Steps towards

Дверь особняка хлопнула так, что где-то в глубине дома дрогнула люстра. Чуя не обернулся на недовольный оклик за своей спиной. Раздосадованный голос палача Портовой Мафии остался позади, затих за тяжелой дверью. Пусть. Вильгельм недоволен, но и Чуя сейчас не в духе. У него для этого есть одна важная, своевольная и не в меру резвая, блядь, причина. Ночь встретила Накахару глухим ветром, промозглой сыростью и давящим, тяжёлым небом. Воздух был наэлектризован — будто город чувствовал: сегодня кто-то должен умереть. И это злило его ещё сильнее. Руководитель Исполнительного отдела стоял на верхней ступени, сжав в кармане зажигалку так, что ногти впились в ладонь, и смотрел на сползающий в темноту город. Мафиози не любил, когда его вынуждали бегать по улицам. И уж тем более — за теми, кто должны были сидеть смирно. Затянулся крепкой сигаретой — резко, до боли в груди. Вдох, выдох. Все бесило. Не то чтобы ему впервые приходилось кого-то искать. Напротив. Беглецы были делом знакомым. Он загонял их, как животных, вытаскивал из нор, в которых они пытались спрятаться. Закидывал обратно в клетки, лично к Мори или лично в руки того же Вильгельма — вместе с Дазаем, в те годы, когда всё ещё казалось… предсказуемым. Беглецы редко убегают, куда глаза глядят. Почти всегда они идут туда, где чувствуют себя в безопасности. Там, где надеются переждать. Или — хотя бы умереть по-человечески. Место жительства? Его уже проверили. Никого. Значит, не настолько глуп. Связи? Пф. Смехотворно. У этого паршивца их не было. Рыжеволосый мужчина выдохнул дым, на секунду прикрыв глаза. Иногда проще всего найти человека, если начать думать, как он. Если отбросить личное. Если представить, что ты не убийца, не палач, не друг, не напарник — а просто… беглец. Испуганный. Шокированный. Один. Без сил. Чуя щёлкнул зажигалкой ещё раз, выругался сквозь зубы. Оставалось пара подходящих мест. Тихих. Безлюдных. Таких, где никто не будет мешать — ни спрятаться, ни умереть. Пирс. Он почти уверен. И если окажется прав — тогда всё, что нужно будет сделать, — это довести начатое до конца. Чуя достал телефон, быстро скинул нескольким подчинённым интересующие его геолокации. «Проверьте эти места. Всех, кто там ошивается — ко мне в офис. Без шума.» Поднимать волну не хотелось. Не сейчас. Но промедление стоило бы слишком дорого. Он не собирался давать фору — ни полиции, ни конкурентам, ни сотрудникам Мафии из других отделов. Слишком много желающих поймать его на ошибке, присвоить то, что принадлежит Накахаре. Если кто-то найдёт эту бестолочь раньше — считай, всё было зря. Телефон исчез обратно в карман. Чуя спустился с верхней улицы, свернув в знакомый переулок. Он шёл быстро. Зло. Раздражённо. Как будто каждый шаг напоминал — он мог бы закончить это ещё час назад. Но нет. Конечно же — тот человек не остался послушно сидеть на месте. Конечно же, ушёл, заставив Чую вычёркивать одно место за другим, как в игре, где ставки слишком высоки. Пирс встретил его хриплым плеском воды и пустотой. Влажный, соленый воздух моментально пробрался под пальто, кольнул холодом. В такое позднее время на территории Портовой Мафии должны быть только ее сотрудники либо всякая шваль, посягнувшая на чужое — и вполне закономерно пущенная на дно того же пирса. Но сегодня здесь оказался кто-то еще. Кто-то, кому бы лучше здесь не появляться так опрометчиво. В самом конце бетонной плиты, где гул воды сливался с дыханием города, а жёлтые фонари тонко дрожали в отражении залива, стояла фигура. Светлая, бледная, нереальная. Словно нарисованная в воздухе. Словно вот-вот исчезнет, стоит только моргнуть. Нашёлся. Чуя не подошёл сразу. Остановился в тени бетонного пролёта, выжидающе всматриваясь вперёд. Словно хотел быть уверен. Словно надеялся — вдруг ошибся. Но фигура не исчезла. Не дрогнула. Не обернулась. Мафиози перевёл дух. Вдохнул ночной воздух с привкусом соли и чужой усталости. Задышал глубже — и позволил себе не орать с ходу. Руки — в карманы. Шаг — нарочито неторопливый. Будто вовсе не за ним пришёл. Будто просто оказался тут мимоходом. Чуя