Часть 1
2 марта 2026 г., 12:00
Вдох. Выдох.
Шаг, разворот, короткий разбег и прыжок. Несколько секунд в воздухе, которые кажутся вечностью. Идеальное приземление, поворот, короткий поклон.
Вдох. Выдох.
Лини это ненавидит.
В целом, в своей не шибко насыщенной жизни Лини прямо-таки ненавидит всего три вещи:
Первая – с некоторых пор акробатика.
Вторая – ананасовый сок. Нет, ну правда, кто его любит вообще?
А третья… а третья вещь – это тот чудесный факт, что он совершенно не умеет нормально влюбляться. Вот вообще.
Нет, не поймите неправильно – в психов и им подобных он никогда и ни за что. А вот в тех, кому на него с высокой колокольни – всегда пожалуйста! Началась эта полоса невезения в личной жизни где-то в средней школе, когда его первая девушка оказалась чёртовой стервой, думающей только о себе и своей глупой агрессивной собаке.
Собак Лини, кстати, тоже не очень любит. Он больше по котам.
Так вот к чему это всё.
Он абсолютно ненавидит своё умение влюбляться только тогда, когда без шансов. Потому что, знаете, два с лишним года сохнуть по мужчине, который примерно тот же срок пытается по крупицам собрать свой брак – это отстой. Особенно, если этот мужчина считает тебя избалованным ребёнком без каких-либо амбиций и смотрит с высоты своего опыта так, будто каждый сделанный тобой шаг ужасная глупость.
А Лини вообще-то считает себя достаточно рассудительным, так что да, ему чертовски обидно. Ну и в целом! Десять лет разницы в возрасте – не так уж и много, господин директор частной спортивный школы. Может, конечно, чуть больше желательного, но явно до огромной пропасти там достаточно далеко.
Но помимо проблемы в виде вечного: «Ничего ты ещё в жизни не понимаешь, Лини», существует его потрясающе красивая и такая же холодная, словно глыба льда, жена. И вот тут Лини уже может только расстроенно засесть в своём метафорическом углу, над которым обязательно есть табличка, говорящая о том, что вот где-где, а в личной жизни он полный неудачник.
Наверное. Может, ещё и не окончательный. Потому что в голове, прямо в том отсеке мозга, который отвечает за чувства к женатому мужчине, застряло одно-единственное слово, против которого он ничего не имеет. Прозвище, что, срываясь с недоступных губ, становится причиной дрогнувшего сердца, подогнувшихся колен и мягкого, нежного румянца на чуть заострённых кончиках ушей.
Тяжело вздохнув и коротко тряхнув головой, Лини старается вновь сосредоточиться на тренировке, потому что, судя по лицу Арлекино, он снова где-то ошибся. Чёрт.
Бросая мелкие взгляды в сторону матери, он осторожно разминает вновь занывшую стопу. Сейчас, сегодня, да и завтра в целом, у него нет времени жалеть себя. Поэтому, нацепив на лицо наиболее яркую из своих фальшивых улыбок, Лини вновь повторяет элемент. В этот раз идеально чисто, потому что в голове пустота.
Так же, как и в сжавшемся в тоске сердце.
***
Слово за слово выписывая в тетради слова лекции, что льются нудным потоком из такого же нудного преподавателя, Лини совершенно игнорирует мысли на подкорке сознания. Старается отвлечься от них, от того, как в мечтах он сначала говорит Арлекино, что отказывается и дальше заниматься тем, что ему не нравится, а следом, в абсолютном отсутствии какой-либо последовательности действий, оказывается в руках мужчины, чьи губы шепчут одно-единственное слово ему в шею, следом оставляя на том же месте влажный поцелуй. Игнорирует, потому что забыть и никогда об этом больше не думать, ни о чём из этого – не получится. Он пробовал, и неоднократно. Наконец, когда мысли перестают разбегаться в разные стороны, воображая невозможное, то, о чём послушными и любимым детям своих родителей думать не следует, иначе станет очень стыдно перед самим собой, он, наконец, вновь сосредотачивается на лекции по… — Чёрт, — шепчет себе под нос, нервно читая лежащие на парте перед ним конспекты, чтобы вспомнить, какая, собственно, сейчас пара. — История зарубежного театра, — любезно подсказывает сидящая впереди Линетт, даже не глянув в его сторону. — Спасибо, — шепчет в ответ, касаясь плеча сестры в едва уловимом жесте, а следом, наконец, снова погружается в рассказ преподавателя. Упущенные пару моментов можно будет позже списать у всё той же Линнет. После лекции, которая почти сразу превратилась в попытку одного из студентов переспорить преподавателя в каком-то не касающемся темы вопросе, Лини выскакивает из аудитории, ни с кем не прощаясь, лишь слабо хлопая свою близняшку по спине. Потому что уже минут десять, как очень, очень пунктуальный и последнее время такой же очень, очень раздражительный Ризли ждёт его у ворот университета. Возможно, даже начинает