Steps towards

Гримм появился почти бесшумно. Чуть позади — высокий сереброволосый мужчина в тёмном пальто, лицо его было строгое, словно вырезанное из мрамора, взгляд — такой же спокойный, как у самого Вильгельма. — Доктор Левайн, — коротко сказал Гримм, не сводя глаз с Шигетсу. — Он в курсе насчет покушения. Оборотень не сразу понял, что на него смотрят слишком пристально. В этом взгляде не было ни вражды, ни сочувствия — только настороженность. — Спускайтесь. С ним, — коротко бросил Гримм, обозначая Шигетсу кивком. Гримм стоял близко, ближе, чем обычно позволяло его личное пространство. Смотрел прямо, но не на Шигетсу — будто нарочно избегал встречаться взглядом. — Под мостом завал. Там Накахара-сан. И остальные из наших, — сухо пояснил Гримм. — Я прикрою здесь. Вас троих жду обратно. Шигетсу не сразу пошёл. Сделал шаг — и качнулся. Асфальт под ногами будто задрожал. В груди — тяжело. Слишком тяжело. Он чувствовал, как пустота поднимается по горлу, как стягивает дыхание. Рядом что-то шелохнулось. Гримм — не глядя, всё так же стоя с ровной спиной и взглядом, устремлённым вниз, — протянул руку. Просто чтобы Шигетсу не упал. Пальцы коснулись его локтя — лёгкое, мимолётное касание, но в нём чувствовалась внимательность, почти забота. Почти. — Всё в порядке? — спросил он ровно. Без нажима. Без участия. Но Шигетсу уловил в голосе то же, что слышал от Гримма раньше — ту тихую настороженность, как при их первой встрече. Он кивнул. Гримм не убрал руки. — Если станет хуже — скажешь. Сразу, — добавил он после короткой паузы. Голос был спокойный, почти равнодушный, но слова — слишком чёткие. Словно он говорил это не просто так. Словно он… знал что-то важное. Шигетсу почувствовал, как мурашки прошли по спине. В груди сжалось от ощущения, будто ему не хочется стоять под этим взглядом рубиновых глаз — взглядом, который видит больше, чем должен. Гримм наконец отступил. Вернулся к перилам. Положил на них руки. Сжал — медленно, с нажимом. — Двигайся. У тебя — работа. Он не обернулся. Облокотился о перила, будто приготовился ждать — столько, сколько потребуется, пока они разберутся там, внизу. Шигетсу взял Левайна на руки. Мягкий рывок — и они исчезли за краем моста. Гримм остался на месте, проводил взглядом силуэт оборотня, мягко растворившийся в утреннем тумане. Шигетсу приземлился мягко, почти бесшумно, едва ощутимо коснувшись холодной, разбитой земли. Он тут же вернул себе человеческий облик, спрятал звериные лапы и длинный тигриный хвост. Бережно поставил Левайна на ноги и отступил в сторону. Тот кивнул коротко, без слов доставая медицинские перчатки из кармана. Под мостом стояла вязкая, глухая тишина. Вой сирен и шум спасательных работ казались бесконечно далекими — словно другой мир, другая реальность. Здесь было только затхлое, пропахшее гарью пространство, сломанные машины и тела — неподвижные, скорчившиеся фигуры, каждая из которых могла оказаться той самой, за которой они пришли. — Идём, — негромко бросил Левайн, быстро направляясь к завалу. Они прошли вперёд всего несколько шагов, прежде чем Шигетсу увидел её. Хигучи стояла на коленях возле чёрной машины, её руки дрожали, зрачки расширились до черноты, в пальцах — аптечка. Маленькая, растрепанная, она судорожно перебирала бинты и блистеры, шепча что-то себе под нос. На земле перед ней лежал Акутагава — без сознания, залитый кровью. Белая рука, упавшая в сторону. Распущенные волосы, смешанные с пылью и стеклом. Неестественная, пугающая тишина. Шигетсу… не посмотрел. Он запретил себе. Запретил ещё до прыжка. Ещё до того, как приземлился. — Отойди, — сухо произнёс Левайн, подходя ближе к ним обоим. Хигучи вздрогнула. Её взгляд метнулся к врачу — в нём мелькнула боль, страх, что-то почти молитвенное. Но она послушалась, поползла