Вдыхай

”Когда я молчал, мои кости иссохли от бесконечных стонов…

…Наконец я признался тебе в грехе,

Не скрыл своего преступления.

Я подумал: «Призна́юсь Иегове в своих беззакониях»,

И ты простил мои грехи”. (Сэ́ла.)

***

      Когда вокруг тебя умирают люди — это страшно. Когда они умирают, а ты ничего с этим сделать не можешь — это в два раза страшнее. Но вот когда они умирают по твоей вине — это невыносимо.       Пройти все смертельные игры и остаться человеком было нетрудно. Ки Хун знал это не понаслышке. Мужчина никогда не был святошей, моральная составляющая в его жизни шла с ним не то что рука об руку, скорее семенила по обочине, изредка напоминая о себе. И все же, поставленный перед выбором, он вечно ошибается, не в силах подавить кричащее в себе нутро.       Казалось, что избавление от игр было его голубой мечтой. Условно всё конечно. На деле, Ки Хун откровенно не знал, что стал бы делать дальше, если бы его мечта стала действительностью. Он уже давно не понимает, чего хочет на самом деле. Конец играм — значит конец смертям. Но в этом уравнении слишком много неизвестных, которые способны приравнять результат его стараний к нулю.       Люди соглашаются сами. Да, ведь они в отчаянии. Люди возвращаются, даже проголосовав большинством против. Люди готовы прирезать друг друга среди ночи, лишь бы поскорее отделаться от соперников и получить больше денег. И хоть тресни, а деньги всё же это важно.       Сложно было поспорить с этим. Да и зачем? Разве не сам он, Ки Хун, годами ранее мужался и выбирал продолжить игру, вместо того, чтоб уйти и провести последние дни жизни матери рядом с ней. Стоило ли оно того? Определенно, нет. В погоне за своей целью люди потеряли не только себя, но и саму цель, как бы ни было грустно. На выходе из этого места встречают не фанфары и праздничные хлопушки, а выжженная земля, тленный серый город, в котором ты больше не сможешь найти красок никогда, как ни старайся. Забавно, пока искал средство спасти самое дорогое и важное в жизни, потерял цель, то самое дорогое, важное, но теперь настолько далекое, что не дотянуться, пока свой век не доживешь.       И вот теперь, сидя в ночной тишине как на иголках, Ки Хун прокручивал это в голове десятки тысяч раз. На воле, там, за этими цветными окровавленными стенами, жизнь течет иначе. Вечная погоня за призрачными целями, которые ничерта не стоят, если уж быть откровенным. Только вот сидя уже внутри, по факту своего пребывания, на полпути к мечте положить конец этим играм, даже если придется костьми лечь, появляется время, чтобы рефлексировать. На дежурствах ночью, к примеру, тишины слишком много, пропорционально количеству страха.       Когда на плечо опускается чья-то рука, Ки Хун вздрагивает, чуть не отлетая в сторону. Горько становится даже от того, насколько всем и каждому он здесь не может доверять — вынужден опасаться за свою жизнь, за жизнь обретенных близких — единственных, ведь остальные давно потеряны. Увидев спокойный пронзительный взгляд Ён Иля, мужчина сразу расслабляется всем телом, глубоко дыша. Это не укрывается от чужих глаз, отчего-то обеспокоенных. Или, может, это так просто кажется.       — Почему вы не спите, Ки Хун? — голос мерный, спокойный, баюкающий.       Ки Хун лишь поджимает губы в ответ на это, смотря на свои руки и прижимая колени к груди сильнее.       — Не спится. — отмахивается.       Привык уже так говорить. Здесь всем и без того тяжело, зачем же кого-то грузить своими проблемами вдобавок. Ён Иль коротко улыбается, явно совсем не поверив, но сильнее не напирает, лишь усаживается рядом, слегка соприкоснувшись плечами.       — А вы?       — Ки Хун, — тихо, где-то на грани шепота, доверительно так. Вопрос, озвученный ранее, как будто пролетает мимо ушей, и в этом есть что-то правильное, искреннее, потому что смотрит он как-то по-особенному тепло, не как все остальные, правдиво. — Я очень хотел бы доверять вам. Давайте говорить друг другу правду?       Это немало ошарашивает. Ки Хун растерянно смотрит по сторонам, не отодвигаясь. Чужая близость греет. Кажется, вот-вот он протянет руку, и ему подадут такую же раскрытую ладонь, чтобы вытащить из всего этого Ада, вернуть к нормальной жизни, сделать вновь прежним, как тогда, ещё до первых игр. Ён Иль какой-то и вправду особенный, не такой, как все остальные. Смотрит мягче, будто всё знает и всё понимает, но точно также не может избавиться от этого саморазрушения. И даже в этом искусственном мирке в свете прожекторов или в полной темноте, Ки Хун знает — это правильно. Это не любовь, не страсть, небеса в этом их точно миловали. Это куда глубже. Не придумали ещё люди термина, чтобы верно описать то чувство доверия, понимания и растворения в человеке, какое было между ними.       — Ён Иль… — выдыхает мужчина, готовясь разразиться целой тирадой слов, но его обрывают.       — Я должен вам признаться, это не моё имя.       Непонимающий взгляд поблескивает в темноте. Ён Иль криво улыбается. В глазах, скрытых мраком помещения, слишком много неведомой тоски и боли, которые Ки Хун ещё не знает, но уверен, что понимает. Два искалеченных жизнью человека. По-разному, но слишком одинаково. Кто же смог бы понять их лучше, как не они друг друга?       — Почему? — без упрека, но не без интереса спрашивает Ки Хун.       Слишком спокойно на душе от этого глупого полночного разговора из признаний.       — Мое имя слишком говорящее для вас. Я… испугался?..       Искренность подкупает. Почему-то внутри не вызывает нисколько возмущения и злости и то, что понимание медленно начинает красться в черепушке. Тихое дыхание рядом успокаивает. Слишком близкое, слишком подобное, слишком человеческое.       — Как вас зовут?       — Хван Ин Хо. — мужчина рядом улыбается легонько, искоса глядя, и Ки Хун почему-то не может не улыбнуться в ответ. Вымученно, но искренне.       — Красиво. — полушёпотом. — Брат, да?.. — кивка и не нужно, Ки Хун и без того всё понимает. — И меня вы знали. — даже не спрашивает, утверждает.       — И вы — меня.       Становится даже смешно. До глупого смешно. Как можно было не узнать этот голос, звучащий в ушах воспоминанием из лимузина? Как можно было спутать эту выправку? Простая истина. Как дважды два — четыре. Но Ин Хо слишком притягательно смотрит и чересчур понимающе обращается. Ки Хун все понимает. Сейчас ему вообще кажется, что понял все с самого первого дня — с первого взгляда, с первой же реплики, с первого нажатого крестика и кружочка. Он долго себе представлял, как это будет, когда ему удастся столкнуться с тем самым человеком в маске. Убил бы его? О чем бы они говорили? Понял бы он, обнажив лицо, каково это — быть человеком с невыносимым прошлым и совсем без будущего? Но Ин Хо смотрит так, что Ки Хун уже совсем не уверен, что дважды два — четыре. И если бы мужчина сейчас сказал ему, что дважды два — пять, он бы с радостью поверил.       — Так почему вы не спите, Ки Хун? — взгляд лукавый такой, смешливый. Ки Хун сдается.       — Я должен вас ненавидеть. — говорит наперекор как-то неуверенно мужчина. Фраза звучит скорее полувопросительно. Растоптанные чувства оседают в глубине души, но уже не причиняют боли. — Вы знаете, я потерял всё в этих играх. Я каждый раз вспоминаю Сан Ву. Если бы мы только могли остановиться в тот раз… Я уже говорил, знаю, я потерял всё: и обретенных здесь друзей, и родных за этими стенами. Но главное — я потерял себя. Я не знаю, чего я хочу. Наверное, чтобы никто больше не пережил того, что пришлось пережить мне. И я сейчас не про сами игры, а про то, что ждет каждого после них. Вот за это я должен вас ненавидеть…       — Вы никому ничего не должны. — Ин Хо говорит это вкрадчиво.       Его теплая рука проходится по спине мужчины, утешающе поглаживая, точно ребёнка, и приобнимая. Ки Хун не сопротивляется, поддается, не пытаясь выпутаться: то ли потому что сил на это уже нет, то ли потому что совсем не хочет этого.       — Вы же понимаете, что дело не в играх.       — Вы не можете этого знать.       — Напротив, могу. — на лице усмешка, какая-то очень горькая и сложная эмоция, которую прочесть слету не удается то ли из-за темноты, то ли из-за её глубины. — Я не обманывал вас, рассказывая о своей жене. Правда, это произошло ранее. Я играл, как и вы. И получил второй шанс в жизни, деньги… — Ин Хо выглядит даже несколько счастливым, говоря это, но горечь так и продолжается литься через край. — Моя жена… Она этого уже не увидела. Как и наш нерождённый ребёнок. Я не успел, Ки Хун. Также как и вы, я просто не успел. Вы правы, в этих играх отмирает частичка души, частичка нас самих. Но спросите себя: так ли виноваты в этом игры?       — Никто не имеет право отнимать у человека жизнь. — Ки Хун напрягается всем телом, вытягиваясь в струнку.       Фонит злоба — не на этого человека, а на жизнь в целом, на то, что он сейчас так уверенно говорит.       — Даже судьба? Я говорю о естественном.       — Вы не должны были делать этого с теми, кто мне дорог! — голос срывается, он буквально кричит шепотом, всё нутро клокочет, а по щеке катится слеза.       — Я не причинил вреда ни одному из ваших близких людей. Вы прекрасно помните, как все они ушли из жизни. И в этом виноваты отнюдь не солдаты.       В голове проносятся отрывки из памяти. И Ки Хун застывает в ужасе, не находится что сказать. Дочь вполне счастлива в спокойствии с обретенной семьей за рубежом — все же достался отец поудачнее. Старик оказался жив и даже не тронут, что к тому моменту уже не сильно порадовало. Мать Ки Хуна умерла от болезни — из-за того, что он не смог найти в себе силы прекратить разрушать ее жизнь, делать эти чертовы ставки и паразитировать в жизни. Сон Ву сам лишил себя жизни, поняв, что не сможет более мириться с тем, что им пришлось пережить — он не был готов уходить без приза, даже если тот достанется не ему. Кан Сэ Бёк погибла по чистейшей ужаснейшей случайности — трудно искать виноватых. И именно это осознание бьет под дых, заставляя дышать глубже. По щекам текут слёзы, а Ин Хо молча выжидает.       — Вот видите, вам не в чем меня винить, Ки Хун. — мелодично тихо произносит мужчина, прижимаясь ближе. — Когда я вернулся, я… Признаться, я также, как и вы, не истратил ни копейки. Я ненавидел. Очень абстрактно ненавидел. И в какой-то момент я наконец понял: я ненавижу себя за то, что допустил всё это. — глаза Ин Хо, глубокие, печальные встречаются с таким же заплаканным взглядом.       Тонкие пальцы мужчины движутся к подбородку, мягко, но требовательно поддевая, так интимно заставляя не отводить взгляд.       — Так вот, Ки Хун, скажите мне, но лишь честно. Кого вы всё же ненавидите больше и вините в своих бедах: меня или себя?       Ответ не требуется. Внутри Ки Хуна что-то ломается с треском, и он падает в эти объятия совсем обессиленный. Тело дрожит само собой, как если бы он был все это время жутко напряжен и наконец расслабил мышцы. Слёзы льются на чужую зеленую форму. На форму того человека, которого он ненавидел больше всего в своей жизни, и который оказался совсем не виноват в этой ненависти. Мужчина чувствует себя слабым. Слабым, совершенно запутавшимся человеком, к которому наконец пришло понимание всего, что он натворил со своей жизнью. Ин Хо держит его, крепко сжимая, будто сигнализирует о том, что понимает. Понимает эту боль, отчаяние. Он всё это тоже пережил. И никакого значения не имеет, что будет дальше, ведь сейчас только они здесь, пытающиеся раствориться друг в друге, — и руки, одни лишь руки, крепко сжимающие сидящего рядом.       Так много вопросов, летавших в голове все это время, не находят отклика. Ки Хун просто не имеет никаких сил задать их и, тем более, услышать ответы. Он всё понимает. Моментально, болезненно. И жгучая ненависть, которую все эти годы он направлял не туда, льется лавой внутри. Это он во всём виноват. Сам. Человек, скрывающий лицо под черной маской ведущего, оказывается прав. И жить с этим просто невыносимо.       — Вы должны простить себя, Ки Хун. — шепчет на ухо Ин Хо, вплетая пальцы в короткие волосы на затылке мужчины и нежно поглаживая. — Вы ничего не можете сделать, чтобы переубедить людей играть. Вы можете лишь отпустить это. Только спрос рождает предложение, не наоборот. Каждый выбирает свой путь сам. Наш с вами — этот.       — Я не могу. — сквозь слёзы шепчет мужчина, хватаясь за ткань одежды Ин Хо, как за спасательный круг. — Ты знал всё это. Ты знал, и позволил мне совершить эту ошибку вновь. Люди погибают из-за меня.       — Ты не виноват. — спокойно, ровно, настолько контрастно, что по спине мурашки бегут. — Я хотел, чтобы ты понял это. Если честно, я рад, что ты не улетел.       Ки Хун судорожно глотает воздух, опустив взгляд в пол. Руки дрожат в треморе. И когда он чувствует, что мужчина поднимается, аккуратно выпутываясь из цепкой хватки, молящими глазами смотрит наверх.       — Не уходи, Ин Хо… — сипит, стараясь стереть с щек слезы, но на их месте бесконтрольно появляется новые. — Пожалуйста…       Но человек, чье лицо так долго скрывала маска, лишь мягко улыбается, прикрыв глаза на пару секунд.       — Вам нужно поспать, Ки Хун. Поговорим завтра.       И Ин Хо уходит. Плавно, бесшумно идет по темноте, зная это место как свои пять пальцев, мягко ступая. А Ки Хун ничего не может с этим сделать, лишь провожает взглядом, надеясь, что его не обманут. Он смотрит долгим взглядом в темноту, пытаясь разглядеть силуэт, но уже скоро совсем теряет его из поля зрения, так и продолжая глядеть в одну точку. Слёзы высыхают на щеках сами, тело более не колотит дрожью, дыхание выравнивается. И только тогда мужчина засыпает, как будто кто-то резко погасил фонарь, путаясь в полусонной дремоте с реальностью вперемешку.