спустился к воде. Фонари отбрасывали на бетон длинные, поломанные тени, и каждый шаг отдавался глухим звуком в груди. Он остановился рядом. Не слишком близко, но так, чтобы его было слышно. — Тебе не страшно? — негромко бросил он, не глядя прямо. Голос ровный, хрипловатый. — Вот так просто. В пяти минутах ходьбы от нашего офиса. — Страшно, — прозвучал ответ. Тихо, почти выдохом. — Но… это место, где я с Вами разговаривал. Куда часто приходил, пока был жив. Блондин не спросил, почему Чуя появился на пирсе, словно из ниоткуда. Откуда тот знал, что Ацуши здесь — а не в сырой земле, где ему, судя по всему, положено быть. — А здесь всё как будто не изменилось, — проговорил он почти шёпотом. — Сколько сюда ни прихожу… всегда думаю об одном и том же. Чуя выдохнул медленно — слишком медленно. Как будто воздух приходилось выталкивать усилием, чтобы не сорваться. Он помнил это место. Помнил, как тогда всё чуть не полетело к чертям, хотя казалось — куда уж хуже. Тогда Накахара ещё надеялся — глупо, упёрто — что всё можно удержать. Что пока голос Ацуши звучит по телефону, пока они разговаривают, видятся, делятся эмоциями — у них обоих ещё есть шанс выгрести из той пропасти, в которую их кинули те эгоистичные ублюдки. Но затем он услышал его. Акутагаву. Голос — резкий, острый как битое стекло — прервал их разговор, звеня от ярости, после нескольких безуспешных попыток обратить на себя внимание. Растерянный выдох оборотня, всплеск воды. И всё. Тишина. Ни голоса, ни дыхания. Ни Ацуши, который тогда еще не умер, но уже начал исчезать. — Ацуши, — тихо, нарочито спокойно позвал Накахара. — Да, Чуя-сан?.. Голос мягкий. Беззащитный. Не так должен говорить человек, которого убили и оставили на растерзание бездомным псам, крысам и воронам. Чуя отвёл взгляд. Он не мог смотреть на него. Не сейчас. Иначе крикнул бы в лицо: ты снова думаешь о нём? Снова, на этом месте? Да сколько, блядь, можно, а?! Ты пришёл сюда вспоминать, как этот истеричный псих вырвал у тебя телефон, чтобы ты, наконец, говорил с ним, а не со мной? Чуя злился. Так, как может злиться только человек, который пережил и смерть, и одиночество, и бессилие — и теперь стоит на том самом месте, где всё пошло не туда. Но сейчас — нельзя. Слишком много боли уже пройдено. Он не может добавить ещё. Пока что. Оборотень повернул голову — взгляд мягкий, слишком понимающий для живого человека. Словно не вернулся из мёртвых — а просто пришел на пирс, мимоходом, как в один из их общих вечеров, а завтра они снова пойдут вместе на уже ставшую привычной работу в офисе, в двух шагах отсюда. «Пойдём на мост в следующий раз? Или на озеро? На наше место. Со мной». Накахара ощутил, как дрогнули губы — и тут же закусил нижнюю. До металлического привкуса. «Нет. Не сейчас. Слишком рано». — Пойдём домой, киддо, — сказал он, глухо. И сам слышал в голосе усталость, не вязавшуюся с этой слабой попыткой сказать уверенно, властно. Привычным жестом Чуя протянул блондину пальто — плотное, легкое — и шляпу. — Накрой лицо. Не стоит шастать на виду в таком виде. Узнают — будут вопросы. И не только к тебе. Ацуши молча кивнул. Он укутался в чужую одежду, не чувствуя тепла. Ему и правда не хотелось, чтобы на него смотрели. Не в таком виде. Не сейчас. Он чуть улыбнулся. Никакой надежды. Только тусклый, выцветший отклик. Пальцы на мгновение вцепились в рукав, и Чуя почувствовал это: то ли как просьбу, то ли как извинение. Потом — шаг вперёд. Тихо. Послушно. — Пойдёмте, Чуя-сан. Идти рядом с оборотнем было почти так же больно, как было бы оставить.