злиться. Лини надеется, что это не так. Захватив из раздевалки тонкое бордовое шерстяное пальто и на ходу завязывая шарф в цвет, он едва не вываливается на лестницу на улицу, чтобы тут же, не очень изящно зацепившись за перила, найти глазами стоящего у своего автомобиля с зажжённой сигаретой в руках мужчину. Надо сказать, невероятно привлекательного мужчину. В свои неполные тридцать три Ризли выглядит великолепно: густые чёрные волосы, красиво, пусть и несколько неряшливо лежащие на голове; хорошая подкачанная фигура, отлично выглядящая в извечно неполных костюмах-тройках. Про таких, как он, сейчас говорят «шкаф» или с некоторых пор: «a man». Ни с одним из этих утверждений Лини поспорить не в силах. Оторвав глаза от Ризли, эстетично курящего возле своей такой же эстетично глянцевой и наверняка дорогой машины, начищенной до такого идеала, что, казалось, Лини мог бы там увидеть собственное отражение, – ну почему он такой? – юноша быстро, почти перепрыгивая ступени, спускается с крыльца, чтобы за пару секунд быстрым шагом практически добежать до автомобиля. — Я чертовски сильно уважаю твою мать, но ещё раз попросишь отвезти тебя и опоздаешь – удалю твой номер, — передав в как всегда холодные руки стаканчик кофе, мужчина позволяет себе короткую улыбку лишь уголками губ. — Садись. — Прости, пожалуйста, нас профессор задержала на опросе после лекции, — тараторит, как только двери закрываются с обеих сторон. — Больше не повторится, честно, — и самые невинные глаза, на которые только способен. — В первый раз я, может, и поверил бы. И это действительно так. Ризли каждый раз ему это говорит, однако всё же ни разу не отказал в просьбе подвезти. И это ещё одна из причин в длинном списке Лини под названием: «Почему я влюбился в него». Вся остальная дорога до той самой частой спортивной школы проходит в абсолютном молчании, потому что Ризли терпеть не может разговоры за рулём, а Лини, хотя обычно старательно нарушает висящее молчание, сосредоточенно, по которому уже кругу, пересматривает видео своего последнего выступления, чтобы выловить все ошибки и сегодня же всё это проработать. Потому что перед глазами до сих пор стоит недовольное, почти злое выражение лица Арлекино после завершения показательного выступления. Ещё, кстати, Лини ненавидит, когда мать так на него смотрит. Иногда даже думает, что увидеть в её лице разочарование было бы лучше. Было бы не так больно после.***
Проходя вечером после тренировки, которая была похожа больше на попытку до смерти загонять, в свою квартиру, Лини позволяет себе тихо, устало выдохнуть и, прижавшись спиной к входной двери, сползти на пол. А после, прикрыв лицо руками, жалобно всхлипнуть. За последние пару лет он не только умудрился полюбить Ризли, ореховый капучино и актёрское мастерство, но и окончательно разлюбил тот вид спорта, на который потратил семнадцать лет и ради которого пожертвовал детством, юношеством и в целом большей частью своей жизни. Раньше он очень злился, когда Линетт говорила, что ему нужно уделять время не только тренировкам, изначально навязанным Арлекино, но и обычной жизни. Гулять, веселиться, может даже ходить на вечеринки, которые закатывали их одноклассники. Он отмахивался от этого всего, стремясь к идеалу, о котором талдычили все вокруг: мать, тренера, ребята, которые занимались с ним, да даже он сам. Сейчас же, слушая истории о бурной школьной жизни практически ото всех вокруг, он начинает понимать, что за вечными дополнительными тренировкам совсем забыл прожить тот веселый и беззаботный период, который уже невозможно вернуть. Да боже, за все свои двадцать три года он был всего на одной вечеринке – общем с сестрой восемнадцатилетии, – с которой ушёл спустя полтора часа, потому что на следующей день у него было показательное выступление. После этого Линетт не разговаривала с ним две недели, злясь, что он не удосужился даже предупредить её о своём уходе. И Лини честно понимал этот гнев, но поделать с собой ничего не мог, в конце концов, не идти же ему против собственной матери. Пусть и приёмной. Она дала ему куда больше, чем весь остальной мир мог бы. И только в последнее время он начал понимать не только, что чертовски устал, но и что всё это время сестра была права. Однако бросить то, чем жил столько лет, невероятно сложно, поэтому, переступая сквозь потухший огонь, он упрямо продолжал подниматься и, вновь и вновь встречая на своём пути чужую злость, совершенствоваться. Громко прерывисто вздохнув, втянув воздух сквозь стиснутые зубы и пережив очередной короткий момент самобичевания, Лини, наконец, поднимается, щёлкает выключателем, освещая небольшой короткий