назад, всё ещё сжимая бинты в окровавленных пальцах. — Шигетсу, ищи Накахару. Вернёшься за мной, как найдёшь. — Левайн опустился на колени перед Акутагавой, спокойно начал осмотр. — Мы здесь не за этим выродком, — сдавленно вырвалось у Шигетсу. Голос был отрешённым, но в нём сквозила вымученная ненависть. — Он того не стоит. Хигучи будто окаменела, а затем резко выпрямилась, шатаясь на ногах, и выкрикнула, срываясь: — Заткнись! Не смей так говорить о нём, ты!.. — Заткнулись обое, — рявкнул Левайн, не оборачиваясь. Глухо, властно, с такой силой, что воздух будто сгустился. Хигучи прикусила губу, пошатнулась и снова опустилась на колени. Шигетсу стоял, не шевелясь. Он ничего не сказал. Не посмотрел. Не сжалился. Он развернулся. И, уходя, он на миг позволил себе ещё одну мысль — острую, болезненную — как осколок стекла в открытой ране. «Сдохните оба.» Не ради справедливости, не из боли. Просто потому, что он не мог это вынести. Их настоящие лица, которые не нужно прятать. Их руки — обычные, живые, без этой тленной черноты. Их голоса, которые не нужно приглушать. Их страх потерять того, кого он потерял первым — и навсегда. Он хотел, чтобы они исчезли. Чтобы перестали дышать. Чтобы никто больше не занимал это место рядом с Рюноске, даже умирающим. Даже мертвым. Он не хотел, чтобы Акутагава открыл глаза и узнал его. Не хотел раскаяния. Не хотел быть понятным, оправданным. Хотел, чтобы он исчез. Исчез так, как исчез «Ацуши». И всё, что останется — только прах. Ведь рядом с этим мафиози теперь — другие люди. Хигучи, хоть и дрожащая, почти потерявшая рассудок от отчаяния — но она осталась там, на коленях перед ним. Левайн — холодный, бесстрастный, чужой, но он не колебался ни секунды перед тем, как начать спасать чужую жизнь. Они были там, где его, «Ацуши», больше нет и никогда не будет. И за это он должен быть благодарен, даже если внутри от боли хотелось рвать себя на части. Даже если хотелось сжечь весь мир за то, что он оказался не нужен, что его место так легко заняли другие, что жизнь продолжалась для всех вокруг — всех, кроме него самого. Оборотень дошёл до развороченного красного мотоцикла и замер. Здесь было пусто. Ни тела, ни крови — только чей-то оторванный галстук, чья-то кисть, скрюченная в последнем, отчаянном жесте. Шигетсу застыл. Ушки дрогнули под капюшоном. Он втянул воздух. Кровь. Страх. Ландыши. Хигучи. Лекарства. Кофе. Ладан. Левайн. Лес. Можжевельник. Пьянящий аромат чего-то необъяснимо личного. Акутагава. Живой. Пока что. И — сандал. Табак. Красное вино. Это Чуя. Он здесь. Шигетсу развернулся, улавливая направление, и рванул вперёд — в сторону, где сердце впервые за всё утро билось не от страха. А от того, что, возможно, он всё ещё нужен. Пусть только одному человеку. Пусть — как оружие, как щит, как немая тень. Но если и это заберут — тогда не останется ничего. Шигетсу преодолел оставшееся расстояние до зелёной зоны в несколько прыжков. Земля под ногами пахла пеплом и горечью. В ушах стоял гул — то ли от бегства, то ли от крови, кипящей в висках. Он увидел его сразу. Чуя стоял посреди выжженной травы. Волосы — распущенные, растрёпанные, в них запеклась кровь. Лицо тоже было в крови — по щеке стекала тонкая, тёмная струйка, подбородок испачкан до самого горла. Он тяжело дышал, сгорбившись, прижимая к себе левую руку — она висела нелепо и бессильно, с неестественным изгибом, словно кукольная, сломанная где-то в глубине сустава, уже не чувствующая ни боли, ни веса. Шигетсу вдохнул, сделал шаг — и в ту же секунду небо рухнуло. Гравитационный удар настиг его прежде, чем он осознал, что Чуя мог воспринять его как угрозу. Всё исчезло — звук, свет, ощущение тела. Он не почувствовал ранения. Просто внезапную тяжесть, будто его сдавило со всех