***

Йокогама осталась позади. Город, когда-то знакомый до последнего угла, теперь казался чужим, вывернутым. Фонари, отбрасывающие тусклые блики на лужи. Пустые переулки, глухие стены, чьи-то забытые шаги — все это теперь больше походило на декорации. Ложные декорации для жизни, которые которую оборотень, видимо, больше не вел. Чуя шел рядом, немного впереди. Не оборачиваясь. Ацуши не знал, куда они направляются. И не спрашивал. Когда-то он бы сказал, что возвращается в Агентство. Что, раз не умер полностью, то попробует просто вернуться на привычное место и попробует жить дальше, выкинув Акутагаву и ту злосчастную сделку из памяти, как страшный сон. Возможно, он так бы и поступил. Когда-то. До того, как как позволил себе полюбить. Назвать по имени. Отказаться от всего, от жизни — и в итоге остаться ни с чем. Также, как Чуя, в своё время. Теперь, в глазах Ацуши, путь был только один — вслед за тем, кто не оставил его в одиночестве. Кто пришел к нему, искал его — и, найдя, позвал за собой. Они вышли к окраине города, туда, где здания стояли реже, а ветер был злее. На месте были через час — Чуя устало толкнул ворота, жестом показал идти за ним дальше — к парадному входу. Ацуши поднял глаза. Особняк. Старый. Закрытый. Жилой, но будто никому ненужный, оставленный медленно доживать свой век. Оборотень узнал его сразу — по мертвым деревьям вокруг, по железной ограде, по черной тени, будто прилипшей к фасаду. Это было то место. То самое. Тот дом, откуда он сбежал совсем недавно. Сердце болезненно сжалось. Шаг замедлился. Почему Чуя ведет его именно сюда? Неужели… Он вспомнил подвал. Цепи. Черную воду. Сырость. Собственные руки, мертвые на ощупь. Панику, когда он не мог понять — жив он или уже нет. Так это был Чуя — тот, кто держал его взаперти? Это он? Заковал в цепи, ушел — а затем ждал, пока оборотень очнется? Ацуши не знал. Не мог знать. Но он всё равно шел за рыжеволосым мафиози. Дом встретил их глухой тишиной и запахом, который тяжело описать — смесь старой древесины, прелых книг и чего-то, что лежало под этим всем, как плесень под обоями. Воздух был застоявшимся, пыльным, как в комнате, которую никто не открывал слишком долго. Ацуши шагал чуть позади Чуи. Он все ещё был укутан в его пальто, пахнущее табаком, дождём и чем-то остро-личным, почти телесным. Он чувствовал себя так, будто его спрятали. Спрятали от мира, от самой реальности, которая всё ещё не укладывалась в голове. Гостиная особняка открылась перед ними тусклым, полупустым пространством. Высокие потолки, тени, просачивающиеся сквозь тяжёлые шторы. Камин в углу — почти мёртвый, только тлеющие угли в глубине, как доживающее тело. — Садись, — коротко бросил Чуя, не оборачиваясь. Он уже снимал перчатки, рукава пальто поднимались вверх вместе с его движением, открывая руки — от привычки к действию, чтобы чем-то занять руки. Ацуши подошёл к камину. Медленно. Пол под ногами скрипел. Свет углей не грел, только отбрасывал красные, хищные отблески на кирпичную кладку. Ему казалось, что он не вошёл в гостиную, а шагнул в чужую, затоптанную память, в чью-то выгоревшую жизнь. Блондин опустился на пол рядом с полупогасшим камином, аккуратно, как будто боялся что-то сломать. Поднял руки к груди, словно пытаясь согреться. Пальцы почти не гнулись. Он хотел сказать хоть что-то, сделать хоть что-то. — Я могу помочь, — вырвалось у него. — Я не хочу просто сидеть. Чуя даже не глянул в его сторону. А потом бросил: — Не мешай. Резко. Глухо. Словно удар ладонью по пустому столу. — Делай то, что тебе, чёрт возьми, говорят. Не лезь под руку. Голос Чуи был хриплым, усталым. Ацуши замер. Тигриные ушки дрогнули, вжались. Он сделал шаг назад, сел на край дивана. Осторожно. Как будто боялся потревожить что-то, что и без него едва держалось. В чужом пальто. В чужой тишине. Шляпа лежала рядом, на подлокотнике. Изредка он бросал короткие, виноватые взгляды в сторону мафиози. Чуя стоял у камина, раскладывая поленья с неестественным спокойствием. Каждое его движение было точно выверено, будто механическое. И всё же — в этом ритуале чувствовалась скрытая, тяжелая усталость. Он делал это медленно. Как человек, который слишком хорошо знает: как только огонь разгорится — придётся заговорить. Ацуши не знал, чего ждал. Не знал даже, о чём они должны были говорить. Об их дуэли? Об Акутагаве? О том, почему блондин очнулся в подвале, как животное, прикованное к стене? Или, может, о том, почему его тело не чувствует тепла, даже сейчас, когда огонь уже облизывает стены камина? Ацуши поднял руки ближе к жаркому теплу. Пламя било вверх, освещая каменные стены тёплым, золотистым