Steps towards

Шигетсу казалось, что его сердце стучит слишком громко, будто собираясь проломить грудную клетку, заглушая собой тишину раннего утра. Небо окрасилось в нежный оттенок пурпура и золота, облака мягко стелились над горизонтом. Но вся эта красота казалась неуместной, неправильной — как последние цветы, аккуратно уложенные в гроб перед тем, как крышка захлопнется навсегда. «Если сегодня умрём мы оба… или он один… я должен всё же сказать ему, или?..» Оборотень зажмурился, подавляя приступ накатившей паники. «Чуи рядом нет, никого больше нет. Только мы. Только… он». Акутагава шёл впереди — тенью, холодной и бескровной, отрешённой до прозрачности. Казалось, он не чувствует ничего: ни веса предстоящего боя, ни сырого утреннего ветра, ни взгляда Шигетсу у себя за спиной. Даже дыхание его было почти неслышным. Пальто чуть колыхалось на ветру, и сам он напоминал одинокого призрака, вышедшего из ночи и не желающего встречать рассвет. Шигетсу, напротив, чувствовал, как ноги с каждым шагом становятся всё более ватными. Воздуха не хватало. Он не шел — будто плыл сквозь липкий, густой страх, не в силах от него отряхнуться. Мысли вязли, срывались в пропасть, одна за другой. «Я должен быть рядом. Должен прикрывать его. Это мой долг. Это… всё, что у меня сейчас есть». Он едва не оступился, заставляя себя двигаться вперед. Пальцы сжались, впились в ткань кардигана — будто это могло его заземлить. Остановить дрожь, осевшую на холодной коже. Это было совсем не так, как в больнице. Или у моста - когда Акутагава лежал без сознания на земле, безмолвный, в окровавленной одежде. Сейчас он был живой. «А что, если я скажу, а он просто убьет меня снова? Или не убьет — но это признание собьет его с настроя? Если он снова начнёт орать и выяснять отношения… Мы не справимся в битве. Мы оба умрём. Мы умрем и это будет полностью моя вина. Мы умрем…». — Нервничаешь, Ши-тян? — негромко, беззлобно, почти рассеянно прозвучал голос брюнета. Шигетсу вздрогнул, поднял взгляд — его яркое, звериное золото столкнулось с серебром глаз Акутагавы. Блондин заставил себя выдавить слабое: — Немного. Смысла врать не было. Не сейчас, когда его и так видели насквозь. Акутагава ничего не ответил, плавно отвернувшись и продолжив путь. Но, сам того не осознавая, он чуть замедлил шаг. Не потому, что хотел подождать. А потому, что что-то в дрожащем дыхании оборотня за спиной отзывалось в нём тяжёлым, едва ощутимым эхом. Они свернули за полуразрушенную стену, и Шигетсу вдруг остановился, вспомнив об одной детали. Не слишком важной, но все же… Прислонился спиной к холодному камню, нагнулся, поддевая ремешки ботинок когтистыми пальцами. Обувь плавно соскользнула с его, пока еще человеческих, ступней. Влажная земля тут же впилась в кожу острым холодком — но он не почувствовал. Просто подумал мельком, что, наверное, это должно было быть так, будь его тело все еще живым, как раньше. Он поднял глаза обратно к аварийному входу — и понял, что все это время Акутагава не сводил с него взгляда. Слегка недоуменного, почти вопросительного. “Чем ты занят?..” — говорил этот взгляд. — Не хотим испортить, когда выпустим когти, — пояснил Шигетсу. — Жалко будет… если после боя нам будет не в чем ходить… Брюнет невольно опустил взгляд ниже. Пальцы на ногах Ши-тяна — аккуратные, тонкие, такие же угольно-черные, как и руки, слабо подсветились призрачным, лазурным светом Способности. Ступни вытянулись, меняя форму, покрылись серебристо-белой шерстью за доли секунды. Под пальцами появились мягкие, пружинистые подушечки. Темные, бритвенно-острые когти цокнули о мелкие камушки на тропе. Оборотень поставил ботинки у стены — ровно, бережно. Будто действительно волновался о том, чтобы забрать их, когда все закончится. Ведь он не мог позволить себе устраивать хаос. Ходить в рваной обуви. Умереть в рваной обуви. Ох, нет. Конечно же. Нет. Ведь такие, как он, не должны создавать хаос и причинять проблемы. Даже после смерти. Особенно — после смерти. Акутагава отвел взгляд. Сделал первый шаг в темный провал аварийного выхода, слабо мерцающего тусклыми, алыми огнями в глубине тоннеля. — Так у тебя действительно… звериная способность? — Уточнил он  негромко. — Да, кошачья, — ответил Шигетсу. Голос тихий, словно через силу. — Но не… не то чтобы сильная. “Уже”, — мысленно добавил блондин. Он испытывал ее после своего “воскрешения”. И, как и говорил Чуя, что-то было не так. Он больше не чувствовал Бьякко, не ощущал ее незримого присутствия в своем сознании. Ни малейшего отклика. Как будто она… ушла вместе с “Ацуши”. Она не оставила после себя пустоту. Нет. Что-то все же было… Что-то, чьи звериные лапы, гибкий хвост, чуткие ушки — были почти как прежде. Почти. Но Шигетсу слишком старался не думать об этом. Не вникать. Просто пользоваться тем, что осталось. Тем, что не слишком сильно будет напоминать о его прошлой, выброшенной понапрасну, жизни. Пока можно. Пока не исчезло и это. Они спустились под землю. Пару метров в глубину — не более. Успели пройти большую часть пути до склада — судя по едва видному вдалеке пятну света. Наверху что-то хрустнуло. Прогремел первый выстрел. Крик. Затем автоматная очередь — и всё, что было тихим утром, разлетелось на куски. Мир взорвался: гул, шаги, вопли, удары, вспышки Способностей. С потолка посыпалась пыль. Обломки камней больно били по плечам. Шигетсу рефлекторно закрыл голову руками, пригнувшись. И тогда — услышал. Глухой, медленный треск. Где-то за спиной, где тоннель начинал рушиться. «Нет…» Он не думал. Не успел. Только шагнул, взмолился внутри: «Прости…», — и подхватил Акутагаву на руки. На мгновение сердце сжалось от близости, которая могла стать последней. — Простите, — выдохнул оборотень. Не только за прикосновение. За всё, чего не успел сказать. За то, что ещё не сказал. Если вдруг не успеет — никогда. Акутагава едва успел осознать, что происходит. Его глаза на мгновение расширились — он рефлекторно напрягся, но… не оттолкнул. Позволил удержать себя, позволил быть перенесённым сквозь рушащийся мрак. Его бледные пальцы на миг сжались чуть крепче на плече оборотня — будто тело само не хотело отпускать. Когда они вылетели в простор склада, прямо в тыл врага, мафиози ещё не успел отойти от прикосновения. И, когда охрана среагировала — десятки стволов, резкий рёв голосов, первые выстрелы — он всё ещё держал Шигетсу за плечо. Отстранился только через секунду, словно сам не сразу понял, что делает. И сразу — движение. Чёткое, бесстрастное, жестокое. Рашомон развернулась, черные ленты с треском вырвались вперёд, вспарывая воздух. Пули не долетели — их распластало в воздухе вместе с руками стрелков. Крики захлебнулись, став одним общим, мясным звуком разрываемых тел. Ленты прошивали людей насквозь, разрезали их вместе с кусками арматуры, пола, оружия. Никто не успел убежать. Никто даже не успел испугаться. Шигетсу смотрел, не в силах отвести взгляд. Людей было около тридцати — и не осталось ни одного. Меньше, чем за минуту. Всё закончилось так быстро, будто и не начиналось. Но в этом безумии был не гнев. Не отчаяние. Лишь мёртвое, выжженное равнодушие. Как тогда. Как в той дуэли, где он сам умер от руки Акутагавы. Брюнет повернулся и пошёл дальше, даже не обернувшись. А Шигетсу заставил себя сделать шаг следом. Затем ещё один. И ещё. Они прошли в широкий коридор, ведущий к основной территории склада. На этот раз их уже ждали. Охрана рассредоточилась у выхода, двое из них — Одарённые, в ладонях которых плясал огонь, готовый вырваться наружу. Шигетсу машинально сдвинулся вперёд, привычно закрывая брюнета, но Рашомон оплела его, не давая даже сделать первый выпад. Угольные ленты мягко сомкнулись вокруг тела, вмиг превратив оборотня в пленника — или в свидетеля. Он понял, что