сторон. Звук исчез. Свет исчез. Ощущение собственного тела исчезло. Он просто… упал. Оказался на спине. Смотрел ввысь — на серое, словно обгоревшее небо. Секунда. Вторая. Третья. Каждая будто растягивалась в вечность. Пульс дробил виски. Мир сквозил шумом крови. Четвёртая. Пятая… В груди — глухо. Воздух не шёл. Ни вдоха, ни слова. Только тишина и резкая, пронзительная мысль: он не успел. Его разорвало до того, как он смог сказать хоть что-то. Тяжесть вдруг отпустила. Где-то далеко, сквозь пульсацию в ушах, он услышал голос: — Ацу?.. Шигетсу почти усмехнулся. Глупо. Почему сейчас — это имя? Почему господин зовёт его, как тогда, когда он был другим человеком? — Очнись, мать твою! В голосе Чуи — явственная паника. Рядом — рывок. Затем — пощёчина. Глухая, хлёсткая. Шигетсу моргнул. Веки, будто налитые свинцом, поднялись. Он не чувствовал лица. Не чувствовал своего тела. Но осознал — все еще лежит на земле. Рука Чуи, единственная, что ещё слушалась, схватила его за плечо. С усилием, сквозь дрожь, он тянул Шигетсу вверх, почти прижимая к себе — несмотря на боль, несмотря на то, что одна из его рук безвольно висела вдоль тела. Шигетсу приподнялся на локтях. Его взгляд блуждал в пустоте, не цепляясь ни за лица, ни за очертания. Он не видел Чую — только чувствовал, как тот держит его. Рот пересох, язык не шевелился. Он закашлялся. Смешок перешёл в надрыв, вместе с кровью и острыми, колючими осколками зубов, выплёвываемыми на землю. Он посмотрел вниз — ткань на груди темнела, пропитываясь алым. Что-то внутри треснуло, и, возможно, не один раз. Он попытался подняться. Колени предали его. Он упал на одно, тяжело, с глухим хрустом. — Вы в порядке, господин?.. — выдавил он, голос рвался в шепот. Он не знал, как вообще ещё может говорить. Чуя молчал. Чуя сжал его сильнее, одной рукой удерживая от падения, стиснув пальцы до побелевших костяшек. Его лицо было напряжено, близко к панике — брови сведены, губы дрожали, будто он сам едва стоял на ногах. Его лицо было вымученным, почти растерянным. — Я привёл медика, он вас осмотрит и… — Регенерация работает? — голос Чуи стал резче. Почти командным. Шигетсу замер. Прислушался к себе. — Не… нет. Но я могу стоять, всё в поряд… Он не договорил. Потому что Чуя резко дёрнул его за руку, потащив вперёд — в сторону аварии. Там, где горели машины. Где был Левайн. Где был кто-то, кто мог вытащить их обоих. Шигетсу споткнулся, но послушно шёл за ним, чувствуя, как его ведут, почти волоком. В груди что-то рвалось, выворачивалось, ныло. Он снова услышал имя: — Ацу… И всё внутри дрогнуло. Он больше не верил, что это имя может вернуть его к жизни — но именно оно, произнесённое голосом Чуи, удерживало его на краю. В нём было всё: память, страх, тепло, голос, к которому он тянулся, как зверь к последнему источнику воды. Он был Шигетсу — да. Он уже принял это имя. Но сейчас, когда его почти убили вновь, когда тело разламывалось, а мир гудел болью, только одно имя прозвучало как правда. И Чуя был единственным, кто знал её. Кто не позволял забыть. Кто все еще мог позвать. Накахара довёл его до группы у горящих машин — шаг за шагом, тяжело дыша, но не отпуская. В его взгляде не было ни сомнения, ни колебания — только напряжённая, стиснутая до боли решимость и злость, направленная прежде всего на самого себя. Он почти повалился на землю рядом с телами, и в следующее мгновение аккуратно опустил Шигетсу, прижимая его плечо к асфальту. — Осмотри его, — бросил он Левайну, голосом, в котором усталость захлёстывалась гневом. — Сначала его. Доктор взглянул сначала на телохранителя, затем — на Накахару. Медленно опустился на колени перед оборотнем. Взгляд у него был внимательный, но не торопливый. Он уже давно научился отделять срочность от паники. — Он вылетел