коридор своей квартиры. Сбрасывает ботинки, которые бьются низкими каблуками о пол, создавая неприятный в стоящей тишине звук. Скидывает своё, безусловно, очень дорогое пальто прямо на пуф у вешалки и придавливает его сумкой с формой. Другую же, с учебными материалами и тетрадями, тащит в спальню, аккуратно ставя на офисный стул возле рабочего стола. Там же быстро переодевается в тёплую пушистую толстовку и обычные хлопковые штаны сине-зелёного цвета. Натягивает уютные тапочки с лисьими мордашками на ноги вместо носков, потому что носки – это не удобно, ага. И в той же душащей тишине следует на кухню, чтобы впервые за день нормально поесть. Ставит чайник на плиту, предварительно долив в него воды из небольшого настольного кулера, разогревает какую-то супер полезную лазанью, оставшуюся с прошлого заказа ужина на дом. Пока еда греется, а вода потихоньку вскипает, идёт в гостиную и, включив робота-пылесоса, просит умную колонку включить телевизор на любом канале с фильмами. Особо умная техника выбирает тот, где в очередной раз за неделю крутят исторический фильм про давнюю войну в Мондштате. Лини, кстати, давно мечтает там побывать. На пару минут зависнув у телевизора, который, наконец, разбавляет тишину, он снова следует на кухню к надрывно свистящему чайнику. Наливает себе пакетик растворимого кофе, не забыв добавить туда немного молока – для вкуса. А вытащив из микроволновой печи лазанью, составляет свой скромный ужин на поднос, относит его в гостиную и, как можно удобнее устроившись на диване, так и проводит весь оставшийся вечер, под конец уснув где-то в середине рассказа про давным-давно вымерших семерых архонтов.***
Наблюдая за тем, как Лини выскакивает из автомобиля и быстрыми шагами мчится к шикарному зданию частной школы на тренировку, Ризли честно пытается найти в себе силы тоже встать и вернуться на рабочее место, пока его не хватились или пока Арлекино вдруг не захотелось проверить, как там дела в её драгоценном Доме очага. В какой-то момент он даже почти вытаскивает ключ зажигания, но всё-таки не делает этого, продолжая сидеть на месте. Откидывается на спинку сидения и прикрывает глаза, едва хмурясь от прострелившей виски головной боли. Он устал. Чертовски сильно устал. Заботы внутри Дома очага – найти нового тренера по бальным танцам, проверить, как проходит закупка необходимого инвентаря, обязательно выслушать жалобы очень недовольных сервисом родителей и прочее, активно добавляющее минусов в его нынешнее место работы. А параллельно с тем – недавно поднятый Клориндой вопрос о разводе. Видите ли, у них не получается семья. Разные взгляды на будущее, круги общения и всякая прочая ерунда. Знаете ли! Ризли вообще-то уже два года старается изо всех сил, едва из кожи вон не лезет, чтобы сохранить брак, который откровенно трещит по швам. Романтические свидания, завтраки в постель, неплохой секс, компромиссы. Всё, чтобы сохранить их семью. Абсолютно всё, что было в его силах на данный момент. И ужасно больно от того, что этого не хватает, что их отношения всё равно остаются такими же чертовски холодными. Надавив на виски средним и большим пальцами и проведя той же ладонью по лицу, словно стирая тяжёлые мысли, Ризли, наконец, выбирается из машины, не забыв телефон и ещё тёплый кофе. Твёрдой решительной походкой идёт к зданию, по пути здороваясь с родителями, что пришли забрать своих драгоценных чад или, наоборот, только привели на занятие. До конца его рабочего дня считанные три часа, за которые нужно завершить все срочные дела, висящие над головой, как удавка, потому что сегодня задерживаться нельзя. В целом он терпеть не может задерживаться на работе сильно дольше положенного, но в дни, как сегодня – особенно. Потому что ужины с друзьями – это святое, и потому что в такие моменты у них с Клориндой снова всё хорошо. Они снова супруги, которые души друг в друге не чают. И плевать, что все вокруг знают об их проблемах, главное, что не протестуют против этого представления счастливой жизни. Одним глотком допив кофе, сладкий кокосовый раф, и проверив, как идут дела у вызванного ещё с утра мастера по починке системы охлаждения залов, наконец, идёт в свой небольшой, но достаточно уютный кабинет. Небольшой, потому что Ризли терпеть не может лишнее свободное пространство, а уютный, потому, что Лини слишком часто заседает там между парами и тренировками, и ему категорически не нравилась серая, «дискомфортная» обстановка, которая тут была буквально год назад. Ризли, кстати, как позже оказалось, она тоже не нравилась. Но времени переделать и обустроить всё не было, как и особой необходимости. В общем, ему было