светом, а поленья потрескивали с сухим, почти уютным звуком. Но он ничего не чувствовал. Тепло — должно было быть. Он видел, как огонь движется. Слышал, как пламя дышит, как играет бликами на стенах, на полу, на пальто. Но пальцы ощущались такими же холодными, как тогда, когда он очнулся — там, внизу. Он пошевелил ими — медленно, неуверенно. Пальцы сгибались. Реагировали. Но как-то глухо, как сквозь несколько слоёв ваты. Будто не до конца верили, что ещё принадлежат телу. Или будто были не его. Чёрные. Мёртвые. Он провёл рукой по щеке. Не почувствовал ничего. Как будто касался лица не своим телом, а чужим. Чужое тело. Чужой мир. Он знал, что что-то не так. Не в комнате — не в камине, не в шорохе огня, не в молчании Чуи. В нём. Внутри будто что-то перекосилось, отломилось и встало не на своё место. Пальцы всё ещё были до странного чёрные и продрогшие, будто хранили в себе январский холод, который даже смерть не смогла вытопить. Ацуши пытался отвлечься. Думал о дороге сюда. О том, как в городе было свежо, живо. Как от земли поднимался аромат мокрых трав, как листья на деревьях уже были полностью распустившимися. Он понял это ещё на улице — по листве, по траве, по густому запаху зелени. Была поздняя весна или даже лето. В воздухе стоял запах цветов, влажного асфальта и чего-то живого. Того самого, чего не могло быть в январе. А именно январь был его последним воспоминанием. Он помнил тот холод. Свежевыпавший, сверкающий снег, который прилипал к коже. Помнил, как дыхание становилось всё реже. Помнил, как он умирал. А потом — тишина. Провал. И теперь — он здесь. В незнакомом доме, в чужом пальто, с руками, которые не греются даже у самого пламени. С того момента должно было пройти… как долго? Полгода? Больше? И мысль пришла мягко, почти бережно: Акутагава всё это время был один? Он не знал, что вызвало больший спазм — сама идея, или то, что тут же поправил сам себя: «Нет. Не один. Просто — не с мной.» Просто без него. И разве это когда-то было иначе? Разве у него был шанс быть рядом с ним — не как враг, не как помеха, не как кто-то, кого терпят, потому что так приказал Дазай-сан? Нет. Не было. Он сжал губы, опустил глаза. Слёзы подступили не быстро, а медленно, как вода, просачивающаяся сквозь землю. Боже. А казалось, что смерть уж точно научит. Даст какую-то точку невозврата. Разделит жизнь на «до» и «больше неважно». Но нет. Ничему не научила. Ни жизнь. Ни смерть. Он всё так же боялся своей черноволосой катастрофы. До дрожи, до ступора. Он бы убежал, если бы увидел Акутагаву сейчас. Помчался бы прочь, не оглядываясь, не думая. Но даже так — в этом проклятом полулете, в этом странном теле — он не мог перестать о нём думать. Чуя подбросил еще пару поленьев и поднялся с колен. Движение было резким, выверенным, но в нём чувствовалась усталость — не физическая, глубже. Он небрежно отряхнул брюки, выдохнул сквозь зубы и, не глядя на Ацуши, опустился рядом на диван. Некоторое время он просто сидел. Дышал. Молчал. Потом повернулся, бросив на него взгляд — усталый, потухший, с той особой жесткостью, которая появляется, когда человек уже не может больше притворяться, что ему нормально. — Ну что, Ацуши? — голос был спокойный, но в нём чувствовалась опасная нота. — Хочешь что-то спросить? Например, как там поживает Акутагава, после того как прирезал тебя? Ацуши вздрогнул. — Хочешь узнать, скучает ли он по тебе? — продолжал Чуя. — Таскает ли цветы на могилку так же, как ты — для него, когда-то? Он склонил голову набок. Взгляд был пронзающий. — Спрашивай, киддо. Не стесняйся. Ацуши застыл. Воздух в груди застрял. Губы дрогнули, но голос не вышел. Он опустил взгляд, словно от этого могло стать легче. Стыд вдруг стал физическим, тягучим. — Чуя-сан… — прошептал он. — В чём дело, Ацу? — перебил его Чуя, уже холодно, жестко. — Тебе уже всё равно? Или ты просто не против сдохнуть ещё разок? Так для этого не нужно было шляться по территории Мафии, на виду у всех. Надо было просто прийти ко мне. Я бы помог. Пара минут — и всё. Без мучений. Без лишних слов. Слова были острыми. Отточенными, как