из ниоткуда, — выдохнул Накахара, с раздражением глядя в сторону. — Я… перепутал. С этими ублюдками, что на нас напали. В голосе звучала неуверенность, иронично контрастирующая с тем, как он едва не разорвал пополам своего телохранителя. Левайн вздохнул, как человек, которого не удивляет ничто из происходящего, но который надеялся, что обойдётся без кровопролития — хотя бы пока он здесь. — Ши-тян, — тихо сказал Чуя, опускаясь рядом. Он всё ещё держался из последних сил, правая рука дрожала, но голос звучал твёрдо. — Дыши. Я с тобой. Шигетсу моргнул, удерживая дыхание. Он едва чувствовал пальцы врача, но ощущение, что рядом Чуя, — что он здесь, что его держали — не отпускало. Ацуши не шевелился. Он чувствовал холод сырой земли под спиной, слышал, как рядом дышит в забытьи Акутагава — поверхностно, почти неслышно даже для чуткого звериного слуха. Бледный, неподвижный, с кровью, затёкшей в волосы и по шее. Хигучи стояла на коленях рядом, сжимая в руках бинты и изодранную аптечку. — Забавно, — прошипела она, — видеть, как тот, кто предлагал бросить семпая умирать, теперь лежит рядом. Чуя обернулся. Его взгляд был опустошенным, злым. Резким. — Хигучи. Заткнись. Она опустила глаза, не ответив. Голос её больше не дрожал, но и уверенности в нём не было. Она вспомнила. Полгода назад. Брифинг, полный тишины, пока Накахара не ворвался и не поставил на колени весь отряд, включая её, включая Акутагаву. Тогда в его взгляде было то же самое, что и сейчас — стылый, обжигающий гнев. Тогда — за слова в адрес Ацуши. Сейчас — за слова в адрес Шигетсу. Левайн не вмешивался. Только фыркнул, чуть качнув головой, и продолжил осмотр, не поднимая глаз: — Слышал, Ши-тян? Теперь ты у нас почти священный. Не каждый день Накахара-сан позволяет себе такие сентименты. Шигетсу не отвечал. Он лежал, чувствуя, как между ним и телом рядом — меньше метра. Так много раз всё заканчивалось именно так — они двое, едва живые, после боя. Тогда, когда всё только начиналось. Как тогда, в их первую совместную битву. Когда кровь хлестала в такт их ударам, и они, захлёбываясь усталостью, почти умирали на одной линии. Тогда Акутагава потерял сознание, разговаривая с Дазаем, и Ацуши стоял рядом, не зная — прикоснуться или нет. Поднять? Сказать что-то? Но тогда он не сделал ничего. Не позволил себе ничего, кроме того инстинктивного шага в сторону брюнета. И сейчас — почти так же. Только боль была глубже. Грудная клетка горела, каждое дыхание было пыткой. Мир плыл. Левайн, нахмурившись, коснулся его плеча. — Окей, Ши-тян. Обезболивающее пошло. Держись ровно. Сейчас будет не очень красиво. Холод пронзил кожу, когда ткань на груди разошлась под ножом. Под ней — нечто хаотичное, месиво из крови, лопнувших сосудов, обломков ребер. Один из них торчал наружу, острый, белый. Шигетсу вдохнул — и тут же закашлялся, спазм заставил всё тело выгнуться. Воздух не шёл. Он задыхался. Паника вспыхнула мгновенно. Он дёрнулся, инстинкт взял верх — но Левайн уже вжал его в землю, крепко, не позволяя двигаться. — Успокойся. Я здесь. — Голос врача был резким, но уверенным. — Проткнуло лёгкое. Классика. Сейчас сможешь дышать… Металл блеснул в свете фар. Быстро, точно, Левайн вытащил иглу, короткий катетер, отсоединил клапан. Одним резким движением он вонзил иглу между рёбер, и почти сразу — с шипением вышел воздух. Шигетсу зашипел сквозь зубы, проглотил крик. — Вот так. Дыши. Глубже. Да, хорошо… Первый вдох прошёл сквозь горло, как наждак. Второй — чуть легче. Третий — уже почти как раньше. Грудь больше не сжималась в панике. Он жив. Пока что. — Красавчик, — пробормотал Левайн, проверяя показатели. — Жить будешь. Он сделал пару движений, закрепил катетер, и только тогда выпрямился, бросив взгляд на Чую: — Теперь Вы. Он переместился к