боли в груди за шестым ребром, слишком громко стучащей, отвратительной до безобразия, отчаянно пахнущей. *** Колото-режущими ударами, шрамами, словно восход солнца над чужой гибелью — недочитанного собора парижской богоматери, пожарами в сердце, острыми лезвиями, страхами, невозможностью простить себя, в запястья врезается ностальгия. Капает на пол каплями крови, смердящим, загноившимся горем в инфицированной словами-действиями-ударами-извинениями-бесконечными оправданиями и безразличиями ране. Моими грехами, твоими молитвами, темными проборами, во время ссор переборами из-за невкусной, как жизнь, еды. Играми в «Море волнуется раз». — Я дома. В ответ лишь тишина. Хэ Сюань заходит сначала на кухню. В руках роза в целлофане — пахнущая бессмысленными извинениями непризнанных ошибок прошлого, и никогда больше несовершенных в будущем. Уродливая тарелка, разбитая вдребезги также, как они двое, сразу же привлекает его внимание. Невольно кровь ботинками по полу размазывает и морщится — как в то день, когда Цинсюань принес к ним домой пиццу с ананасами — была по скидке. Не важно. Осколки надо бы выкинуть, пол — вытереть и побыстрее. На кухне на всю громкость играет радио. Если хочешь разбить мне сердце, разбить меня окончательно, — это хорошее начало. Сколько можно слушать это дерьмо. Отвлекает. — Опять ушел и забыл выключить воду в ванной, вот сволочь. Тяжёлый вздох, несколько неосознанных шагов вслед за каплями. Десять секунд до того, как Хэ Сюань сломается окончательно. И пять, до того, как ни один из братьев никогда не узнает об этом. Море волнуется раз?.. Море больше не волнуется.