***

      Сон выдаётся, прямо сказать, отвратительный. Перед глазами всю ночь мелькали знакомые лица: Сон Ву, из раза в раз вонзающий себе в горло нож; Сэ Бёк, истекающая кровью на его руках; тишина дома по возвращении. И глаза. Спокойные, глядящие прямо в душу глаза Ин Хо.       Ки Хун вырывается из этого сна, подскакивая на своей койке. Тяжело дышит, видя, как в помещении включается свет и начинает играть музыка. Игроки неспешно потягиваются, стараясь продрать глаза, но до них сейчас нет никакого дела. Ночной разговор кажется чем-то нереальным. Может, все это приснилось ему? Ки Хун подскакивает, торопливо обуваясь и решительно направляясь к кровати Ин Хо. Срочно нужно его увидеть, посмотреть в лицо, спросить хоть о чем-то. Внутри так что-то и продолжает грызть, подмывать. Мысли глупо скачут в голове. Что, если он сейчас заберется на самый верхний ярус и спрыгнет с него вниз головой? Или, может, привязать простынь к перилам кровати и надеть себе на шею удавку? Или ещё проще: остановиться на месте и отказаться играть в сегодняшнюю игру, что бы им там не приготовили?       Всё это как-то до безумного глупо. Ки Хун гонит эти мысли прочь, цепляясь мысленно за чужой голос в своей голове. По лицу пролегает растерянность, когда глазами он видит пустую койку: ни смятой простыни, ни матраса на ней уже нет. Мужчина оглядывается по сторонам, чувствуя, как подступает непонятная иррациональная паника, но ничего не находит. Хван Ин Хо пропал. Никаких следов, что он был здесь, никаких напоминаний — только память.       И вот тогда становится действительно страшно. Нутро буквально само убивает Ки Хуна. Ин Хо, пожалуй, единственный, кто мог бы ему помочь. Мог, но не стал. И от такого предательства, очередного обмана становится в сто раз больнее. Отчаяние виснет перед глазами. Все, чего сейчас хочется — сбежать из этого места, забыть все напрочь, отделаться наконец от этих навязчивых мыслей и перестать пожирать себя изнутри. Он виновен, это факт. На его руках столько же крови, сколько на руках создателя, если не больше. Но что-то в душе рвется упасть на пол и молить о прощении, зная, что небеса никого не помилуют.       Люди с автоматами заходят, объявляя об игре и раздавая завтрак, но Ки Хун никак на это не реагирует. Он так и останется около уже убранной кровати Ин Хо, чувствуя себя растоптанным, подавленным. Ребята из команды подходят, что-то говорят, но слушать их — выше сил мужчины, поэтому он лишь прозрачно пожимает плечами. Кто-то даже спрашивает про Ин Хо, но и на это сказать нечего. Внутри летает ощущение, что рассказать то, о чем они говорили ночью, непозволительное предательство. И Ки Хун уступает, продолжая что-то лепетать себе под нос.       Друзья говорят — заболел. Но вот как бы не так. Головой и всем своим существом мужчина понимает — прозрел, понял наконец-то, чего не мог понять столько лет, бегая за прошлым, как за призраком. Прошлое — это яд. Смертельный, губительный, отравляющий. Видно, время Ки Хуна пришлось наконец распробовать до конца его привкус.       Когда объявляют, что пора идти на игру, мужчина не реагирует. Когда его кто-то из друзей подхватывает под руки, ведя в цветной коридор и оправдывая это «плохим самочувствием» перед солдатами, не говорит ни слова. Так наплевать. Становится моментально так все равно, что будет дальше и будет ли вообще.       В белом помещении по-прежнему неуютно. Люди начинают делиться на пары. По таймеру, с отмашки. А Ки Хун так и останется сидеть на полу. Какая к черту разница, когда он умрет? Чем скорее это случится, тем лучше. Слишком слаб, чтобы бороться и сопротивляться. Слишком силен, чтобы взять и покончить с собой. И этот замкнутый круг саморазрушения, сопутствующий в разных вариациях последние годы, наконец обрывается простым решениям — он не сдвинется с этого места.       Ин Хо ушел, и этим все сказано. Кому-то в любом случае не хватит человека в пару, так почему бы этим человеком не мог оказаться Ки Хун. Кто-то изредка подходит к нему, предлагает свою компанию, но тут же убегает, найдя партию получше, горящую энтузиазмом. Мужчина не хочет этого всего. И если уж будут стрелять, так пускай стреляют в него — и прямо в голову.       