хорошее, профессиональное лезвие. Сердце зашлось в ударах быстрее. Сначала глухо. Потом громче. Громче. Так, что оборотень перестал слышать огонь. Перестал слышать голос Чуи. Только глухой, неотвязный гул в ушах. На него кричали раньше. И громче. И жёстче. И злее. Но не Чуя. И не таким тоном. В этой ярости было что-то от Рюноске — жгучее, точное. Разрушающее. Слишком болезненное — как в ту ночь, когда брюнет едва не утопил своего «кошака», обозлившись на то, что тот пытался вычеркнуть его из своей жизни. — Ты понимаешь, почему ты здесь? — голос мужчины прозвучал негромко, но с той хриплой сухостью, в которой угадывалось: он держит себя в руках. Ещё держит. Ацуши медленно повернул голову. Фиалковые глаза, потемневшие от усталости, страха и недосказанного, встретились с пронзительно синими — ясными, холодными, как лёд на поверхности воды, под которым всё уже трескается. Он долго молчал. В груди что-то ныло. Но Чуя не торопился. Стоял, смотрел, будто хотел вырезать ответ прямо из взгляда. — Потому что Вы не смогли попрощаться, Чуя-сан. — Голос Ацуши был низкий, тихий. Словно он извинялся, сам не понимая, за что. Слова прозвучали просто. Почти мягко. Но в следующую секунду взгляд Чуи изменился — стал жёстким. Стеклянным. В нём мелькнуло что-то знакомое — та самая тишайшая ярость, которую Ацуши уже видел однажды, когда Чуя говорил о Дазае. О том дне, когда он ушёл. Молчание оборвалось резким движением, когда Чуя встал с дивана и шагнул ближе. Ацуши не двинулся. Он не пытался увернуться. Когда удар пришёл — пощёчина быстрая, точная — он не вздрогнул. Только дыхание сбилось, и тихий, сдавленный звук вырвался из горла, как будто всё внутри провалилось ещё глубже. Он не заплакал. Не отвернулся. Он просто… смолчал. Чуя выдохнул, как человек, которому стало ещё хуже от того, что не встретил сопротивления. Он отступил на шаг, провёл рукой по лицу. Когда заговорил — голос уже был другим. Сухим. Нарочито спокойным. — Ты не понимаешь, Ацуши, — проговорил он, глядя сверху вниз, — ты никогда не понимал. Ни тогда, ни сейчас. В его голосе звучала усталость, сдерживаемая злоба. Ацуши всё ещё молчал. Он смотрел в пол. Чувствовал, как щека горит, но внутри — ничего. Никакого гнева. Никакого желания спорить. Просто тишина. Он знал: Чуя не злится по-настоящему. Он просто ломается прямо здесь. У него на глазах. — Ты больше не будешь шататься без присмотра. Будешь работать со мной. Телохранитель. На выездах, на миссиях. Не задавай вопросов сейчас — просто слушай. Накахара стоял, облокотившись о каминную полку. Перевел взгляд на огонь. — Про Агентство забудь. Про тех, кого ты называл друзьями — тоже. Ты оставил их. Сам. Ради своей, блядь, романтичной идеи — умереть от рук Акутагавы. Чуя бросил на него взгляд — короткий, острый, с прищуром. — Ты добился, чего хотел. Поздравляю. Они были на твоих похоронах, если ты вдруг не знал. Кто-то плакал, — он скривил губы. — Кто-то молчал. А кто-то — ненавидел. За слабость. За предательство. За то, что ты нас всех оставил, хотя мог отказаться. Мог попросить помощи, блядь, у того же Дазая. Ацуши опустил голову. Горло сдавило так сильно, что он не смог бы вымолвить и слова, даже если бы хотел. Плечи его дрогнули. Чуя оттолкнулся от камина и подошёл ближе. Медленно. — Они живут дальше. Без тебя. Тебя больше нет. И это было твоё решение. Ацуши отвернулся. Глаза наполнились влагой, но он не позволил себе заплакать. Только прикусил губу, до боли. — Так вот, — Чуя склонился чуть ближе, — теперь ты будешь мертвым до конца. Понял? Новое имя. Новый дом. Новый человек. Забудь, кем ты был. Ты мёртв. Для них. И, если хочешь знать, для себя тоже. Он выпрямился. Голос снова стал тише. — Так лучше для тебя. Потому что, если ты опять решишь вернуться туда, где тебе не рады — я не стану тебя останавливать. Я просто закопаю глубже. Ацуши кивнул. Медленно. Словно что-то умирало в нём снова. — Понятно… — едва слышно. И снова — тишина. Огонь в камине пылал, отражаясь в его пустых, потемневших глазах. — Почему Вы хотите, чтобы я стал Вашим телохранителем? — голос Ацуши