не сдвинется с места, пока Акутагава не позволит. Рюноске не смотрел на оборотня — не обернулся, не подал знака. Повернулся к врагам, и в следующее мгновение Способность вспыхнула кровавым пурпуром, обернув плечи и грудь чёрным обсидиановым доспехом. Чёрные ленты взметнулись, стремительно превращаясь то в длинные, заострённые плети, рассекающие пространство на дистанции, то в мощный обсидиановый щит и меч, когда враги подходили ближе. Мафиози менял тактику не задумываясь, действовал с пугающей легкостью — словно не человек, а сама Тьма, наделённая волей. Шигетсу, не в силах ни двинуться, ни отвести взгляда, только дрожал в крепкой хватке Способности. Сердце рвалось из груди — от ужаса и от ощущения собственной ненужности. Больнее всего было видеть это лицо — отрешённое, будто ему без разницы чем этот бой вообще закончится. Блондин вдруг с холодной ясностью осознал — он не нужен здесь. Вообще. Ни как телохранитель, ни как «авангард», ни как тот, кто предотвратит ту атаку, на которую брюнет раньше не успел бы среагировать. Мафиози сражался без ярости, без азарта — холодно и расчётливо. Идеальный баланс между защитой и атакой, безупречный, почти красивый в своей жестокой эффективности. Едва бой завершился — так же стремительно, как и начался, — Рашомон мягко отпустила своего пленника, ленты медленно втянулись обратно, исчезая под плащом. Акутагава остановился на мгновение, едва заметно повернув голову назад, будто хотел убедиться, что Шигетсу всё ещё дышит. А затем отвернулся, и его фигура снова застыла в холодном безмолвии. — Идём дальше, — тихо сказал он. Шигетсу, заставляя себя не сломаться окончательно, молча последовал за ним. Он знал, что должен идти. Это его задача на сегодня. Его роль. Но в этот момент даже шаг казался невыносимым. Он не нанес ни единого удара. Не активировал Способность. Не защитил. Не сражался. Он просто стоял и смотрел, как мафиози справляется со всем — сам. Они с Акутагавой уже никогда не смогли бы сражаться плечом к плечу, как раньше. Ведь Рюноске вырос за пределы прежних сражений. И ему больше не нужен никто. Он одинаково безупречен и в защите, и в атаке. Те слабые места, за которые его когда-то корил Дазай, теперь были закрыты. Идеально. Наглухо. Шигетсу мог по уровню лишь смотреть ему вслед. И чувствовать себя мертвым грузом. Как тогда, когда они шли по тоннелям Мафии, в те дни, когда город накрыло туманом, а Способности восстали против своих владельцев. А ему — слабому, не имеющему навыков профессионального боя, не понимающему почему Бьякко не откликается на его зов — оставалось только плестись за Кьекой и Акутагавой, слышать как они понимают друг друга с полуслова. И, что еще хуже — Кьеку не заставляли. Это не ей брюнет тогда бросил: «Иди за мной». Она добровольно пошла за своим истязателем, ненавидя его, но понимая что рядом с ним — сильным, уверенным, имеющим информацию и четкий план действий — есть шанс выжить. Шанс, которого нет рядом с вечно бесполезным и слабым Ацуши, какими бы добрыми ни были его намерения. «Я не нужен. И никогда не был. Ни живой. Ни мертвый, — думал Шигетсу, вперив взгляд в пол. — Что я вообще… здесь делаю?..» — Ши-тян. Не отставай. Акутагава замедлил шаг, отмечая, что оборотень намеренно держит дистанцию. Встал у двери, выжидательно глядя на блондина, чуть склонив голову набок в своей привычной манере. Телохранитель поспешно приблизился, цокая звериными когтями по каменистому полу. Остановился в нескольких шагах от брюнета. Вся его напряженная поза выражала явное сомнение в том, что он хочет подходить ближе. — Заходи. Акутагава приоткрыл двери, придержал их одной рукой. Устало прикрыл серебряные глаза, отмечая просебя осторожный шаг и недоверчивое, вопросительное выражение золотых глаз напротив. Этот страх, эти очевидные попытки взять себя в руки, когда было совершено ясно, что этот никчемный телохранитель сейчас на грани… Почему-то, брюнета это не злило. Нет. Это было… обидно. Словно это глупое существо не понимало его сейчас, не читало между строк его чувства, загнанное в угол собственной паникой. Не понимало, что сейчас у Акутагавы совсем нет желания причинять ему вред. Что на это — нет сил. Ровно как и на всю эту проклятую миссию. — Я ничего тебе не сделаю, пугливый кошак, — сдержанно произнес брюнет, не сходя с места. — Ну же. Последние слова сорвались с его губ словно мольба — слишком острая, чтобы остаться несказанной. «Ну же. Иди сюда. Скажи что понимаешь. Что все еще хочешь прожить, а не протянуть. Что все еще веришь, что твое сострадание меня тронет. Я так сильно хочу… сломать в тебе это… вырвать из тебя заживо… но ты ведь не сломаешься. Ты все равно вернешься — с теми же словами, с тем же дрожащим от страха голосом, но ты вернешься, чтобы доставить мне еще больше проблем. Ты всегда возвращаешься…» Оборотень на мгновение замер, удивленный больше этим странным тоном, чем самой просьбой. Затем все же приблизился, мягко скользнув в открытую дверь мимо Акутагавы, едва не коснувшись его плечом. От этой случайной, неуместной в разгаре смертельной схватки, близости, перехватило дыхание — у обоих. — Спасибо, Акутагава-сан. Тот не ответил. Проводил взглядом, словно по инерции, без явного осознания происходящего. Задержал пальцы на холодной металлической ручке чуть дольше, чем следовало бы. А затем, тихо прикрыв двери, в пару шагов нагнал оборотня и снова пошел впереди. Штурм продолжился еще около двух часов. После того, как здание было полностью зачищено, а последние крики смолкли, Акутагава повел Шигетсу ко входу в главное здание. Они прошли через весь нижний этаж, на каждом шагу натыкаясь на изорванные в клочья тела. Некоторые из них Шигутсу узнал — с утреннего брифинга. Акутагава наверняка узнал намного больше знакомых лиц, но не остановился ни на одном. Даже на мгновение. Брюнет переступил через них плавно, не замедляя шага — словно шел не через кровавое побоище, а через лесную тропу, где идти мешали корни деревьев — а не мертвые тела людей. Шигетсу, сцепив зубы, ступал за ним, почти след в след, ощущая как за звериными лапами тянется вязкий, тошнотворно липкий след. Он не сразу понял, что они уже вышли из здания. В какой-то момент поднял взгляд, оторвался от созерцания спины Акутагавы — и увидел, что над головой — ослепительно синее небо. Россыпь тяжелых, курчавых облаков. День — солнечный, летний. Огромное дерево впереди отбрасывает приятную тень, шумело зеленой листвой, сквозь которую щебетали юркие маленькие птицы. Каменные стены вокруг. В проеме одной из стен — тот самый аварийный тоннель, через который они прошли на рассвете. Когда мафиози обернулся, оборотень непроизвольно сделал несколько шагов назад, прижал ушки к затылку. Его трясло. Воздуха не хватало. Здесь только они, вдвоем. Переулок. Высокие стены. И отрешенный, пустой взгляд серебряных глаз напротив отчаявшихся золотых, тигриных. «Он… понял? Он понял, кто я? Он защитил меня, снова, как на корабле… для того чтобы завести подальше и стереть то, что от меня осталось? Это… это конец?.. Он снова… Он убьет меня… он…» — Обувайся. — Сухо произнес брюнет, слегка кивнув в сторону стены. Шигетсу перевел невидящий взгляд, следуя за жестом старшего парня. Там, на камнях, тронутых ковриком мягкого мха, стояли его ботинки. — Ох, я… нет, мы не можем сейчас. У нас лапы… грязные… — выдавил оборотень. Голос был до жалкого слабый. Дрожащий. — Тогда просто бери с собой. — Так же спокойно предложил брюнет. Шигетсу протянул когтистую руку, аккуратно подхватил обувь, не сводя настороженного взгляда с мафиози. Тот прикрыл глаза — тяжело, чуть дольше, чем если бы это была просто усталость. И снова отвернулся, пошел вперед. — Идем дальше, Ши-тян. Оборотень, затаив дыхание, побрел следом. Когда они дошли до входа в главное