Толпа рассасывается по звону таймера. Друзья из команды, тщетно пытавшиеся помочь Ки Хуну найти пару, поджимают губы, собираясь как-то выступить, но им определено мешает то, что солдаты подталкивают их оружием к декорации со следующим испытанием. Ки Хун им ненатурально улыбается, кивает, мол, все отлично, а в душе — выжженная земля с разбросанными гильзами от пуль. Всё кончено. С него довольно.       Солдаты обходят его со всех сторон, а мужчина даже страха не чувствует, уставившись в пол. Последние игроки расходятся, крики однокомандников стихают за закрытыми дверьми. А Ки Хун так и остается, неподвижно стоя на одном месте без слов.       — Игрок 456? Сон Ки Хун? — спрашивает один из солдатов из-под маски.       Мужчина поднимает безразличный взгляд и кивает. Вот так все и закончится для него, видимо. И поделом. В этот момент в глазах резко темнеет, а в районе шее, сзади, чувствуется резкий укол. Под ногами земля плывет, всё мутнеет, ноги перестают держать. В конце концов Ки Хун теряет сознание окончательно, полностью отключаясь от мира.

***

      — Игрок 456, вам понравилось играть в героя?       Ки Хун растерянно открывает глаза, видя совершенно незнакомую комнату, и тут же шарахается в сторону от нависнувшей прямо перед лицом черной маски. Тело как будто до конца не слушается, все проходит в замедленной реакции, слегка знобит, но в целом, явно становится лишь одно — он не мертв. Казалось бы, это уже хорошо, но мужчина думает об этом с неподдельным разочарованием.       — Я думал, вы меня… — «убьете» виснет недосказанным, в то время как мужчина в черном плаще медленно снимает капюшон, отвернувшись, и наливает янтарную жидкость по двум бокалам.       — Ни в коем случае, побойтесь бога. Вы уже выиграли, никто вас не тронет. Как вам только это в голову могло прийти, Ки Хун?       Голос искажен, но Ки Хуну он и не нужен, чтобы узнать того, кто этого говорит.       — Во всяком случае, я рад, что вы сдержали свое слово, Ин Хо. — обессилено выдыхает он, приподнимаясь на кожанном темно-коричневом диване.       Одежда на нём не форменная, а своя — та, в которой он приехал. Хван подает ему стакан, снимая с лица пресловутую черную маску. Скрывать больше нечего.       — Я не мог поступить иначе. Я же обещал поговорить с вами. — он мягко улыбается. — Ваши личные вещи, бумажник, телефон, пистолет, лежат вот в том шкафу. Перед отправкой, заберите. — Ин Хо кивает куда-то в сторону. — От жучка пришлось избавиться, прошу прощения. Но мы всё возместим финансово, можете не переживать.       Ки Хун горько усмехается. Его мало волнуют деньги и вещи. Несколько минут назад он готов был окончательно попрощаться с жизнью, а теперь… Теперь сидит в комнате с человеком, которого планировал убить, и пьет с ним вдвоем коньяк.       — Уже выгоняете, Ин Хо? — саркастично хмыкает мужчина. По лицу напротив проходит аналогичная эмоция.       — А вы планировали задержаться, Ки Хун?       Ки Хун не отвечает. Поднимается со своего места, отпив из стакана обжигающую горло жидкость, и проходит по комнате, беззастенчиво разглядывая ее. Надо же, и сюда он так долго пытался попасть, а в итоге его привели без каких-либо вопросов и просьб. Даже стрелять не пришлось.       — Знаете, Ин Хо, зелёная форма вам идет больше. — между делом бросает мужчина, продолжая нарезать круги.       Казалось бы, сделай два шага, выхвати пистолет из указанного шкафа и выпусти пару пуль в того самого ведущего, но нет. Он скорее выстрелит в себя, нежели тронет его. И Ин Хо точно также это знает, даже лучшего самого Ки Хуна.       — Мне переодеться? — ухмыляется мужчина, приподняв бровь.       Задумчивый взгляд Ки Хуна на долю секунды задерживается на нем, будто тот действительно размышляет.       — Не стоит. Вам и в этом хорошо. Вы так выглядите солиднее. — наконец кивает, усаживаясь обратно на диван, напротив. — Признаться, я надеялся умереть, поэтому сейчас… Я даже не знаю, что мне делать. — звучит это так буднично, но ведущего передергивает, хоть он старательно этого не показывает. — Могу задать вам вопросы? — Ин Хо кивает, закинув ногу на ногу и выжидающе смотрит. — Ваш брат… он всё знал, ведь так?       — Знал, но не всё. Его попытки найти меня, думаю, вполне искренние. Зла вам причинить он точно не хотел, за это я ручаюсь.       — Почему вы занимаетесь этим? — не без интереса, но с искренним спокойствием спрашивает Ки Хун.       Мужчина в ответ лишь мелодично смеется.       — А вы как думаете? Мы с вами одинаковые. Точь-в-точь. Я боролся, проиграл и осознал: не можешь победить — возглавь. Продолжил дело отца. У меня есть принципы, а у вас, Ки Хун? — Ин Хо по-лисьи щурится, расслабленно прикладываясь к стакану.       — Я… Не уверен. — Сон поджимает губы, глядя прямо в глаза напротив. — Ин Хо, а что потом? Ты просто отпустишь меня и… Всё?..       — Разумеется. Вы вольны делать всё, что хотите. Сейчас мы с вами договорим, и, если у вас нет предложений поинтереснее, сядем в машину, и вас доставят домой. — голос мерный, спокойный. Спокойный настолько, что хочется кричать. Они уже сто раз это проходили. Всё это уже как будто бы было. — Могу я задать аналогичный вопрос? Что потом, Ки Хун? Что ты будешь делать, когда окажешься в Сеуле?       Этот вопрос ставит в тупик. В груди пульсирует жгучей болью — не от пули. Это нечто более страшное. Ранение можно заживить, пулю можно извлечь, а больное сердце, прогнившую душу — нет. Ки Хун не знает, как смотреть этому человеку в глаза. Как будто в нем обнаружилась одна большая поломка, которую никак не залатать. И теперь бы соврать, но они уже обещали друг другу говорить лишь правду. Этим глазам невозможно соврать.       — Думаю, я выпью пачку болеутоляющих таблеток, запью это чем-нибудь крепким и усну. Я соскучился по матери, хочу попросить у неё прощения за всё. И у Сон Ву, я был с ним временами резок, мне следовало тогда ему уступить.       Ин Хо смеряет его тяжелым, нечитаемым взглядом. Под таким взглядом ломаются кости, но Ки Хун держится. Говорить правду и только правду. Но такая правда разрушает получше всякой лжи.       — Ты не виноват в их смертях. Никто не виноват, Ки Хун. — Ин Хо приближается, кладет руки на свои колени, понизив тон.       В голосе нет ни смешинки, ни задора. Мужчина в ответ лишь кивает, совсем неверяще.       — Конечно. Но я совсем не верю в это, к сожалению.       Молчание виснет на долгие несколько секунд. Ин Хо тяжело выдыхает, снимая с рук перчатки и ероша собственные уложенные волосы. Образ рушится, и Ки Хун находит это забавным. Лишь забавным, не более.       — Я бы хотел, чтобы ты наконец потратил выигрыш на себя. Хотя бы часть. Ты совсем не учишься на своих ошибках, Ки Хун, но я бы хотел, чтобы ты вернулся и полетел повидаться с дочерью. Я не могу сделать этого, сделай хоть ты. Хотя бы ради меня, если это для тебя чего-то стоит, конечно.       — Могу я попросить тебя кое о чем? — в ответ лишь открытый взгляд и уверенный кивок. И этого вполне достаточно. — Можешь ударить меня? А лучше не раз. И не два. Чем угодно, как угодно и куда угодно.       Глаза на мокром месте. Ин Хо было хочет возразить, но столкнувшись с таким откровением, он не может найти в себе сил на это. Просьба, вернее даже сказать, мольба, которую невозможно не исполнить, звучит слишком пронзительно. Они оба прекрасно знают, что Ки Хун никогда не сможет больше улететь, как хотел годами ранее. Уже слишком поздно, он стал совсем другим человеком и там он отнюдь не нужен. И оба знают, что простить себя, как ни старайся, хотя бы за это, он не сможет никогда.       Ин Хо поднимается, медленно подходит к столу, как бы раздумывая. В голове ни единой здравой мысли. Есть только иррациональные просьбы и такие же иррациональные соглашения. И хоть сотня людей бы их за это осудила, но было бы всё также плевать. К черту. Никто не сможет понять никогда, что им обоим пришлось пережить. Никто не поймет Ки Хуна, кроме него. И это придает уверенности. Руки сжимают найденный провод, попавшийся первым делом. Мужчина оборачивается, будто спрашивает молчаливо, ждёт одобрения, и получает кивок. Вполне уверенный и отчетливый.       