Сторожевой пёс

      Лето.       Как пелось в одной песне, «Тополиный пух, жара, июль!»       К счастью, в Японии тополи редки. А вот всё остальное… Особенно жара — в конце июня и начале июля она просто убивает. И даже в неё, а также её вечного помощника — непереносимую духоту — приходится ходить в чёртову школу. Не то, чтобы желание ходить в неё было даже в обычные дни, но летом стремления сидеть по 7-8 уроков и слушать бестолковые и монотонные речи и рассказы учителей особенно не наблюдалось. А ведь потом ещё секции после занятий… И когда-то надо находить время на тренировки перед очередной вылазкой в Тартар…       И всё же приходится напрягать свои извилины, а также заставлять себя вставать по будильнику в 6-45, готовить себе поесть, идти, учиться, а затем, преодолевая уже нечеловеческий позыв забить на всё, идти в клубы по интересам, заниматься там…       Почему? Да всё просто: никто не любит, а если говорить откровенно — боится разгневанной главы студсовета, бдительно следящей за успеваемостью и посещаемостью всех жителей общежития. Мицуру в гневе — редкое, но страшное явление, сравнимое с адом на Земле. Только, если так подумать, у всех ад ассоциируется с пламенем… А эта красноволосая бестия устроит вам настоящий холодильник, если не морозильник.       Но неделя кончилась. Завтра — воскресенье, а значит долгожданный отдых от лекций, нравоучений, тишь да гладь… И необходимости идти куда-то нет. По крайней мере, так сказал лидер в лице уже малость задолбавшегося от жизни Юки — раз уж Тартар полностью исследован, и дальше идти нет возможности из-за барьера — то можно и дать своим мозгам разгрузку после череды ночей их полного выжигания с помощью пробудителей: это только кажется, что стрелять в себе в голову из этой штуки — это прикольно. На деле, голова потом трещит, словно после пьянки… по крайней мере, так говорит единственный «эксперт» в этом вопросе в лице гражданина в кепке, с самого вечера запропастившийся где-то в Паулония-Молл. К лучшему.       Санада, по своему обыкновению, тренировался в своей комнате: разрабатывал новые комбинации из ударов и защитных приёмов, параллельно читая какой-то трактат, коряво переведённый с китайского на японский, о каком-то древнем боевом искусстве, «способном одолеть врага одним ударом». Наглая ложь, но знать может быть полезно: в таких старых книжках иногда можно откопать настоящее золото — и скрыта она даже не в описании приёмов, а в философии, которую, обычно, мастера восточных боевых искусств ставят превыше боевой составляющей.       Бокс, стремящийся в кикбоксинг, с элементами уличного карате — примерно так, абстрагируясь от всех условностей, за которые действительно разбирающиеся в боевых искусствах могут надавать по шапке, можно описать «стиль» седовласого балбеса, иногда слишком сильно дуреющего от своей «силы» во время тренировок. Холодный разум — это про него, но не когда из проигрывателя во всю громкость играет очередная партия самого настоящего РОЦКА, под который появляется желание не просто навалять парочке дурачков из подворотни, явно этого заслуживших, а ломать стены голыми руками, просто потому что можешь.       Кириджо уже неоднократно просила его сбавить обороты: во-первых, лязг цепи, на которую подвешена боксёрская груша, крайне хорошо слышно во всём общежитии из-за старых и тонких стен; во-вторых, чувство вкуса в музыке у Санады крайне паршивое — по крайней мере, так считает две трети обитателей общежития, оттого к нему постоянно ломятся с просьбой «сменить пластинку», ну или хотя бы, богов ради, сбавить громкость; в-третьих, постоянное звуковое сопровождение из крайне странных кряхтяще-рычащих звуков постоянно заставляет всех переживать — мало ли он там настолько перетренировался, что ему и вправду нужна помощь?..       Но, как говорил один всеми известный гражданин из анекдотов, звать которого Василий Иванович: «Есть нюанс». И нюанс этот — полное безразличие Акихико к этим претензиям. Это продолжается уже полтора месяца, и, кажется, с тех пор абсолютно ничего не поменялось; разве что на двери в комнату боксёра появился листок бумаги с подписью:

«НЕ ВХОДИТЬ! ИДЁТ ТРЕНИРОВКА!»