здание, остальные члены Портовой Мафии были уже были там. Чуи и Гримма не было видно среди присутствующих, и Шигетсу неуверенно замер позади мафиози, не зная, куда ему деться. К кому идти, если рядом — только бывший напарник, для которого он все еще выполняет роль «телохранителя» по приказу Мори-сама? — Это все? — холодно уточнил брюнет, кивком обозначая собравшихся — израненных, едва стоящих на ногах, бойцов своего отряда. Скользнул равнодушным взглядом по Хигучи, что прижимала окровавленную ладонь к простреленному плечу. Она дрожала от напряжения и усталости, но все еще была на ногах. Как и ожидалось от надежной подчиненной. — Все, кто остался, Акутагава-семпай, — сцепив зубы от боли, выдавила Ичие. Тот взглянул на нее чуть внимательнее, будто прикидывая — продержится ли девушка еще немного, или это максимум, что можно из нее выжать на сегодня. Затем отвел взгляд в сторону, бросив сдержанное: — Оставайся здесь. Как получишь первую помощь, подготовь все для завтрашнего рейда. Выполним первые два этапа плана по зачистке, остальное пока на паузе. Нам нужны еще люди. На сегодня все. Хигучи сдержанно кивнула. Скосила взгляд на оборотня, все еще потеряно стоящего за спиной ее семпая. Стоящего слишком близко. — Рейд окончен, Шигетсу. — Холодно бросила девушка, пытаясь сдержать слабость в голосе. — Накахара-сан возле точки первого сбора. Вам пора к своему господину. «И пора отойти уже от моего,» — эта несказанная фраза была настолько явной, что, казалось, действительно прозвучала вслух. Шигетсу склонил голову в знак понимания, мягко отступая назад. — Позаботьтесь о нем, пожалуйста, Хигучи-семпай. Акутагаве не нужно было оборачиваться, чтобы почувствовать легкий, призрачный шаг за своей спиной. Чужой мальчик, одолженный у Чуи, возвращался к тому, кому он принадлежал на законном основании. Этот чужой мальчик был с самого начала напуган. Измотан. Так уязвим. И он ни за что не стал бы возвращаться к Чуе сейчас по своей воле — если бы бесполезная Хигучи не напомнила вслух, при всех, что этот глупый кошак должен быть рядом с Накахарой. «А мог бы остаться со мной, еще немного… — мелькнула тихая мысль, сжимая горло Рюноске непрошенной тоской. — Но не остался. Конечно, нет… никто не остается…» Пальцы брюнета все еще помнили, как сжимали плечо этого телохранителя, когда тот выхватил его из-под осыпающегося тоннеля. Казалось, будто в воздухе все еще витал легкий, сладкий аромат цветов и луговых трав, который он ощутил, когда блондин прошел сквозь открытую для него дверь, почти коснувшись своего сегодняшнего господина. Акутагава поднял взгляд на свою подчиненную — и на секунду она уловила в нем что-то знакомое. Ту выворачивающую наизнанку, пронзительную злобу, с которой черноволосый мафиози уже смотрел на нее однажды. Когда он стоял у воды, утопая в мыслях, и ждал своего «тупого кошака», чтобы провести с ним вечер. Но вместо оборотня — к нему подошла Хигучи, попыталась заговорить, пригласить в театр. И увидела, как в его темных, непроницаемо спокойных глазах вспыхнуло настоящее адское пламя от одной лишь неверно понятой, случайно брошенной фразы. “Так что теперь, Ичие? — Сорвался он тогда. — Теперь тебе нравится мой Ацуши? Решила забрать его себе?! — мелькнуло в ее памяти. — Ты знала… я не смогу… без него…” Хигучи отвела взгляд, едва заметно вжавшись в плечах. C того момента прошло уже чуть больше полугода. Непохоже, чтобы умерший Накаджима, трусливо прячущийся за чужими спинами, намеревался раскрывать свою личность. И, если так… Прошло целых полгода. Пройдет и больше. И, если время лечит даже такие рваные раны, на душе и теле… возможно, ее семпай когда-нибудь все же увидит в ней ту, кем она хотела бы для него стать. Потому что у них обоих, помимо работы на Мафию, было еще кое-что общее. Она ведь тоже не сможет… без него… Акутагава достал телефон, коротко взглянул на экран и набрал чей-то номер. Он отстранился от группы, отошел в сторону, холодно и тихо начав разговор: — Мне нужна услуга в 52-м районе. Да. В ближайшее время. Насчет деталей… В голосе его звучала сдержанная уверенность, смешанная с едва уловимым недовольством. Будто он сам был раздосадован тем, что ему вообще что-то может быть нужно. Шигетсу проводил взглядом его удаляющуюся фигуру. Сердце сжалось — не от страха. От чего-то странного и щемящего. Он на мгновение поднял руку, будто хотел окликнуть — но тут же опустил. Сделал медленный, глубокий вдох. В груди словно что-то качнулось, затрепетало… лёгкий, почти невесомый вздох сорвался с его губ. Он знал: не должен идти за ним. Сегодня — уже нет. Блондин отвернулся и медленно направился к первой точке сбора, оставив за спиной Хигучи, Чёрных Ящеров и того, кто был так мучительно близко. Когда подошёл к назначенному месту, Чуя уже был там. Рыжеволосый мафиози выглядел напряжённым, явно погружённым в свои мысли. Взвинченный, уставший — но на этот раз целый. Его взгляд смягчился, едва заметно, при виде приближающейся фигуры, одетой в черное. — Шигетсу, ты в порядке? — суховато спросил Чуя, бегло осматривая оборотня. Он волновался. Все эти несколько часов, с тех пор, как они разлучились по приказу Босса. И все это время Накахара не был уверен, о чем переживает сильнее — о том, что Ши-тяну предстоит сложный бой с врагами Мафии, или о том, что он будет чувствовать все это время рядом со своим убийцей. — Да, Накахара-сан, все в порядке, — спокойно отозвался Шигетсу. Он хотел спросить о Гримме — где он сейчас, всё ли с ним хорошо — но не успел открыть рта. Чуя уже отвернулся в сторону кабинета Мори, устало бросив напоследок: — Мне нужно на совещание с Мори-сама и остальными. Это надолго. Подожди где-нибудь неподалёку, я позвоню, когда закончу. Шигетсу молча кивнул, чувствуя, как его несказанный вопрос повисает в воздухе. Вариантов, куда пойти, подождать, пока Накахара освободится — было немного. Один хуже другого. Особняк — слишком далеко, учитывая, что ему в любой момент нужно будет быстро вернуться. Квартира Чуи? Нет. Это еще дальше. Пирс… Он ближе всего. И привычнее. Пришел на ум так быстро, будто остальные варианты оборотень и не рассматривал всерьез. Шигетсу и сам знал, что не сможет отпустить это место так просто. Сколько раз он сидел там, на мокрых от прибоя камнях, глядя в черную воду, что будто затягивала его в омут воспоминаний — с каждым разом все больше, глубже, больнее. Сначала — попытка переосмыслить смерть Рюноске на корабле и его чудесное возвращение. Затем понимание, что чудес не бывает — не с ним, не с Ацуши. Затем — тот вечер, когда Акутагава угрожал ему, выхватив телефон из рук. Затем — его последний вечер живым, когда дождь хлестал измученное тело, а он думал о том, чем обернулся тот самый поцелуй… А затем — та ночь, когда он «воскрес», и, не зная куда вообще податься, по привычке побрел сюда. Снова. Снова. И снова. Это место вцепилось в его душу мертвой хваткой. Долго ли еще ему стоять здесь, смотреть на плещущиеся волны, вдыхать солоноватый запах моря, пытаясь не думать вновь — о крови, о смерти, о том что в этом всем должен был быть какой-то смысл… хоть какой-то… иначе зачем это все, зачем он сам. Приближаясь к «своему» месту, Шигетсу замедлил шаг. Там уже кто-то был. Не повезло. Он развернулся, чтобы уйти незамеченным, когда его тигриные ушки уловили знакомую интонацию. Он застыл. Акутагава. Он здесь. Снова. С кем-то. Приходит на это место, как ни в чем ни бывало. Как будто здесь все еще есть этот изуродованный, вырытый из могилы труп их общих воспоминаний. Как будто ответ — а был ли в этом какой-то, хоть какой-то смысл — до сих пор нужен не только ему одному. Шигетсу ускорил шаг. Подальше отсюда. Прочь. Какая теперь разница. Рюноске забрал его жизнь. И забирает любимое место. Ожидаемо. Как будто он когда-то умел не