Чуе, который поднялся на колени и сел рядом, не скрывая того, как трудно ему даётся каждое движение. Левайн, склонившись, аккуратно провёл пальцами вдоль плеча, проверяя, насколько тяжёл перелом. — Плечевая кость, судя по всему, чистый перелом. Повезло, могло быть хуже, — пробормотал он. — Снимите китель, Накахара-сан. Я зафиксирую руку и промою раны. Чуя молча подчинился, морщась от боли, сжав зубы. Левайн обработал глубокие ссадины на боку и зафиксировал руку в жесткой повязке. Он работал быстро, молча, с концентрацией опытного медика, но по напряжённым движениям было видно, что он всё ещё раздражён. Шигетсу попытался пошевелиться — осторожно, едва заметно. Тело отзывалось тупой, глубокой болью, но он мог двигаться. Мог дышать. Пока. — Левайн-сан… — выдохнул он, сорванным голосом. — Можете… хотя бы перебинтовать? Мне нужно будет поднять вас всех наверх. Гримм ждёт. — Ох, нет, — фыркнул Левайн, даже не посмотрев. — Ни ты, ни кто-либо ещё отсюда никуда не двинется без моего разрешения. Забинтую позже. Если не сдохнешь — сам справишься. А если сдохнешь — проблем меньше. Он резко обернулся к Хигучи. Та сидела рядом с Акутагавой, не прикасаясь к нему. Только её взгляд — тяжёлый, колючий — скользнул в сторону Шигетсу. Но, уловив движение Левайна и его холодный, невозмутимый тон, она тут же отвела глаза, упрямо молча. — Это касается и вас, Хигучи-сан, — сухо добавил он. — Сидеть. Не стрелять. Не бить друг друга. Не бегать. Не строить героические планы. Пока я здесь — вы все просто дышите. Кто не может — я помогу. Кто может — тем более сидим и молчим. Хигучи едва заметно кивнула. Злоба уже прошла — осталась лишь вымотанная, тихая ярость, усталость, и след безмолвного недоумения: как всё в один миг снова рухнуло. И почему теперь, в этой выжженной точке, они — все четверо — оказались здесь. Так близко. — Что случилось с вашей стороны? — глухо спросил Чуя, едва уловимо скосив взгляд на Хигучи. — С машиной. С нападением. Хигучи оторвалась от неподвижного силуэта Акутагавы, перевела взгляд на рыжеволосого мужчину. Голос её был тихим, но в нём звучало напряжение: — Нашу машину откинуло после взрыва. Мы перевернулись и начали падать с моста. Он… Акутагава-семпай прикрыл меня Способностью. Закрыл сверху, чтобы я не попала под конструкцию. Потому сам и пострадал сильнее. Я… — она сбилась, сжала колени руками. — Я в порядке благодаря ему. Она замолчала, опуская глаза. Чуя хмыкнул, коротко, безрадостно. И ничего не ответил. Только отвёл взгляд в сторону, будто на мгновение позволил себе быть где-то далеко от этой сцены. Шигетсу услышал всё. Каждое слово. Он не посмотрел на неё. Просто закрыл глаза и выдохнул — резко, коротко, как от удара под рёбра. Вот как значит. Его — «Ацуши» — Акутагава убил без тени сомнения. Без слов. Без прощаний. Ушёл прочь, когда тот задыхался, умирая в крови. А её… её он спас. Защитил. Прикрыл собой. Та же самая привычка — бросаться на амбразуру ради любого паршивого недоноска из Черных Ящериц. Ради каждого. Спасать “своих”. Но никогда — себя самого. Он почувствовал, как злоба стекает по телу, ледяной волной. Холодной. Обжигающей. Сердце сжалось, и, если бы он не лежал, то, возможно, зашатался бы. Горло саднило, будто внутри застряли слова, которых нельзя сказать. «Не смей, — пронеслось в голове. — Не сейчас. Не при них. Возьми себя в руки.» Он сжал зубы до боли. Если сейчас не сдержится — просто заплачет. От бессилия. От ненависти. От этого невыносимого ощущения, что ему снова, как тогда, не хватило чего-то — чтобы остаться. Чтобы быть рядом. Чтобы быть тем, кого тоже можно спасти. А потом, с новой болью, пришло воспоминание: ведь и за него когда-то… Акутагава умер. Защищая его от Фукучи. Так отчаянно, так безрассудно, что Ацуши не успел спросить — зачем. Почему. Но теперь уже поздно спрашивать. Поздно злиться. И поздно надеяться, что это когда-нибудь снова будет иметь значение. Чуя молчал. Он явно хотел сказать что-то — но лишь сжал пальцы крепче. Его взгляд метался между Шигетсу и дорогой наверх. — Ладно, — пробормотал он наконец. — Не дождёмся мы помощи. Я сделаю это сам. Левайн удивлённо поднял брови, но не возразил. — Вы уверены, что выдержите вес троих? — Я не собираюсь всех нести на себе. Я подниму по очереди. Быстрее, чем ты тут бинты разложишь. Врач хмыкнул, но кивнул: — Рисково, но… допустим. Я помогу закрепить катетер. Левайн чуть склонил голову, проверяя состояние Акутагавы. — В таком случае, первым должен идти он, — спокойно заметил он. — По медицинскому приоритету. У него — внутренняя кровопотеря и риск повторного шока. Ши-тян пока стабилен. Чуя на секунду замер. Его челюсть напряглась так, что побелели скулы. — Чёрт с ним, — тихо, почти выдохом. — Ладно. Он не подошёл. Даже близко. Стоял в двух шагах, вытянув руку. Тонкое сияние гравитационной способности вспыхнуло в воздухе, окутывая тело Акутагавы. Тот оставался без сознания — лицо всё ещё бледное, губы посиневшие, волосы слиплись от крови. Хигучи напряглась, когда его тело поднялось в воздух — осторожно, ровно, точно. Чуя контролировал каждое движение, будто боялся сорваться. Будто прикосновение — даже мысленное — могло обжечь. Шигетсу лежал, не сводя глаз с Чуи. Он чувствовал это напряжение. Это молчаливое отвращение. То, как каждый жест отдаётся сквозь ярость. Гравитация чуть изменилась. Воздух вокруг дрогнул, потяжелел, и в следующую секунду Чуя взмыл вверх — не прыжком, не усилием, а плавным, отточенным движением. На сырой земле остались трое. Шигетсу лежал, не двигаясь. Он не мог. Только слушал, как звуки вокруг постепенно стихают. Он не чувствовал больше гнева, боли, отчаяния — только вязкое, серое облегчение. Минуту молчаливого мира. Ему не надо было сейчас видеть то лицо — окровавленное, бледное, до боли знакомое. И этого было достаточно. Левайн не спешил. Он бросил взгляд на Шигетсу, затем на Хигучи: — Его — потом. Выглядишь хуже, чем говоришь. Дышишь нормально? Она кивнула, резко. Плечи напряжены, взгляд чуть ускользающий. Волнение не проходило, но и слов больше не было. — Тогда жди. Как только Накахара вернётся — твоя очередь. — Он вновь опустился на корточки рядом с Шигетсу и проверил пульс. — А ты, котик, не вздумай терять сознание. Ты ещё не весь свой график на сегодня выполнил. Левайн продолжил говорить что-то еще — ободряюще, спокойное. Но Шигетсу уже не слышал.

***

Гул мотора отдавался в груди, как пульс, слишком глубокий, чтобы быть своим. Шигетсу пришёл в себя резко — будто всплыл из-под воды, сделав первый вдох после долгого погружения. Воздух был сухой, с привкусом стерильности и старой ткани. Что-то давило на грудь — не боль, но тяжесть, от которой хотелось закрыть глаза снова. Он моргнул. Над головой — потолок кареты скорой помощи. Белый, слепящий. Сбоку — вибрация, мерный гул колёс. И рядом, совсем рядом — ощущение чьего-то присутствия. Тепло не от прикосновения, а от самой близости. — Пришел в себя, — раздался знакомый голос. Низкий, спокойный, с той особой мягкостью, которая чувствуется только в контрасте с прежней холодной отстранённостью. — Это хорошо. Шигетсу медленно повернул голову. Рядом сидел Гримм. Не касался, не держал — но был. И этого было достаточно, чтобы сердце на мгновение сбилось с ритма. Он не один. Не в клетке. Не в подвале. — Где… господин Накахара? — спросил он. Голос прозвучал хрипло, едва слышно. — Едет сразу за нами, в той же карете, что и Левайн, — ответил Гримм. Он смотрел не на Шигетсу, а куда-то вперёд, сквозь занавеску. — Истощен. Переправил вас всех наверх, будто не ранен был вовсе, и