прозвучал глухо. Он едва повернул голову, не решаясь смотреть прямо на рыжеволосого мафиози. — У меня не так уж много опыта. Не в этом. Чуя усмехнулся в ответ — невесело, горько. — Очевидно, ты не боишься умереть снова. — Его тон был раздраженным, почти обвиняющим. — Так почему бы на этот раз не сделать это с пользой? Он подошёл ближе, и свет от камина лёг на его лицо — обнажив жёсткие черты, в которых не было ни тени прежней теплоты. — Умри за меня, Ацуши. На этот раз — за меня. Этим ты, может быть, спасёшь меня. Сделаешь то, что не удалось провернуть со своим Рюноске. Ацуши замер. Он слушал — без попыток перебить. Без слов. Только смотрел куда-то в сторону. Сердце сжалось, медленно, глухо. Не от обиды. От страха. Это уже не просто злость. Слова Чуи были жестокими. Холодными. Почти чужими. Не теми, что он привык слышать от него. Не теми, в которых так часто звучало раздражение, но пряталась забота. А что если… что если Накахара всегда был таким? Ацуши просто раньше не замечал? Раньше между ними не было личных конфликтов, не было того, что Накахара считал предательством. Не было смерти. А теперь — всё есть. Почти так же, как с Дазаем. Блондин сидел тихо, чувствуя, не смея перебить, возразить. И в этой тишине вдруг пришла мысль: может, он и правда виноват. Может, он столько раз хотел защитить Рюноске, уберечь его, спасти от очередной боли… что не заметил, как раз за разом разрывал того, кто стоял рядом. Чую. Того, кто не отказывался. Не отворачивался. Кто захотел оставить его в этом мире, когда все остальные только склонили головы у могилы и пошли дальше. Ацуши не ответил. Он просто медленно опустил взгляд — и, в который раз, смолчал. — У Цепного Пса ведь есть эта… подстилка, — проговорил Чуя, и голос его стал ниже, опаснее. В нём уже не было язвительности — только ледяная задумчивость. — Хигучи. Верная. Тихая. Готовая сдохнуть по щелчку. Он повернул голову, посмотрел прямо на Ацуши. — Так почему у меня не может быть… своей?.. Подчинённой? Ацуши будто перестал дышать. Но он кивнул. Медленно. И склонил голову. — Чуя-сан. Я обязан Вам тем, что я… снова здесь. — сказал он почти шёпотом. — Вы вправе приказывать мне. Что угодно. И снова — тишина. Чуя не сразу понял, почему в груди вдруг что-то сдавило. Почему стало трудно стоять на месте. Почему захотелось отвести взгляд, но он этого не сделал. Он просто смотрел на Ацуши. И в какой-то момент увидел не его. Букет алых паучьих лилий — яркий, знакомый образ вспыхнул перед глазами. Рюноске тогда держал его в руках так же. Осторожно. Словно боялся поранить. И в то же время — будто не был уверен, что вообще имеет право касаться. И Чуя чувствовал ту же дрожь, что, возможно, чувствовал тогда Акутагава. Эти тонкие стебли. Хрупкие лепестки. Цветы, которые не имеют воли. Они не сопротивляются, не убегают. Ты можешь сделать с ними всё, что хочешь. Сжать. Сломать. И они примут это — как единственно возможное. И теперь… Чуя чувствовал под своими пальцами тот же хрупкий вес. Ту же дрожь. Ту же немую покорность. Но не в цветах. В человеке. В Ацуши, который сидел напротив и говорил: «Вы вправе приказывать. Что угодно.» И всё, что оставалось — спросить себя: а чего он хочет на самом деле? Сломать? Спасти? Сжал бы он сейчас ладонь — лепестки осыпались бы сразу. Он это знал. — Скажи, Ацуши, — голос Чуи прозвучал негромко, но слишком резко для случайного вопроса. — Что ты сейчас к нему чувствуешь? Он стоял, опершись о подоконник, спина напряжена, взгляд не отрывался от лица блондина. Слишком пристальный, слишком сосредоточенный — как будто ждал не просто ответа, а приговора. Ацуши замер. Чуя продолжил — тихо, сдержанно, но в голосе прорезалась горечь: — После всего, что он с тобой сделал, — продолжил Чуя, с той усталой злостью, которую невозможно подделать. — После того, как предпочёл собственную гордость… тебе. После того, как позволил тебе умереть из-за собственной слабости. Оставил… умирать на холоде. Оставил твое тело собакам и крысам. Он, сука, даже не… — Чуя на мгновение замолчал. Ацуши видел, как мужчину колотило от нервов, но он заставлял себя