только забирать, но и давать взамен. Оборотень замер, услышав тихий вскрик, почти сразу же оборвавшийся — так, как это бывает, когда Акутагава закрывал кому-то рот лентами Рашомон. — Тише… Просто… посмотри на меня. Ну же. Разве я много прошу?.. почему ты всегда… так мучаешь меня?.. Голос брюнета, едва слышный за беспокойными волнами прибоя, звучал вымученно. Печаль окутывала каждое его слово, как липкая серебристая паутина. Затем оборотень услышал рваный, нетерпеливый вздох — слишком громкий, слишком откровенный для обычно сдержанного Рюноске. Затем еще один, чуть более протяжный. Затем еще. И еще. Он знал, что значат такие вздохи — неглубокие, ритмичные, переходящие в протяжный, чувственный стон, сдерживаемый до дрожи. Звуки влажных шлепков, когда два тела становятся единым целым. Оборотень сжал бескровные, серые губы. Сердце будто замерло, а затем провалилось куда-то вниз, сквозь ребра. Это уже слишком. Мягкие звериные лапы оттолкнулись от холодного асфальта, оставляя на поверхности глубокие борозды от когтей. Шигетсу вернулся ко входу в убежище Портовой Мафии и встал у двери, как велел Чуя. Просто подождать. Минут десять, двадцать. Полчаса. Ночь. Неважно. Он опустил плечи, позволив себе один короткий выдох. Казалось, что напряжение сминает его изнутри, как бумагу. За спиной — пирс, от которого он ушёл с дрожащими пальцами. Впереди — ничего. Только темный угол у стены и ожидание. Что ж. Ему не привыкать. Верно? Оборотень опустил взгляд, постаравшись расслабить плечи. Всё. Позади. Он справился. Дошёл. Никто не тронет его здесь. Блондин поставил ботинки на пол, отряхнул мягкие лапы. Решил, что обуется позже. И, когда уже немного успокоился, плавно влился в тягучее, вязкое ожидание, тумянящее разум — услышал шаги. Стук каблуков по каменному полу. Ещё не глядя, Шигетсу уже почувствовал. По коже прошёл холодок, как будто кто-то сдвинул лёд под его ногами. Не осознанно — телом. Пахло… Кровью. Сексом. Дымом дешевых сигарет. Резкими, вызывающими духами — того, другого человека, с которым брюнет был на пирсе. И — им. Этим узнаваемым, до боли в горле знакомым запахом. Рюноске. «Нет, нет, нет, только не он… не сейчас… пожалуйста… Я просто хочу уже дождаться Чую. Я просто хочу… пойти с ним домой. Я просто хочу домой…» Шигетсу внутренне сжался, будто припертый к стене. Отступил в угол, стараясь вцепиться в камень, не скрипнуть когтями, не дышать. Пусть не заметит. Пусть просто… уйдёт. Мафиози пришёл за чем-то. Почему он здесь? Что ему нужно? Шигетсу не мог даже думать спокойно. Каждая мысль рвалась в панике. «Зачем ты пришёл сюда?! Зачем?! После всего — зачем снова быть рядом?! Собираешься добить меня? Спросить, каково было слышать? Я слышал! Я слышал тебя на пирсе! Каждый звук, каждый вдох… Я слышал — и сбежал сюда, чтобы не слышать. Так какого, сука, хера ты приперся еще и сюда?!..» И тут осознал. Тот просто… ждал. Акутагава ждал своей очереди к Мори — отчитаться, получить инструкции на завтра. Он ждал, потому что должен. Точно как Шигетсу ждал Чую. «Конечно. Конечно. Это не про меня. Он не видит меня. Не думает обо мне. Он здесь не из-за меня.» На мгновение это осознание принесло странную пустоту — холодную, как январский снег. Почти хуже страха. Почти как… исчезновение. Если брюнет пришёл не к нему — тогда зачем всё это? Почему запах на нем всё ещё живёт под кожей? Почему мысли всё ещё рвёт на части? Акутагава подошёл. Медленно. Встал по другую сторону двери, не глядя на Шигетсу. Опёрся на стену, безвольно, как человек, которому всё равно. Не посмотрел. Не заговорил. Молчал — отрешённый, мрачный. Как будто выжжен изнутри. Шигетсу вжался в угол ещё глубже. Сердце колотилось так громко, что, казалось, эхом отдавалось в тоннеле. «Пусть не замечает. Пусть идет уже к Мори. Пожалуйста, просто уйди…» Шигетсу не смел смотреть на него в упор. Лишь краем взгляда зацепил белую ткань рукава — и тотчас отвёл глаза. Алые пятна, слишком свежие. Влажный блеск на пальцах, карминовая вязкость. Рукава пальто, манжеты рубашки — насквозь пропитаны кровью. Чужой. Не его. Время шло. Они простояли минут десять — по обе стороны двери, почти рядом. Ни одного звука, ни одного слова. В этой гнетущей тишине Шигетсу вдруг ясно различил, что дыхание Акутагава снова стало едва слышным. В волнении он повернул голову — просто чтобы убедиться, что все в порядке, и с изумлением отметил, что Акутагава выглядел сейчас почти так же, как в больнице. Полузакрытые глаза, обращенный вовнутрь себя взгляд. Он стоял у стены также, как и до этого — ровно, собрано, устало. Но он был — не здесь. Не совсем. Шигетсу, осторожно встав с места, пару раз нервно взмахнул хвостом, пытаясь понять — стоит ли. И всё-таки сделал шаг. Несмелый, почти извиняющийся. Нерешительно, осторожно, ступил ближе — звериная лапа мягко коснулась пола, коготь негромко щёлкнул. Блондин вздрогнул от собственного звука, готовый рвануть назад в любую секунду, если Акутагава двинется в его сторону. Но ничего такого не происходило. Рашомон не раскидывала ленты вокруг, не пыталась вцепиться, сдирая кожу с костей. А сам Акутагава продолжал стоять на том же месте, глядя в никуда пустым, отрешенным взглядом. «Странно. Он что… заснул… или…» — Акутагава-сан?.. — выдохнул он чуть громче, чем хотел. В ответ — ни слова. Ни единого намека на то, что вопрос был услышан. Шигетсу подошёл ближе. Чуть смелее. Ушки приподнялись под капюшоном — в тревожной настороженности. Он смотрел — не на руки, не на лицо, а в глаза. Пустые. Чистые. Без злобы, без боли. Без жизни. «Наверное, всё же спит. Но без снов. Без кошмаров.» — Акутагава-сан… вы… очень устали?.. Он произнёс это шёпотом. Почти ласково. Почти по-настоящему. — Любопытство — извечный кошачий порок, верно, Шигетсу-кун? — тихий, вкрадчивый голос за спиной прозвучал так близко, что шерсть на хвосте встала дыбом. Оборотень резко отпрянул, едва не зацепив стену плечом. Мори стоял вплотную, так, что шаг назад упёрся в холодный камень. А в паре шагов сбоку, всё так же, как и несколько минут назад, неподвижно у стены — Акутагава. Серебряные глаза полузакрыты, взгляд направлен внутрь себя, застывший где-то далеко. — Как самочувствие после боя? — Мори сделал полшага вперёд, словно ненавязчиво загоняя его обратно в угол. Оборотень почти физически почувствовал, как тот отрезает его от Рюноске, заполняя всё пространство между ними своим присутствием. — Мы… в порядке, Мори-сама, — осторожно, медленно, будто каждое слово могло обернуться ловушкой, произнёс Шигетсу. Взгляд бывшего врача скользнул по нему внимательный, холодно-оценивающий. — Ни царапины. — Это потому, что Акутагава-сан… защищал нас, — слова давались тяжело, будто каждая буква требовала усилия. — Нам не пришлось сражаться. Совсем. — И как вы себя чувствуете… зная, что он сделал это? — вопрос прозвучал почти мягко, но с тем же ядовитым привкусом, с каким Мори всегда вытягивал из людей правду. Шигетсу опустил взгляд, вцепился пальцами в край рукава, на мгновение зажмурившись. — …Мы не знаем, — наконец выдохнул он тихо. — Но… нам как будто стало немного… легче. Эти слова повисли в воздухе, словно что-то чужое, случайно вырвавшееся наружу. Облегчение было смешано с горечью, как глоток воды, оставляющий во рту привкус крови. Мори хмыкнул — тихо, почти благодушно, но в этом звуке слышался отголосок брезгливости. — Знаете, Шигетсу, — произнёс он ровно, но каждая интонация вонзалась под рёбра, — в Портовой Мафии есть инструменты, которые я ценю, и есть те, которые я терплю. Акутагава… один из последних. Своенравный. Строптивый. И, будь моя воля, я бы давно вышвырнул его прочь. Если бы… Пауза. Почти ласковая. Почти вкрадчивая. — …если бы он не был так предсказуем. Шигетсу замер. В горле стало сухо, как от песка, но он не перебил. — Им