только потом упал. Настоящая самоотдача. Шигетсу опустил взгляд. В груди снова сдавило — но уже от чего-то другого. — Он… сильно пострадал?.. — Переживёт, — отозвался Гримм. — Скоро мы будем в больнице. Левайн уже распорядился об отдельной палате. Для всех вас. У Хигучи больше опыта в этой профессии, так что и для Накахары и для того, второго, будет безопаснее, если вы будете все в одной комнате. Он сделал короткую паузу, затем повернулся, наконец, к Шигетсу: — Пока ты был без сознания, твоё тело начало восстанавливаться. Способность всё же сработала. Поздно, не сразу…слабо… но это лучше, чем ничего. Учитывай это. Шигетсу закрыл глаза. Он слушал, ощущал, как мягко качает, как скрипит что-то металлическое у стены, как рядом ровно дышит человек, который знает слишком много. Но не говорит. И от этого становится спокойнее. — Понял, — прошептал оборотень. Он перевёл взгляд на палача. Заговорил осторожно, тихо, почти на выдохе: — Гримм-сан… А что с остальными? Люди, которые… просто оказались рядом. Пострадавшие. Гримм не ответил сразу. Он только мельком глянул на него — в алых глазах промелькнула лёгкая, удивлённая тень. Не злая насмешка, нет — скорее сдержанное изумление. Как будто он каждый раз заново открывал, насколько упрямо в Шигетсу цепляется это человеческое «заботиться» — даже в моменты, когда всё рушится. — По-разному, — ответил он спустя секунду. — Много погибших. Ещё больше — тяжело раненых. Ближайшие больницы забиты. Кого-то везут в районные, кого-то — в пригород. Как повезёт. Где найдется место, хотя бы в коридоре. И свободные руки. Он не смотрел на Шигетсу, когда говорил это. Тон был ровный, как если бы он перечислял пункты плана, а не человеческие судьбы. Шигетсу кивнул. Он слышал, понимал, принимал — и всё же спросил: — А Накахара-сан?.. — В частную клинику. Не ближайшую, зато надёжную. Индивидуальная палата. Личный врач. Все нужные контакты уже отработаны. Потом, как будто вспомнив, Гримм добавил: — Мы — не для общей очереди, Шигетсу. Шигетсу медленно перевёл взгляд в окно. Его отражение — бледное, вытянутое, резкое. Лицо, которое казалось чужим. И мысль, простая и горькая, опустилась в грудь тяжёлым, медленным грузом: «На этом свете многое решает не кто ты. А то, чьим ты стал.» Некоторое время они ехали в молчании. Потом Гримм снова заговорил — буднично, не меняя тона: — Левайн будет с Накахарой до самой больницы. Взял в машину с ними ещё одного — не из наших. Пациент с черепной травмой. Попробует операцию в дороге. Шигетсу медленно повернул голову: — В пути?.. — Левайн упрямый. Решил попытаться. Я сомневаюсь, что успеет. При сортировке этого пациента отложили в сторону как безнадежного. По сути оставили умирать, отдав приоритет тем, у кого больше шансов. — Вы думаете, тот человек не выживет? Гримм пожал плечами, не сразу отвечая. Его голос стал чуть тише: — Думаю, шансы малы. Я бы не стал помогать при таком раскладе. Шигетсу хотел что-то сказать, но замер. В этой сдержанности было больше честности, чем в сотне речей. Он не чувствовал обиды. Только странную, тихую ясность — как будто начал лучше понимать, кто сидит рядом. — Но Вы уже помогли. — Его голос звучал мягко. — Там, в подвале. И сегодня. Гримм чуть качнул головой. Ни усмешки, ни иронии. Только лёгкое движение. — Я сделал то, что от меня требовалось, — отозвался он. — Просьба Накахары. Он знал, чего стоит такой выбор. Он заплатил цену — значит, имеет право. Шигетсу не знал, что сказать. Помолчал. Затем всё же прошептал: — Спасибо. Шигетсу долго смотрел в окно, прежде чем спросить — тихо, почти шёпотом: — Почему Вы так говорите? Что это… бесполезно. Даже если кажется, что шансов нет — это же не значит, что их нет вовсе, верно?.. Гримм слегка повернул голову. На его лице мелькнуло что-то вроде