      И висит этот листок с парой незамысловатых иероглифов на скотче… И висит он так каждодневно, 24/7, вне зависимости от того, идёт тренировка по ту сторону стен или нет. Впрочем… Чем бы дитя не тешилось, лишь бы оно не вешалось…       Мицуру, как и всегда, почти весь вечер провела за книгами — для тех, кто был самую малость ближе к ней, чем большинство остальных учащихся, могли бы увидеть в этом маниакальную любовь к буквам и иероглифам: ну нельзя сначала весь день пялится в школьные записи, затем работать с особо мудрёными документами, отчётами и записями, а потом, в свободное время, буквально в третий раз за день убивать свои глаза читая… БИОГРАФИИ?!       — Чёрт подери, Мицуру-семпай… КАК?! Как вы можете читать эту нудятину?! — искренне удивлялась Такеба, каждый раз заставая её за этим скудным чтивом либо в гостиной общежития, либо в закутке коридора на третьем этаже. Материал на «подумать» в таких книгах, конечно, безусловно есть, но большинство биографий представляют из себя лишь сборник «особо отбитой трешанины» из жизни, о которой иногда не то, что читать желания нет, а хочется выколоть себе глаза да прокричать: «БОГИ, ЗА ЧТО МНЕ ЭТО МУЧЕНИЕ??!!?!», и повторить этот процесс ещё раз пять-шесть для сущей уверенности в своей окончательной слепоте. Ну, или историй категории «СМАРИ ЧЁ МОГУ! *умер, прыгнув с крыши, сделав сальто*»       Но вот незадача: сообщение от председателя Икуцуки. «Можешь ли ты приехать в HQ? Есть важное дело, требующее твоего присутствия». А часы предательски забили 10 часов вечера. Солнце уже как несколько часов за горизонтом, и на улице уже далеко даже не навигационные сумерки, а кромешная тьма. В такую рань идти сил нет… А надо.       Недовольное, еле слышимое цоканье, какое-то странное ругательство на французском и стук каблук её ботинок вновь разносится по лестничной клетке. Вот второй этаж… И наконец-то первый. У шкафа рядом с лестницей стоит Ямагиши — читает какую-то книгу.       — Ямагиши, мне надо сегодня уехать. Буду под утро. Уговори никого в Тартар сегодня не идти, хорошо? — с ноткой жалости попросила красноволосая, после чего, получив в ответ лишь что-то нечленораздельное и одобрительный кивок Фуки, Кириджо с крайне паршивым настроением пошла к входу.       Мимо кухни, на которой сейчас Юкари и Макото, мило щебечущие о том да сём, готовят что-то вкусное, мимо диванов, на одном из которых вальяжно развалился Джунпей в обнимку с какой-то мангой… Мимо доски с правилами общежития. Их девушка решила ещё раз осмотреть:       1. В закрытые чуланы просто так НЕ ЛОМИТЬСЯ! (подпись: Макото, ПОЖАЛУЙСТА!)       2. После 22-00 не шуметь! (подпись: ОСОБЕННО ТЕБЕ, АКИХИКО-СЕМПАЙ!!!!!!!)       3. Чужие вещи из холодильника брать с разрешения!!!       4. Оставляйте хоть немного места под нужды походов в Тартар       5. Матом не ругаться, ДАЖЕ ЕСЛИ ХОЧЕТСЯ       6. Обувь снимать при входе       7. Проходить ежедневную регистрацию входа-выхода (подпись: пожалуйста!)       8. В случае плохого самочувствия, планов, сообщать навигатору.       9. Не лезть к жителям противоположного пола (подпись: ДЖУНПЕЙ!!!)       Да уж… Забавные подписи. Куда же без них. Обычно Мицуру ругается их появлению; как бы то ни было, но правила обитания в общежитии — это вполне себе документ, и портить его — преступление против адекватности… Но живя в этом общежитии с новыми людьми, такими разными, местами глупыми, наивными, или наоборот крайне серьёзными, но всегда такими интересными, желание кричать за это и схожие смешные оплошности и косяки всё уменьшалось и уменьшалось… А на лице на долю секунды проскочила улыбка.       Впрочем, Мицуру давно заметила, что стала уж чересчур сентиментальной. Возможно это из-за новостей председателя о его теориях по уничтожению Тёмного часа, возможно потому, что красноволосая уже забыла, когда отдыхала по-человечески — не за чтением наискучнейших книг в редкие моменты передышки между исполнением своих многочисленных обязанностей, а за хоть чем-нибудь увлекательным… А может и потому, что сердце истосковалось быть всегда в одиночку и справляться со всем без помощи других.       «Так, выбрось это из головы!» — прошипела она про себя, после чего глянула на себя в зеркало: обычное усталое лицо с небольшими мешками под глазами, малость растрёпанными волосами и… Взглядом. Абсолютно апатичным взглядом.       Апатия… Она её пугала. Она видела, неоднократно, к чему она приводит. «Безразличие — самый страшный грех; с его попустительства происходят все остальные» — так говорилось в одной из биографий.       Немного потрясти голову, будто выбрасывая эти мысли, после чего пару раз протереть лицо руками, отчего её весьма по-аристократически бледная кожа приобрела розоватый оттенок, поправить причёску расчёской, в которой, как назло, уже собралось огромное количество её длинных красных волос, взять ключи, открыть чулан, вытащить из него металлический кейс вместе с шлемом и ключами, и, наконец, выйти наружу, где уже свежий воздух взбудораживает застывшее в тепличных условиях общежития тело.       