слишком легко управлять. — Мори произнёс это тихо, будто делился интимной тайной. — Акутагава, как голодный пёс. Душу продаст за паршивую кость. Ни гордости, ни достоинства, когда речь идёт о том, чего он так жаждет. И если кость у тебя в руках, ты можешь бросать её снова и снова. И он будет бежать за ней, пока не упадет. Замертво. Дазай был в этом непревзойдённым. Слова Мори упали тихо, как камни в воду. Внутри что-то дёрнулось, как от внезапного ожога. Золото глаз Шигетсу блеснуло ярче, в глубине промелькнул хищный пурпур. Сердце пропустило удар, но кровь пошла быстрее, тяжелее. Мори будто ждал этой реакции. Чуть подался вперёд, загоняя его в угол не только телом, но и словами: — И ты, я уверен, знаешь, чем всё тогда закончилось. Воздух между ними стал вязким. Каждая фраза Босса тянула за собой невысказанное: и сейчас всё может закончиться так же. Мелькнувшее в руке Мори тонкое лезвие блеснуло в свете лампы. Всё произошло быстрее, чем мысль успела сложиться в слова — и в следующий миг Шигетсу уже рванулся вперёд. Рука сама ухватила Акутагаву за ворот, вытаскивая его с линии удара, а тело, подчинённое чистому ужасу, прижало его к себе так крепко, что тот, даже очнувшись, не смог бы вырваться. Тяжесть брюнета ударила в грудь, дыхание сбилось, а тепло от прикосновение обожгло бы сквозь одежду — если бы Шигетсу мог это почувствовать физически. Где-то на границе слуха — глухое, резкое движение воздуха. Ещё секунда, и холодная сталь рассекла бы тонкую кожу на горле черноволосого мафиози. — Прекрасно, Шигетсу, — мягко произнёс Мори, словно хвалил за удачно выполненное задание. — Вижу, Гримм-сан справился на отлично. И Способность, и память остались при вас. На этот раз. Холод прошёл по позвоночнику. Шигетсу не мог сдержать дрожь. «Проверял мою реакцию? Нет… слишком быстро… он действительно мог убить его сейчас, на моих руках…» — Ши-тян, — голос Мори остался таким же ровным, почти вежливым, — как вы считаете, вы смогли бы заставить это… — он кивнул на бессознательное тело в руках оборотня, — работать снова? Шигетсу застыл. Зрачки расширились, золотые глаза стали почти круглыми — от непонимания, смешанного с поднимающейся волной ярости. — Хорошо, — Мори чуть кивнул, будто позволял себе сделать уступку. — Сложновато для вас. Спрошу иначе. Вы достаточно квалифицированы, чтобы заставить этот испорченный инструмент снова работать? Слова будто вонзались под кожу. — Если вам нужно «починить инструмент» — спросите Дазай-сана, — ответ сорвался нервно, но твёрдо. Шигетсу прижал Акутагаву к себе ещё сильнее, чувствуя, как под пальцами едва ощутимо двигается его дыхание. — Рюноске для нас — не инструмент. Не то, что можно «чинить» или «ломать» для удобства. Тонкая улыбка скользнула по губам Мори. Он чуть склонил голову, как будто только что получил именно тот ответ, на который рассчитывал. — М-м. Какая… трогательная лояльность. Он сделал шаг ближе, и тень от его плаща упала на обоих. — Но, знаете, иногда инструмент перестаёт быть острым не потому, что им много работали… а потому, что у него… забрали то, ради чего он вообще режет. Он замолчал, будто смакуя паузу. Голос стал мягче, почти доверительным, но от этого только холоднее: — Сегодня… он резал очень хорошо. Видимо, потому что подходящая “кость” была рядом. Сердце Шигетсу болезненно дёрнулось, когда взгляд Мори задержался на нём чуть дольше, чем требовалось. — Может быть, — продолжил он вразвалку, отступая на полшага, — стоит оставить ему желаемое. Если результат работы будет таким же. Слова тянулись медленно, как капля по лезвию. — А если нет… — он чуть склонил голову, позволив улыбке коснуться уголков губ, — Оставим “кость” при Накахаре. Кажется, он от нее не в меньшем восторге, чем его «бедный ребенок». Он сделал несколько медленных шагов, обходя их по дуге, взгляд скользил — оценивающий, холодный, как у врача, рассматривающего уже почти мёртвый орган. — На сегодня свободен, Шигетсу. — Его голос вновь стал отстранённым, почти ленивым. — Возвращайся к Гримм-сану. Твой господин, Накахара, будет… занят некоторое время. — Да, Мори-сама. Оборотень склонил голову в знак подчинения, но взгляда не отвёл. Ушки оставались прижаты к затылку, когти — обсидианово-чёрные, чуть удлинённые — впились в каменный пол, будто пытаясь зафиксировать его в этом месте и моменте, чтобы он не рванулся за каждым словом, за каждым движением, что могло бы стоить Акутагаве жизни. Когда двери кабинета за Мори закрылись, тишина коридора показалась Шигетсу слишком громкой. Он хотел отнести Рюноске домой — но ключей от его квартиры у блондина не было. И не факт, что Гин окажется там и откроет. Он не видел её с начала штурма. Перехватив свою ношу удобнее, оборотень выдохнул и, не теряя времени, сорвался с места. Мягкие звериные лапы беззвучно скользили по мостовым, обгоняя горячий летний ветер. В особняке он донёс черноволосого мафиози до дивана у камина. Осторожно уложил на бок, стараясь двигаться так мягко, словно каждое движение могло потревожить сон или дыхание. Ему хотелось снять с Рюноске обувь и плащ, чтобы стало чуть комфортнее. Но Шигетсу знал — если тот проснётся, это может обернуться вспышкой злости. Акутагава ненавидел чужие прикосновения. Допускал их только тогда, когда сам касался первым. На своих условиях. И — лишь через одежду. Никогда — к обнажённой коже. Единственным исключением был Дазай. И редкие мгновения в бою, когда это было вопросом выживания. Шигетсу поправил подушку, подавив желание аккуратно откинуть прядь со лба брюнета. Накрыл пледом. Сел рядом на пол, не касаясь бледной руки. Вся его недавняя злость, страх, желание вырвать из себя память — растворялись тихими каплями в одном простом чувстве: защитить. Сберечь. От таких, как Мори. От Дазая — в прошлом. От Мафии. От равнодушия. От презрения, которое всегда так больно резало Рюноске, каким бы холодным он ни казался. “Так близко. Смогу ли я ещё когда-нибудь приблизиться к нему так? Смогу ли взглянуть без страха быть раскрытым? Или это — в последний раз?..” Он мог бы коснуться. Он хотел. Но знал, что тогда всё, что он пытается сберечь, расколется, как стекло. Камин в комнате давно остыл. Шигетсу опустился на колени перед очагом и стал разжигать пламя. Он не чувствовал тепла — не ощущал, холодно ли сейчас в комнате или терпимо. Но знал, что хочет, чтобы Рюноске стало хоть чуточку теплее. Огонь медленно оживал. В отблесках пламени блеснула прядь волос на бледном лице брюнета. Шигетсу на секунду уловил, как дыхание Рюноске стало глубже — едва заметно, но этого хватило, чтобы в груди защемило. Укладывая бревна, перебирая тонкие ветви для распала, Шигетсу чувствовал, как в груди оседает вязкая горечь. Атмосфера в Мафии была пропитана усталой, выматывающей токсичностью, словно едкий дым, въедающийся в лёгкие. Одного короткого разговора с Мори наедине хватило, чтобы ощутить себя загнанным в угол. Стоило лишь вспомнить этот насмешливый тон, взгляд, скользнувший через него — и воздух будто кончался. Ещё чуть-чуть — и он бы захлебнулся. Если бы речь не зашла об Акутагаве, если бы Мори не попытался ударить именно туда, где больнее всего, — он бы не выдержал и минуты дольше под этим давлением. Чуя мог — у него хватало сил, хищного оптимизма и умения выгребать на одном сарказме, держась в этой гнилой среде на плаву. Но для Рюноске… с его ранимостью, с его поломанным умением чувствовать самого себя, с его искривлённой до боли картиной мира — это была пытка. Не на кого опереться. Некого даже поставить перед собой как ориентир с того дня, как Дазай ушёл. «Хотя, может, оно и к лучшему, что ушел, — скользнула в голове мысль, от которой блондину стало одновременно холодно и больно. — Я не представляю, что было бы с Акутагавой сейчас, если бы Дазай-сан продолжал