улыбки — лёгкое, почти извиняющееся движение уголков губ. Не насмешка. Скорее — будто Шигетсу сказал что-то трогательное. — Это просто моё мнение, — ответил он спокойно. — Я привык работать наверняка. Фары встречной машины осветили его лицо белым отсветом, высветив чёткие, почти строгие черты. — Именно поэтому я был против того, чтобы воскрешать тело Ацуши. Он не сказал это с упрёком. И не с сожалением. Просто — как факт. Прямо, без прикрас. — Но я не считаю, что это бесполезно. Я бы не стал пытаться. Но я понимаю людей вроде Левайна. Тех, кто не отпускает. Кто не умеет. Даже когда всё давно решено. Шигетсу не ответил. Только медленно перевёл взгляд с его лица на колени. Гримм продолжал, всё тем же ровным тоном, словно озвучивая свои давние мысли: — Смерть, до которой никому нет дела, ведь так… “просто совпало”. И ты не хочешь бороться. Да. Проблема не в этом конкретном случае. А в том, что такие случаи — не единичны. Он откинулся назад, глядя в потемневшее стекло. — Безнадёжных, трудных… не спасают не потому, что не могут. А потому что никто не хочет. Слишком много мороки. Слишком легко ошибиться. А если ошибёшься — никто и не вспомнит, что ты пытался. Скажут — сработал плохо. Поздно. Не в том порядке. Голос был чуть тише. — А для тебя самого всё это — просто ещё один, кого ты не спас. Не потому что не успел. А потому что больше не видел смысла. Шигетсу не ответил. Но слушал. Внутри — дрогнуло. Глубже, чем хотелось бы. Потому что он не мог не думать о другом. О Рюноске. О том, как глупо и отчаянно Ацуши когда-то решил, что может “спасти” этого своенравного человека. Не из жалости. Из веры. Из любви. Глупой, безусловной, идущей наперекор здравому смыслу. Он хотел вытащить Акутагаву, сделать так, чтобы тот не чувствовал себя сломанным, покинутым, ненужным. И чем всё это закончилось? Трупом в снегу. Рваной раной на шее. Остывшим сердцем. И жизнью, отданной — за кого? За того, кто даже не обернулся, когда уходил. За того, кто теперь лежит едва живой — и всё равно не рядом. Он знал, Рюноске был из тех, кто вместо «спасибо» скажет: «тебя никто не просил». Так стоило ли вообще?.. Стоило ли пытаться, бороться, умирать? Он вспомнил, как Акутагава однажды прыгнул с моста. Словно это не было чем-то безумным. Словно это был просто шаг. Услышал, что Дазай хочет с ним поговорить — и шагнул. Вниз, в бездну, не думая, не колеблясь. Безрассудный, безумный жест, совершённый не из доверия — из отчаяния. Из необходимости дотянуться, хотя бы раз. Увидеть, услышать. Сделать шаг. Пусть и в никуда. Пусть и с обрыва. Ацуши тоже прыгнул, только по-своему. Тоже пытался дотянуться. Тоже хотел, чтобы его увидели. Услышали. Приняли. Хотел… чтобы его любили. Но Рюноске оттолкнул его. Убил. Ацкши отдал за него всё — жизнь, душу, имя. И теперь… теперь не знал, стоило ли это хоть чего-то. Потому что та любовь, которой он держался, как спасения, теперь казалась ему… ошибкой. Слепой, разрушительной, позорной. Бессмысленной. Жалкой. Пустой… И вдруг эта мысль — дикая, болезненная, мерзкая, но отчаянно искренняя — осела в груди, как истлевший прах: «Пусть бы не очнулся. Пожалуйста. Пусть бы не сейчас. Пусть бы… никогда.» Не потому что он желал брюнету смерти. Не потому что ненавидел. А потому что не мог вынести. Не мог снова услышать его голос. Не мог выдержать взгляд. Не мог бы пережить момент, в котором тот — живой, дышащий — снова посмотрит на него, как на пустое место. Как тогда, зимой. Ни Шигетсу, ни Ацуши этого не выдержат. Они просто… не смогут. Не после всего. И потому сейчас, в этой тишине, в этом движении сквозь дождь и ночь, они молились — неслышно, отчаянно, без слёз: «Пусть бы он не проснулся. Пусть бы… остался там, в покое. И никогда больше не открыл глаза. Мы не выдержим… снова...»