Безобразное чувство вины, ненависть к самому себе душат хуже всяких веревок и тисков. И если так будет легче, то, пожалуй, увечья бывают действительно целительными. Ки Хун встает, выпрямляется, отодвинув стакан на кофейный столик подальше. Руки тянутся к пуговицам на одежде. Кофта слетает с исхудавшего тела, на котором кое-где виднеются выступающие кости. И куда делась вся прежняя прыть? Грудь вздымается от тяжелых вдохов, как будто каждый из них последний. Ин Хо — тот самый человек, которому доверять нельзя ни при каких условиях. А кроме него довериться и некому.       Хван подходит ближе, мягко, даже нежно, берет за предплечье мужчину, заставляя коленями встать на диван, соприкоснувшись грудью с кожаной обивкой. И в этом больше интимного, чем в поцелуях, грязных движениях похоти. Ки Хун обхватывает руками спинку дивана, отдавая себя в полное распоряжение другому человеку. До конца, до последней капли, без сомнения в этом глупом доверии. И Ин Хо это лестно. Он благодарно проводит теплыми руками по холодной спине, натыкаясь на выступающие позвонки. Ки Хун изгибается дугой, открывая всё пространство, пока чужие пальцы разминают его кожу, греют с невесомой осторожностью, чтобы раскрасить, как художник — свое полотно.       Нежные руки исчезают, тело само собой инстинктивно напрягается. Черный провод не сулит никакого удовольствия, но его и не требуется. Хочется очиститься. Отмыть то, что водой оттереть не выходит уже который месяц. Ин Хо выдыхает, будто провод не в его руке, а совсем наоборот, и спокойно командует:       — Вдох.       Ки Хун расслабляется с этим словом, послушно медленно втягивая воздух, и чувствует обжигающий свистящий удар, рассекающий красной полосой спину поперек позвоночника. Дыхание учащается, глаза прикрыты. Ин Хо, поджав губы, наблюдает за этим, остановившись всего на мгновение. И когда ловит взглядом легкий кивок, вновь заносит провод:       — Вдыхай.       И вновь обжигающий удар. Ки Хун чувствует жжение, как будто полоса, исчерчивающая спину, режет до костей. На глазах выступают слёзы, но мужчина их смаргивает. Ин Хо не нежничает, будто знает, как и что делать нужно. Будто измывается над самим собой.       — Можно больше. — кидает глухо Ки Хун.       Повторять дважды и не нужно.       — Вдыхай. Медленно.       Ин Хо ударяет трижды, пока мужчина послушно втягивает кислород. Боль пронзает тело с каждым ударом сильнее. По щекам сами собой катятся слёзы, но прекращать никто не намерен. Новые удары после уже такого привычного «вдыхай» льются кипятком уже поверх прежних, вырисовывая узлы на светлой коже. Ин Хо старательно чертит их, будто учился этому всю жизнь, обходит поясницу стороной, лишь бы всерьез не покалечить. Ки Хун плачет. Плачет и не может подобрать слов благодарности за то, насколько понимающе к нему относятся. К нему: недостойному и глупому.       В комнате становится жарко то ли от напряжения, то ли от сбитого дыхания. Ин Хо снимает с себя форменный плащ, оставаясь лишь в черных брюках. И есть в этом что-то честное, открытое — будто желание показать, что оба они одного уровня и порядка, до деталей одинаковые. Удары, сопровождаемые всхлипами продолжаются в темпе. Ки Хун дергается, но возвращается на позицию, не желая это прекращать. Отчаянно, болезненно. Это больше, чем близость. Губы искусаны, на запястье — следы от собственных зубов, лишь бы не разрыдаться позорно в голос. Но с каждым ударом все тяжелее, и оттого, кажется, скоро выступят капли крови на прокусанной коже. Ин Хо это замечает и тут же останавливается, обойдя диван с другой стороны.       — Либо кусай меня так же, как это делаешь с собой, либо расслабься и отпусти себя, наконец.       Улыбка всё та же — доверительная, уютная, домашняя. Ки Хун дышит загнанно, но глазам этим верит. Точно ребенок, послушно убирает руку от лица, шмыгнув носом. И как можно не поверить. Ин Хо нежно, словно что-то очень хрупкое, подхватывает его за плечи.       — Ляг, как тебе удобно. Расслабься. Всё хорошо, Ки Хун. Говори со мной, плачь, кричи. Я действительно хочу, чтобы тебе стало легче.       