Вечерний, или даже ночной Татсуми-порт, а в особенности окрестности станции Иватодай — красивое место. По сравнению со среднестатистическим «городом» в Японии, он очень зелёный, цоканье каких-то жучков и кажется даже цикад слышно то тут, то там, а многообразие огней и цветов в окнах, на вывесках и рекламных щитах заставляет поверить, что вы где-то посреди бурного океана под названием жизнь. И при этом не скажешь, что находишься буквально в одном из самых густонаселённых мест в мире — столице Японии, Токио.       Кириджо-Групп были не идиоты, раз решили обосноваться именно здесь…       Но вот незадача. Из дверей того же общежития вышел Санада. В своей любимой красной футболке, светлых джинсах, в кроссовках… Явно захотел устроить ночную пробежку — одна из немногих причин, по которым Акихико в принципе может выбраться наружу, помимо походов в школу или магазин за очередной протеиновой бурдой.       — Куда собираешься? — спросил он, оглянув Мицуру, — К своим что ли? Ну и времечко ты выбрала.       — Икуцуки-сан попросил приехать… Лучше сейчас, чем в Тёмный час, — с лёгкой улыбкой сказала она, идя в сторону закоулка между зданием общежития и соседним жилым домом, — Пробежка?       — М? А… Да. Надо сбросить с себя пар после всех этих… Лекций, — последнее слово седоволосый сказал с явным внутренним отвращением, после чего продолжил, идя за Кириджо, — Честное слово, не учёба, а одна история ужаснее другой. То Эдогава со своей магией, то Ториуми про бульварные романы… Или вообще Икода. Бесит. Трачу время впустую. У таких учителей ничему не научишься.       — Неужели мои уши меня не подводят, и ты даже не жалуешься, что тебе приходится учиться? — обернувшись к нему спросила Мицуру, — П-прости. Это было грубо с моей стороны. Я понимаю. Но… Остался год.       — А затем колледж… И там будет ещё хуже, — цокнул ворчливо Санада, — Вот бы взять и умотать из всего этого зоопарка. Хотя бы на денёк… Как в старые добрые, тогда, на берегу Японского моря…       К счастью или к сожалению, этого Мицуру не услышала, так как вошла в гараж, из которого с трепетом вывезла свой мотоцикл.       — В любом случае, мне пора. Проследи, чтобы ребята ничего не натворили, ладно?       — Ты думаешь, я тебя одну отпущу? — усмехнулся Санада, — Время уже не детское. Они как-нибудь и сами справятся, не маленькие.       — Я тоже могу справиться одна. Нет необходимости ехать тебе туда, — она уже хотела положить свои руки на руль мотоцикла, — Отдох-…       Но Санада тут же схватил её за запястье.       — Прости, что приходится так грубо, но нет. Ты сама знаешь, что в городе ночью небезопасно. Я с тобой.       Лицо девушки сначала показало удивление, а глаза расширились, затем она под успокоилась, но разочарованно буркнула:       — Акихико, я в курсе о твоей ситуации с Макото… Куросава-сан рассказал мне. Ты думаешь, тебе следует появляться в городе вечером, когда на тебя обозлилась целая банда? — с толикой грозности продолжила она, выхватив свою руку из цепкого захвата боксёра, — Не хватало, чтобы на тебя повесили преступление. Тогда тебе вообще все дороги жизни будут закрыты.       — Это мой выбор, Мицуру. Я. С тобой, — продолжил с серьёзным тоном Санада.       Дурак. Она уже третий год подряд пытается понять, почему Акихико Санада такой упёртый дурак. Неужели нельзя просто сдаться в своих попытках, неужели нельзя просто, в конце концов, по-человечески забить?..       Не-е-ет. Это не про капитана боксёрской команды старшей школы Геккукан. Это не про седовласого «гентлемана». Не про…       — Ты как какой-то сторожевой пёс, Акихико. Прекращай, — скрыв своё лицо под шлемом сказала она… На щеках девушки явно проступил уже далеко не лёгкий румянец.       — Гавкать не собираюсь, — усмехнулся он, — Ладно уж, раз хочешь сама, то давай. И стартуй уже давай, тебя уже небось заждались! — подзадорил он её, после чего, лишь махнув рукой, вышел из переулка и ушёл на пробежку.       Сторожевой пёс… Казалось бы, такое низменное сравнение… Но… такое точное. Никогда, ни при каких обстоятельствах, он не оставлял никого в беде… Всегда следил и следит за всеми, чтобы у них было хорошо, нередко в ущерб себе.       Дурак ли Акихико? Ещё какой. Но и она не лучше. И она это прекрасно осознаёт.       Уважает ли она его? В этом сложно усомниться. А вот дальше… Она никогда не понимала, почему когда он рядом, её сердце бьётся быстрее, а лицо краснеет, не то от стыда, не то от смущения, не то от жара, что ударяет по ней при виде этого седоволосого балбеса.       И, кажется, это путешествие длиною в оставшиеся 8 арканных теней будет не только о том, как избавиться от ошибок компании Кириджо, но и… о чувствах, что связывают всех бойцов SEES друг с другом.