каждый день перекраивать его под “жизнь в Мафии”, выбивая насилием то, что можно было сказать словами… вместо того, чтобы остановиться и подумать, как это сказать так, чтобы Рюноске услышал. Почувствовал. Захотел почувствовать больше». Он ведь — неглупый. Зацикленный, да. Но способный учиться. Признавать свою неправоту. Извиняться. Меняться. Чувствовать — настолько сильно и глубоко, как могут далеко не все. Так зачем было измываться до последнего? Зачем — бросать в пустоту без единого ответа? А потом использовать снова, как только он «достаточно подходит» для нового плана бывшего ментора? Что Дазай, что Мори — оба видели в нём слабость. Его голод по человеческому контакту, по чувству собственного достоинства, нужности. И оба бросали ему «кость» — как скотине, вместо того, чтобы протянуть хоть кусочек человеческого хлеба. До тех пор, пока Рюноске сам не научился делать то же самое. С Кьекой. С Хигучи. С Ацуши. Даже с Гин — в каком-то странном, болезненном смысле. Он так долго не видел ни в ком настоящей человечности, что успел забыть, как она выглядит. И теперь не смог бы узнать её вблизи — по привычке принимая за слабость, подлость, обман… за всё то, что видел чаще. От этой мысли в груди поднималась тихая, опустошающая печаль, как пепел, оседающий на только что разожжённом очаге. Огонь выровнялся, уютно потрескивая сухими ветками. Пламя играло бликами на стенах, трепетно подсвечивая бледное лицо Рюноске, обрамлённое прядями цвета воронова крыла. Шигетсу молча смотрел на него в полутьме. Внутри становилось всё холоднее. «Я дал ему хлеб…» Мысль пронзила внезапно. Не как упрёк — как боль, которой невозможно избежать. «Я дал ему хлеб — и он испугался так сильно, что убил меня за это. Потому что мы встретились тогда, когда уже ничего нельзя было исправить. Ни ценой моей жизни. Ни ценой его собственной.» Пламя дрогнуло, мягкое, обволакивающее, но этот свет не согревал. Он не пробивался сквозь тонкий слой стекла, которым казалась кожа — холодная, как у мраморной статуи. И вдруг Шигетсу подумал, что, возможно, у него уже не было бы даже этой простой возможности — разжечь огонь, сидеть рядом, смотреть — если бы не Чуя. Всё это существовало только потому, что Чуя не дал ему умереть по-настоящему. Это был его выбор. Не Рюноске. Не самого Шигетсу. Он не выдержал этой мысли. Одиночество — безнадёжное, могильно тихое — стало будто осязаемым. Оно затягивалось удавкой на шее, вползало под кожу, растекалось по венам. Оборотень коснулся руки брюнета — едва-едва, как будто проверял, на самом ли деле она здесь, а не в воспоминании. И в тот же миг — как ожог — вернулась та ночь. Снег, промерзшая земля под коленями, обжигающий взгляд серебряных глаз, последние слова перед тем, как Рюноске отнял у него жизнь. Пальцы дрогнули. Хотелось отдёрнуть руку — и невозможно было. Казалось, если не коснётся сейчас, не напомнит себе — ради кого он всё ещё держится, — то больше не сможет. Исчезнет. Словно призрак, потерявший то, что удерживало его эфемерную сущность в бренном мире. — Но мы всё равно… остаемся, — с горечью прошептал он. “Как проклятье. Как чудовище. Возможно, только потому, что в этом мире нужна «закладка» для той чертовой Книги. И я никогда… не смогу… уйти… пока история не закончится…” Он не сразу заметил лёгкое движение — в ответ на своё прикосновение. Из-под тёмного рукава плаща тонкая чёрная ленточка отделилась, шелковистой змейкой скользнула по его запястью, обвилась вокруг, затянулась мягким обсидиановым браслетом. Шигетсу замер. Сердце на миг пропустило удар. Он почти виновато одёрнул пальцы. — …Прости, — шёпот сорвался сам собой, тихий, как перед кем-то больным. — Я знаю, ты не любишь, когда тебя трогают. Прости… Рашомон, будто не слыша, сверкнула едва уловимым алым и потянулась выше. Обвила плечо, скользнула к шее — и, мягко утянув ткань, нырнула под рубашку, затянувшись на груди, как портупея с бантом по центру. Слишком знакомо. Боже… Он едва не выдохнул с тихим стоном, пойманный этим внезапным, странным напоминанием — о тех днях, когда они с Рюноске с подачи Дазая оказались втянуты в топорно спланированную миссию «по спасению ментора». И в ходе этой сомнительной операции детектив узнал пару занятных деталей об увлечениях мрачного и загадочного Пса Портовой Мафии. — Ты… серьёзно? — он попытался выдавить в голос насмешку, но в ней слишком отчётливо дрогнула тоска. — Рашомон… пожалуйста, не бери пример со своего хозяина. Я не осуждаю, у всех свои… хобби, но… эти игры с переодеванием сейчас совсем не к месту… и… ох?! Лента скользнула ниже. Намного ниже. — Прекрати, — голос сорвался в напряжённый выдох, чувствуя как теплое прикосновение перемещается все ближе к паху.. — Давай… поговорим?.. Ленточка замерла, словно заинтересовавшись его предложением, и перестала скользить меж бедер. — Пожалуйста, вернись хотя бы в чокер, — прошептал блондин, стараясь, чтобы просьба звучала ровно, а не срывалась на мольбу. — Ты же понимаешь, что Акутагава все равно заберет тебя обратно. Лента переместилась выше, подсвечивая сероватую кожу Шигетсу бледно-алым сиянием, расслоилась на нити, вплетаясь в украшение. Лента переместилась выше, бледно-алым подсветив сероватую кожу. Разделилась на тонкие нити и мягко вплелась в узор чокера на шее. Шигетсу поднял руку, коснулся — едва, осторожно, как живого. Рашомон не ускользнула, наоборот — потянулась ближе, зависла на секунду, а затем метнулась вверх, вплетаясь в маску оборотня. Он даже не успел вдохнуть — тёплая ткань прижалась к его губам резко, требовательно. Гладкая, шелковистая лента очертила их контур, скользнула к уголкам рта, а другая — охватила шею, вжимаясь в нежную кожу тонкими, почти острыми гранями. Как лёгкий, предупредительный укус. Он помнил. Слишком отчётливо. Ту короткую, безумную стычку у аэропорта, когда он боялся ударить Рюноске — обращённого вампиром. Пытался достучаться, удержать. И всё, чего добился — стал жертвой, в которую Акутагава вонзил клыки, предварительно четвертовав заживо. — Пожалуйста, — всхлипнул он. Голос дрогнул, ресницы затрепетали. Солёные капли скатились по щекам, обжигая кожу холодом. — Отпусти… Лента медленно отстранилась. Скользнула по шее, вдоль ключиц, мелькнула по бескровной руке. Алое свечение погасло, и она тихо впиталась в угольно-чёрный плащ — будто её никогда и не было. — Спасибо… — выдохнул он едва слышно, сглатывая слёзы, которые всё равно предательски жгли горло. Он знал: она могла остаться. Могла не остановиться на этом странном, потустороннем «поцелуе». Могла бы опуститься ниже, откровеннее, глубже — вовнутрь его беззащитного тела. Но не стала. Потому что он не приказывал. Не рвал её с себя силой, не бросал «подчинись — или умрёшь». Он просто попросил. Как просят живое существо. Не как скотину, чьё место — в ошейнике. С той же интонацией, с которой он когда-то умолял Акутагаву поговорить в его комнате, а не устраивать разборки при Дазае. С той же мягкостью, с которой настаивал на адекватном расставании с Хигучи, когда Рюноске привычно сорвался на крик и рукоприкладство. И сейчас, спустя столько времени — Рашемон все еще откликалась на этот полузабытый тон. В отличие от самого Акутагавы. Он отвернулся, не в силах больше заставить себя смотреть на брюнета. Даже учитывая, что, возможно, больше никогда не увидит своего любимого таким. Расслабленным. Спящим. Рядом. На расстоянии касания. Которое, на самом деле, ему никто не разрешал… «Ну почему… почему ты всегда… так мучаешь меня…» Он поднялся, отошёл к камину. Взял полено, перекатил в ладонях, словно проверял вес — и только потом аккуратно положил в огонь. Пламя жадно ухватилось за сухую кору, потрескивая, как будто дразня. Ещё одно. И ещё. Каждое движение — выверенное, почти ритуальное, как способ отвлечься. Удержаться