И Ки Хун не может не кивнуть. Растягивается в длину дивана, поворачивает голову вбок, чтобы было видно, что делает Ин Хо. Тот ему ободряюще улыбается. Такие открытые — больше, чем обнаженные. Ин Хо вынимает рывком из шлевок ремень, откинув провод куда-то в угол комнаты за ненадобностью.       — Мне кажется, я не заслуживаю столько вашего внимания, Ин Хо.       Мужчина фыркает себе под нос, явно обозначив свое отношение ко всему сказанному, и от этого на душе теплеет. Правая рука опускается на затылок, в то время как левая заносится с ремнем вверх.       — Дай мне знать, когда ты решишь, что достаточно. Я остановлюсь сразу, как ты скажешь, Ки Хун. Будет быстро, не навреди себе, прошу тебя.       Под негласным соглашением свист ремня заполняет комнату. Стежки другого рода, как будто заливающие фон у разных узоров, нарисованных петлями провода. Спина ноет от жгучей боли, но это то что нужно. Ин Хо осторожно спускается ударами вниз, к бедрам, не заботясь об одежде. Рука взмывает четко, прицельно, с той силой, чтобы пробивало до нутра. Ки Хун воет, мычит что-то нечленораздельное, но остановить не пытается.       — Ты достоин прощения, Ки Хун, за всё, в чем себя винишь. Но поверь мне, ты не виновен в смертях всех этих людей. Ты не мог их спасти. Они выбрали это сами. — между хлесткими ударами спокойно говорит Хван Ин Хо, будто расставляя точки на дрожащем всхлипывающем теле после каждой фразы.       Боль везде. Она внутри. Она снаружи. Она кипит и не дает сойти с ума окончательно. Ки Хун срывается на рыдания, стуча ногой по дивану. Крик глушится темными стенами, не уходит дальше комнаты. Слёзы мешаются на раскрасневшемся лице вместе со слюнями. Ин Хо продолжает методично обрабатывать каждый участок кожи, чутко наблюдая за тем, когда же предел. И предел наступает. На грани безэмоциональности.       Ремень летит на пол, Ин Хо тут же помогает подняться на ноги и усаживается на полу на колени вместе с Ки Хуном, лишь бы не бередить воспаленную кожу. Ки Хун рыдает, будто не может успокоиться — по инерции. Тёплые руки обхватывают его плечи, осторожно, стараясь не задевать истерзанных мест и не давить, и прижимают к себе, позволяя уткнуться носом в теплую грудь.       — Тише-тише, всё хорошо. Всё нормально. Ты молодец. Я горжусь тобой.       Мужчина шмыгает носом, утирая слёзы тыльной стороной ладони, жмется ближе, будто стараясь действительно стать одним целым с этим человеком. Такие похожие, но такие разные. Заплаканные глаза смотрят на Ин Хо с благодарностью, искренне, и тот не может сдержать улыбки.       — Спасибо. — сипло сорванным голосом говорит Ки Хун, не отпуская чужое теплое тело. А мужчина и не пытается отстраниться.       — Я надеюсь, что тебе стало легче.       Ин Хо нерешительно подается вперед, обдавая горячим дыханием, и чуть промедлив, позволяет себе вольность — приложиться губами к чужому лбу, бережно, нежно, практически невесомо.       Ки Хун не отторгает, принимает это как должное. Будто так и должно все быть. Все действительно на своих местах. Поврежденные участки кожи болят, но на это наплевать. В душе трепещет что-то кроме ненависти — вот, что истинно ценно. И это что-то слишком огромных размеров, чтобы можно было описать в двух словах.       — Можно я останусь?.. — «с тобой» замалчивается, но этого говорить и не нужно.       Ки Хун всё уже для себя понял и всё решил. И пускай это никакая не любовь — это лучше, сильнее и искреннее.       Ин Хо смотрит слегка свысока, улыбается косовато. Так, как умеет лишь он. Так, как нужно.       — Для начала, я обработаю следы от повреждений на вашем теле, Ки Хун. — спокойно говорит мужчина. — Не могу себе позволить, чтобы вы были покалечены. Вам придется подлечиться в любом случае.       Своеобразное «да» виснет в воздухе счастливыми улыбками. Пускай вечно будет этими обходными словами и загадками с интригой, а не напрямую. И пускай чувство вины хватает за горло время от времени. Ки Хун смотрит в эти глаза сейчас — и от этого на душе спокойно. И это главное.