продолжать. — Ты хоть знаешь, на что было похоже твое лицо, когда тебя нашли с утра, случайные прохожие? Как мне пришлось опознавать тебя по одежде, по обрывкам полосатой шкуры? Он выпрямился, сделал шаг ближе. Никакой угрозы, только усталость, натянутая до предела. Ацуши сжал ладони, чуть опустил голову. Он понимал, что Чуя не просто спрашивает. Он выносит, пусть и молча, ту часть сердца, которую, возможно, не хотел больше никому показывать. И если сейчас солгать — хоть немного, хоть из вежливости — это будет не защита, а предательство. Ацуши выдохнул. Медленно. Глубоко. — Я не буду говорить этого вновь. Вы и так знаете. Я говорил уже… и с тех пор ничего не изменилось. И не изменится. Он чувствовал, как это звучит. Чувствовал, как это рвёт Чую изнутри, как те слова тонут в нём, как будто он сам становится тем, кто теперь должен это пережить. — Даже если я больше не смогу назвать его по имени. Даже если мы больше не делим один мир. Даже если я больше никогда не… — он запнулся, — не дотронусь. Не услышу. Губы дрогнули. Он едва не задохнулся в этих словах, но сказал: — Даже если он… отказался от меня. От нас. От всего, чем мы могли быть. Он не знал, что хуже — сказать это, или осознать, что верит в это до конца. — Я знаю, что Вы не хотели этого слышать. Что это звучит дико. Что, может быть, сейчас Вы… могли бы просто убить меня. И я бы понял. Он поднял глаза. — Но я не могу лгать о таком. Не Вам. Никогда. Плечи дрогнули, но он не сломался. Не сейчас. — Присутствие, прикосновения, слова — это не всё, что может быть между людьми. Вы знаете, каково это. Знали задолго до того, как мы с Вами встретились. Ацуши не просил понимания. Не просил прощения. Он просто сказал. А Чуя… молчал. Слишком долго, чтобы это была просто пауза. Он подошёл молча — как всегда, когда чувства в нём закипали не для того, чтобы их выговаривать, а чтобы сжечь до основания. В груди у него гудело, но он не дал себе ни секунды подумать, ни вздоха, чтобы смягчиться. В следующую секунду Ацуши ударился спиной о стену — глухо, с коротким сдавленным выдохом. Чуя прижал его к камню, хватка была стальная, почти неосознанная — будто не он сам держал, а что-то в нём, что давно вышло из-под контроля. — Неблагодарный… дохлый кошак, — выдохнул Чуя, сквозь зубы, не глядя. — Мне не стоило… чёрт побери, не стоило тратить на тебя ни секунды. Голос у него был хриплый. Не от злости — от чего-то глубже. — Не стоило… позволять себе привязываться к такому… ничтожному, жалкому… Он не договорил. Оборвался на полуслове, потому что в этот момент Ацуши медленно поднял глаза — и едва заметно улыбнулся. Улыбнулся так, будто уже знал, что услышит именно это. — Забавно. Он бы сказал так же. — сказал он тихо, почти с извинением. И Чуя понял. Сердце дёрнулось. Он не сказал имени, но в этом не было нужды. Акутагава. Он вспомнил, как тот сидел перед перед ним в баре, с этим букетом лилий. Как пальцы дрожали. Как тот говорил об Ацуши, будто о чем-то пугающем, от чего хочется сбежать — потому что страшно признать, что тебе не всё равно. Он тогда злился на Рюноске. Презирал его за это. За слабость, за трусость, за жестокость, за неспособность выбрать жизнь, когда она смотрит на тебя вот так — честно, открыто, называя по имени. И вот теперь он сам. Здесь. С этими же словами сжимает ту же тонкую, бледную шею. Он ударил. Резко, коротко. Не из ненависти — из ужаса. Потому что узнавал себя в том, кого презирал. Потому что не мог вынести то, что тоже хочет сломать, раз не получается заставить. Ацуши не закричал. Только закрыл глаза и выдохнул, как человек, который уже был там, где всё кончается. И это убило Чую окончательно. Он резко отпрянул, пальцы дрожали. Словно обжёгся. Словно сломал что-то вслепую — и вдруг понял, что это был живой человек. — Пора обратно, — выдохнул он. Глухо. Без эмоций. Ацуши не понял. Или понял слишком буквально. Обратно — Чуя ведь имеет в виду обратно туда, на тот свет? Это было хотя бы понятно. Логично. — Хорошо, — выдохнул блондин. Тихо. Почти спокойно. Но Чуя уже отвернулся. Развернулся резко, и бросил через плечо: — Пошли. Оборотень шёл за Чуей, не задавая вопросов, даже когда они начали спускаться, открывая двери одну за другой. Ноги ступали по холодному камню, лестница под ним тянулась всё ниже, с каждым пролётом становясь всё более крутой и узкой. Когда Ацуши сбегал отсюда, всё слилось в бег, в страх, в животный инстинкт — вперёд, вверх, к свету. Он тогда не чувствовал расстояния. Только панику, рвущую дыхание. Только отчаяние — будто воздух сам толкал его вверх. А сейчас… Сейчас он чувствовал, как глубоко был заперт. Как далеко от всего живого. Ни один звук не доберётся до верхних этажей. Даже если его будут разрывать на части, ломать кости, полосовать в кровавое месиво — никто не услышит. Все продумано до мелочей. Как будто Ацу — далеко не первый, кого здесь держали взаперти. И далеко не последний. Чуя шёл впереди — жёстко, быстро, уверенно, будто знал каждый закоулок наизусть. Он ни разу не обернулся. Ни разу не проверил, идёт ли Ацуши за ним. Будто знал, что тот всё равно не остановится. Когда они дошли до нужной двери, мафиози замер на секунду, поднял засов, толкнул тяжёлую створку. — Заходи. Ацуши переступил порог, зашел в клетку. Без сопротивления. Без слов — как человек, который уже понял, что снаружи ничем не лучше, чем внутри. Рубиново-красное свечение Способности пробежало по пальцам Накахары. Яркие искры на мгновение осветили комнату, скользнули по мертвенно бледному лицу и серебристым волосам оборотня, подсвечивая их пурпурно-алым. Металлические прутья клетки согнулись с пронзительным, резким скрипом. Они опутали Ацуши, свернулись вокруг его тела, впиваясь в плоть острыми концами. Словно слишком крепкие объятия, в которых остается всего ничего до того момента, как ты начнешь задыхаться, не в силах сделать глоток воздуха. Чуя отошёл на шаг назад, скрестив руки на груди. Его лицо было спокойным, но в глазах оставался отблеск той самой силы, которая могла бы при желании разорвать эту комнату пополам. — Этого, конечно, недостаточно, — произнес он, словно между делом. — Если захочешь вырваться по-настоящему — не удержит. Он выждал короткую паузу и добавил: — Но ты и сам уже понял — после воскрешения твоя Способность работает иначе. Не так, как раньше. Не так, как ты привык. Мужчина замолчал ненадолго, взгляд стал жёстче. Словно напоминал: это не угроза. Это — предупреждение. И забота, выверенная до грамма. — Надеюсь, у тебя хватит ума не пытаться сбежать ещё раз. Чуя смотрел на него ещё секунду, потом отвернулся. — Побудешь здесь, — бросил через плечо. — Вернусь, когда будешь готов начать работу. Один из моих людей будет навещать тебя. Не болтай лишнего. И не сбегай. Второй раз я ловить тебя не стану. Пошлю за тобой Гримма — а он, поверь, притащит тебя обратно быстро. По кускам. Он почти дошёл до двери. Почти выбрался из этой комнаты, из этой проклятой тишины, когда сзади, сдавленно, почти неслышно прозвучало: — Чуя-сан… Вы… вернётесь? Голос оборотня был хриплым. Без просьбы, без ожидания — как будто он просто хотел знать. Хоть что-то. Хоть один ориентир, в этом мире, который отняли у него дважды. Чуя замер. Стоял с пол-оборота, не оглядываясь. Будто хотел ответить. Будто в нём боролось слишком многое — злость, упрямство, усталость… Но он ничего не сказал. Просто шагнул в коридор и ушёл, не потрудившись даже закрыть дверь за собой. И тогда тишина вернулась. Не резкая, не оглушающая. Она просто… осела. Плотной, вязкой пеленой, словно пепел после сгоревшего города. Одиночество спустилось на Ацуши как медленная, абсолютная смерть. Никакой боли. Только тяжесть. Только пустота, ползущая по полу, вползающая под кожу. Словно ничто больше не имело смысла — ни он сам, ни шанс на новую жизнь, ни то что, возможно, Накахара просто оставит его здесь навсегда. Просто не вернется, не откроет больше эту дверь. Откажется от него так же, как Ацуши отказал ему — не напрямую, но достаточно ясно, когда они заговорили об Акутагаве. Это было бы… правильно. Понятно. Наказание, которого он, наверное, и заслуживал — за то, что отвернулся от единственного, кто остался с ним, даже после смерти.