от того, чтобы снова обернуться. В груди тянуло пустотой — той самой, к которой он уже начал привыкать, но которая всё равно жгла, как свежая рана. Сердце сжималось, тихо истекая тягучей, тёмной печалью. «Нужно найти Гримма. Будет лучше, если он разбудит Акутагаву и спровадит отсюда к чертовой матери… Рюноске ведь уже есть с кем поговорить. Есть кого целовать — по-настоящему, как тогда, в парке. Я все равно остаюсь… лишним… … в истории своей черноволосой катастрофы...» Хлопок входной двери разнёсся по коридору особняка, отдаваясь в стенах глухим эхом. Шигетсу поднялся на ноги, двинулся на звук, ожидая увидеть в проёме Чую — вернувшегося после разговора с Мори. Но у дверей стоял не он. Гримм. Бледный, с резкой складкой боли у губ, сжимавший левый бок ладонью. Между пальцев сочилась тёмная, густая кровь, поблёскивая в мягком, дрожащем свете свечей. — Гримм-сан… — едва слышно сорвалось с его уст. Он подхватил палача на руки, не давая тому возразить, и быстрым шагом понёс вглубь дома. — Где аптечка? Нужно звать Левайна? — слова вылетали вперемешку с глухим тревожным дыханием. — Левайна… не нужно, — тихо, с едва заметной усталой усмешкой ответил тот. — Аптечка… справа от камина. В гостиной мерцало тепло огня. На диванчике у стены всё так же лежал без сознания Акутагава, лицо его было обращено в сторону пламени, и каждый новый отблеск скользил по бледной коже. Шигетсу на мгновение задержал взгляд на этом неподвижном лице, почувствовав, как внутри поднимается смутная тревога — за того, кого он несёт на руках, и за того, кто лежит в стороне, отрезанный от всего происходящего тонкой пеленой забытья. Шигетсу осторожно усадил Гримма в кресло, тут же бросился к шкафчику, выхватил аптечку, вернулся — и опустился на колени рядом. Молча распахнул рубашку Вильгельма, обнажая бледное тело, на котором кровавое пятно расползалось всё шире. Промывал рану осторожно, слишком осторожно — будто боялся, что его собственные руки способны сейчас испортить, а не помочь. Каждый раз, когда коготь едва цеплял ткань повязки, он сбивчиво извинялся: — Простите… я… не могу спрятать… когти… — Я знаю, Шигетсу, — мягко прервал его палач. Голос был ровным, будто тёплым, но взгляд оставался направлен в сторону, мимо. — Не переживай об этом. — Гримм-сан… что с вами случилось? — тихо спросил блондин, затягивая последний виток повязки. — Мы можем… ещё чем-то помочь? Вильгельм молчал какое-то время, словно решая, стоит ли вообще отвечать. — После того, как взорвался склад с оружием, часть правого фланга рванула назад. — Голос его был ровным, но тусклым. — Человек тридцать, слетевших с катушек от ужаса перед смертью. Хотел бы я, чтобы они в бой с такой же самоотдачей шли… — губы Гримма чуть дрогнули. То ли от боли, то ли в кривой, почти горькой улыбке. Шигетсу не нужно было спрашивать — он понял. Гримму пришлось убить их всех. — Нам жаль, что так вышло. И… что эти люди ранили вас. — Это… всего лишь работа, Шигетсу. — Вильгельм устало прикрыл рубиновые глаза. — Ничего нового. Он на мгновение замолчал, потом чуть повернул голову. — И, кстати… что Акутагава-кун здесь делает? Он ранен? — Нет, — блондин качнул головой. — Он… стоял рядом с кабинетом Мори-сама, а потом вдруг вырубился. Наверное, он просто… слишком устал. — И ты решил забрать его с собой, в безопасное место? — в голосе Гримма мелькнула тихая ирония. — Поберечь? Уложить на мягкий диван, согреть пледом и теплом камина? Шигетсу задержал дыхание. Несколько секунд — тишина, прежде чем он всё же ответил, с трудом выдавливая слова: — Мори-сама считает, что Акутагава-сан плохо справляется в последнее время. Сегодня он… чуть не убил его. На наших глазах. Разве мы могли оставить его там? Рядом с тем, кто хочет его смерти? Особенно, когда он сам не может… защитить себя. Это… ужасно. Боль и какое-то детское неверие в его голосе звенели так сильно, что Гримм вскинул взгляд. — Ши-тян, — произнёс он медленно, — ты понимаешь, что говоришь? Ты рассуждаешь, что опасно оставлять кого-то рядом с тем, кто его убьёт. Но при этом сам добровольно находишься наедине с тем, кто уже однажды забрал твою жизнь. Ты уверен, что понимаешь, что сейчас делаешь с собой? Блондин замер. Внутри всё качнулось между «Конечно, понимаю» и «Прошу прощения, Гримм-сан» — но ни одна из этих фраз не было правдой. И в этот момент за спиной раздалось что-то — тихий звук, на грани между стоном и вздохом. Акутагава. «Очнулся.» Шигетсу не обернулся — взгляд вцепился в пол, будто любое движение могло сорвать тонкую, почти прозрачную плёнку тишины. Гримм, скользнув взглядом по обоим, чуть сжал его руку своей алебастрово-белой ладонью — тихий, но властный знак: не говори. — Как себя чувствуешь, Акутагава-кун? — спросил он спокойно, но вопрос повис в воздухе, как заострённый клинок. Брюнет на мгновение замер, стиснув пальцы в ткань дивана. Медленно сел, опираясь на дрожащие от истощения руки. — Нормально, — отрезал он. Слово сорвалось так резко, будто он сплюнул его, чтобы оно не застряло в горле. — Ранен? — ровно уточнил Гримм, не убирая ладони с руки Шигетсу. Серебряные глаза скользнули по этому прикосновению. — Нет, — произнёс он чуть тише, но острее, чем нужно. Раздражение вкралось в голос, как тихое, злое шипение, — и в нём слышалось, что он не хотел этих вопросов. И уж точно не от него. Он хотел — уйти отсюда. Подальше от Вильгельма, глядящего на него с так плохо скрытой жалостью. И подальше от Шигетсу, этого ублюдочного недо-телохранителя, так и не повернувшегося к нему, Акутагаве, лицом. И так послушно задержавшего бледную, когтистую ладонь под касанием алоглазого эспера, в то время как по полу нервно метался его дурацкий, белоснежный, полосатый.. …кошачий… …хвост?.. Глаза Акутагавы на мгновение расширились в растерянном изумлении. — Хорошо, — коротко вздохнул Гримм. — Ты потерял сознание возле кабинета Мори. Мы с Шигетсу были рядом и решили забрать тебя сюда, пока не придешь в себя. Как ты сейчас? Домой доберешься? Акутагава молча кивнул, поднялся с дивана, откинув плед в сторону. Сдержанно поклонился, чувствуя как в груди, напротив сердца, поднимается какое-то странное, абсурдное чувство. Как будто он сейчас либо заплачет, либо убьет этих двоих на месте. Это было невыносимо. Эта очередная выходка Способности, самовольно посягнувшей на чужое, такое приятное на ощупь, тело. Акутагава ощутил эти интимные касания, этот почти-поцелуй и трепет чувствительной — не мужской, но и не совсем женской — плоти, когда Рашомон опустилась ниже. Он уже чувствовал подобное — однажды, примеряя образы для оборотня. Настолько ясно и живо, как если бы вместо ленты там были его собственные губы и пальцы. Эти тонкие, словно лунный свет, пряди, щекотавшие его лицо, когда этот глупый, чужой кошак нес его на руках, бережно прижимая к своему до дрожи холодному телу. Эти ненужные прикосновения и попытка согреть очагом и пледом, этот наполненный грустной заботой голос, когда он только что препирался с Гриммом, думая, что брюнет не слышит их разговор. И этот дурацкий хвост с мягкой черно-белой шерсткой, так естественно перекинутый через бедро палача Портовой Мафии. Невыносимо… … больно. Словно в и без того истерзанное сердце заживо забивали ржавые гвозди. Он не мог больше здесь оставаться. — Прошу прощения за доставленные проблемы, — тихо произнес Акутагава, и, развернувшись, вышел из комнаты. Прочь. Подальше от этих двоих. И от себя самого. Гримм долго смотрел ему вслед. Затем перевёл глаза на Шигетсу. Молчал ещё мгновение, и только потом, осторожно поднявшись с кресла — ноги дрожали едва заметно, но всё же — произнёс негромко: — Пройдёмся, Ши-тян. Оборотень колебался лишь секунду, прежде чем подняться. Они вышли в коридор, а затем — в тихий внутренний двор особняка. — Скажи, — заговорил Гримм, пока шаги мягко отдавались эхом от каменных стен, — как думаешь… полгода — это долго? — Для чего?.. — осторожно уточнил Шигетсу, но ответа сразу не получил. — Для того, чтобы вернуться, — Вильгельм произнёс это тихо, без пафоса, будто между прочим. — После своей смерти. Блондин чуть замедлил шаг. — Мы… не знаем, — выдохнул он. Голос прозвучал ровно, но в нём сквозила усталость. Гримм не стал задавать лишних вопросов, лишь продолжил путь, пока не подвёл его к высокому, старому дереву на заднем дворе. Оно поднималось ввысь раскидистой кроной, каждая ветка — тяжёлая, обросшая густой хвоей и мелкими ярко-синими ягодами, прячущимися в тени. В воздухе стоял аромат — терпкий, тёплый, до боли знакомый. Шигетсу вдохнул глубже — и сердце болезненно дрогнуло. Этот запах был похож… слишком похож на тот, что всегда окружал его, когда Акутагава оказывался слишком близко. У подножия дерева лежали три могилы. Две из них выглядели старше — мрамор потемнел, края плит крошились от времени. Одна — почти древняя, с выцветшими буквами, едва различимыми сквозь слой мха и утончённые ветви плюща, что оплели камень, словно не желали его отпускать. Земля вокруг была усыпана цветами — густые заросли мелких ярко-синих лобелий перемежались с тонкими белоснежными звёздами полевых гвоздик. У последней, самой новой из всех могил, раскинулись молодые побеги блекло-сиреневых душистых роз. Их аромат смешивался с терпким запахом хвои и сладковатой пряностью ягод, рождая странное чувство — будто всё здесь дышало памятью. — Посмотри поближе, — негромко сказал Гримм, чуть кивнув вперёд. Шигетсу шагнул к первой плите. Ханс Келлер (15 марта 1782 — 21 апреля 1797) Вторая — срезанная временем, но всё ещё держащаяся: Якоб Гримм (4 января 1785 — 4 января 1987) И третья… Он замер. Ацуши Накаджима (5 мая 2003 — 1 января 2021) Мир будто накренился. Шум ветра и шорох хвои стали отдалёнными, как сквозь толщу воды. К каменному кресту была прикреплена фотография — его собственная, сделанная Чуей на стеклянном мосту. Улыбка на ней казалась слишком живой для того, кто лежит здесь. Взгляд опустился ниже — на гладкую плиту, отполированную до блеска. Лампадка. Маленький свежий букет в вазе. Несколько бумажных журавликов с инициалами А.Н., аккуратно сложенные и заботливо прикрытые хрустальной крышкой. Шигетсу почувствовал, как в груди что-то сжалось — медленно, глухо, как дверца, закрывающаяся в темноте. Мир перед глазами медленно потемнел и закружился, смазывая образы, словно небрежные мазки краски на холсте. Шигетсу осел на землю, вжимаясь ладонями в холодную, влажную почву. Воздух резал лёгкие, дыхание сбивалось, превращаясь в судорожные глотки. Перед глазами — плита с его именем. Под ногами — собственная могила. Гримм стоял чуть позади, не делая ни шага ближе. Его голос прозвучал спокойно, но в этой ровности чувствовалась тяжесть прожитого. — Правильный ответ, Ши-тян… — тихо, почти устало. — Полгода — это не просто мало. Это чудо. И удача. Шигетсу поднял на него взгляд — быстрый, растерянный, полный немого вопроса. — Проблема не в том, чтобы воскресить тело, — продолжил алоглазый, — а в том, чтобы вернуть в него именно ту душу, которая тебе нужна. Ветер тихо колыхал ветви Можжевелового дерева, шуршал в хвое. Сладковато-терпкий аромат ягод перемешивался с тяжёлым запахом земли. — С того самого дня, как Накахара принёс сюда твоё тело… — голос Гримма оставался ровным, но в нём сквозила отстранённая боль, — мы хоронили его под этим деревом. И оно оживало. Снова. И снова. Он сделал короткую паузу, будто проверяя, может ли блондин выслушать до конца. — Но каждый раз в нём была чужая душа. Всегда другая. Никогда — ты. И Чуе приходилось убивать… «не того Ацуши». Снова. И снова. Слова падали медленно, тяжело, будто каждое было камнем, брошенным в холодную воду. — Спустя четыре месяца он перестал приходить каждый день. И я… — рубиновые глаза Гримма на мгновение потемнели, — справлялся сам. Каждый день хоронил труп под Можжевеловым деревом. Каждую полночь ждал, кто вернётся с того света. И каждый раз… убивал. Потому что это был не ты. Молчание повисло в воздухе, сдавливая виски и горло. — До тех пор… — Гримм отвёл взгляд в сторону, будто сам не до конца верил в произнесённое, — пока месяц назад не случилось чудо. — Теперь, зная всё это… — голос Гримма был тихим, но в нём сквозила ледяная, выверенная тяжесть, — зная, какую цену заплатил Чуя. Зная, чего стоило вернуть того самого Ацуши с того света… Уверен ли ты, Ши-тян, что хочешь рисковать своей новой жизнью, сближаясь с тем, кто в последний раз стал причиной твоей смерти? Шигетсу поднял взгляд — быстрый, почти испуганный. Но Гримм не отвёл глаз. — Я спрашиваю не о том, понимаешь ли ты, чем пожертвовал Накахара ради тебя, — продолжил он всё тем же ровным тоном. — Я спрашиваю, понимаешь ли ты, что если Акутагава-кун убьёт тебя снова… Чуя снова принесёт твоё безмолвное тело к Можжевеловому дереву. И будет проходить этот ад — снова и снова. Пока не вернёт тебя. Готов ли ты, Шигетсу, убивать одну душу, чтобы попытаться спасти другую? — Вам… нужен наш ответ?.. — прошелестел голос оборотня в ночном воздухе, едва громче, чем шорох листвы над их головами. — Нет, — Гримм выдохнул спокойно, но в этом выдохе слышался усталый надлом. — Просто подумай над этим. Чуя никогда бы не сказал тебе, через что ему пришлось пройти. Но его молчание не позволяет тебе увидеть полную картину. Это… глупо. По моему мнению. Ему тяжело. С тобой. С его упрямым желанием удержать тебя в этом мире, когда твоя история уже закончилась… — Прошу… прощения за это. За всё, — тихо выдохнул Шигетсу, поднимаясь с земли. — Шигетсу, — Гримм отвёл взгляд в сторону, алые глаза на миг потемнели. — Если ты для себя что-то понял, покажи это на деле. Пустые извинения ничего не значат. Он легко коснулся руки оборотня, почти направляя, почти подталкивая. — Пойдём. Домой. Поможешь с ужином. Мы с Накахарой держались на одной чашке кофе с самого утра. Да и тебе стоит выпить хоть этого. Сделать тебе? — Да, Гримм-сан… — едва слышно ответил Шигетсу, ступая за ним, ощущая, как за каждым словом Вильгельма тянется холодная, цепкая тень сказанного. «Домой… наверное, так и есть теперь. Теперь мой дом здесь, в вековом особняке, подвал которого служит тюрьмой для жертв и предателей Портовой Мафии. Где мы вдвоем с Гриммом будем пить кофе, готовить ужин и ждать Чую — уставшие, истекающие кровью, пока кто-то умирает там, внизу, этажом ниже. Где я теперь живу почти так же… Как жил Акутагава все эти годы…» Он в несколько шагов нагнал Вильгельма, привычным движением подхватив того на руки. Белоснежный хвост мягко обвился вокруг его тела, замыкая в кольце хрупкие плечи и тонкую талию. На короткий миг он почувствовал, как Гримм напрягся — едва заметно, но это было то же самое движение, что тогда, в их первую встречу, перед тем как нож скользнул меж его рёбер. Теперь оружие не появилось. Напряжение растворилось почти сразу, уступив место тихой, обыденной усталости. — Вы ранены. Нам бы не хотелось, чтобы Вы в таком состоянии бродили по дому. Покажите, куда идти?.. — голос прозвучал тише, чем он планировал. Гримм выдохнул — тихо, утомлённо, будто уже смирившись с этим. Ни малейшего желания сопротивляться. Он просто уронил голову на плечо оборотня, позволив себе на миг отдать вес тела в его руки. Рубиновые глаза, полузакрытые от усталости, всё же неотрывно следили за мягкой, пушистой шерстью. Её ослепительно белое свечение казалось нереальным, прорезающим ночную тьму каким-то своим, живым светом. — Конечно. Кацуши… — произнёс он едва слышно. Он осторожно тронул хвост, покоящийся на его теле. Пальцы утонули в нежном, приятном на ощупь мехе. “Хороший котик,” — добавил он мысленно, без тени насмешки.