нормально до тех пор, пока Лини не взял всё в свои руки и не перевернул кабинет вверх дном. Тогда стало не просто «нормально», а очень даже «хорошо». Скупо, но искренне улыбнувшись мысли о том, что если бы не этот несносный ребёнок, то он бы так и работал в невероятно угнетающей атмосфере, Ризли возвращается к своему столу, на котором всё разложено по папочкам и различным отсекам, а канцелярия расставлена в двух подставках едва не по цветам. За непрекращающейся работой время летит незаметно, и как только часы бьют заветные восемь вечера, Ризли, наконец, отрывается от бесконечных бумаг и устало мерцающего в полутьме компьютера. Быстро собирает необходимые вещи, выключает всю технику и спускается в холл. Мельком обращает внимание на мельтешащую и очень громкую группу совсем ещё юных танцоров, которые наперебой с ним здороваются. Кидает детям быстрое «Здравствуйте», в котором, однако, можно услышать тихую улыбку. И почти бежит к большим раздвижные дверям, но резко тормозит, замечая знакомый длинный сине-фиолетовый хвост у доски объявлений. Мягко улыбается, поняв, что не ошибся, и спешит навстречу женщине. На Клоринде красивое приталенное платье цвета индиго, идеально севшее по утонченной фигуре, и высокие сапоги на среднем каблуке. На локте висит чёрное кашемировое пальто до колен, которое она скинула с плеч в тепле здания. Один её вид издалека, как и всегда, заставляет мужчину на секунду задохнуться. Невероятно красива. Подходя к ней со спины, аккуратно опускает горячие ладони на талию, а подбородок на покатое плечо. Женщина вздрагивает, но позволяет чужим губам коснуться своей шеи, только после этого устало отстраняясь. — Привет, — Ризли улыбается, снова цепляясь пальцами за талию, но Клоринда в одно движение пресекает касание, вместо этого подавая своё пальто. Придержав то за плечи, он помогает ей его надеть и дальше они уже вместе двигаются к выходу под тихие шепотки всё той же группки ребят. — Навия звонила, сказала, что они скорее всего опоздают, — тихо, почти что дежурно проговаривает Клоринда, цепляясь рукой, на которую только что натянула кожаную перчатку, за подставленный локоть. — Что же такого у них могло случиться, что Нёвиллет вдруг позволяет себе опоздать даже на неформальную встречу, — усмехается, открывая перед женой дверь, а в голове повторяет себе, что она всё ещё его жена, а значит, шанс на то, что у них всё будет хорошо, какой-никакой, но есть. — Не знаю, она не вдавалась в подробности, просто протараторила, как обычно, что они опоздают, и бросила трубку, — тоже позволяет себе быструю улыбку, бросив на мужа заговорщический взгляд. — Но мы можем предполагать всё, что захотим. — А как же только подтвержденная свидетелями информация, госпожа адвокат? — останавливается и, дернув её на себя, разворачивает Клоринду лицом к лицу. Тянется вперед, замирая на расстоянии выдоха от манящих сегодня бледно-розовых губ. — Это та ситуации, где один-единственный свидетель – заинтересованное лицо, а значит, верить ему себе дороже, — шепчет, и Ризли даже позволяет себе мысль о том, что она сама его сейчас поцелует, но Клоринда отстраняется, едва коснувшись его щеки губами. — Никогда бы не подумал, что ты будешь подозревать верховного судью во лжи, — и старается скрыть разочарование, скользящее в голосе, но, судя по взгляду, который женщина на него бросает, получается из рук вон плохо. Оставшиеся пару десятков метров до автомобиля они проводят в звенящей тишине, старательно делая вид, что всё хорошо и так надо. Потому что так быть вообще-то не должно. Прямо сейчас, когда Клоринда, сначала позволив по-джентельменски открыть себе дверь и, подав руку, помочь сесть, после должна дождаться Ризли на соседнем сидении и начать рассказ о том, как прошло последнее заседание в суде. Тихо, по секрету говоря, пожаловаться на глупого клиента и иногда, если такой случай выпадает, на Нёвиллета. Потом спросить, как дела у самого Ризли, в школе, что он ел, когда и в каком количестве. Потому что её это волнует. Но Клоринда продолжает напряжённо молчать, когда достаёт телефон и всю дорогу до ресторана проводит в нём. Стучит своими длинными тёмно-фиолетовыми ноготками по экрану и молчит. Больше даже без сухого: «Как дела?». Будто они чужие люди, которые и знать-то друг друга не хотят. А возможно так и есть. Однако даже эта мысль не даёт настроению подняться обратно на отметку нормального. Паркуя машину у здания, похожего на поместье века эдак восемнадцатого, которое раньше было театром, Ризли чувствует, как неминуемо начинает злиться. Злиться, чтобы не ощущать себя чёртовым неудачником из-за рушащегося прямо на глазах брака.***
Когда Навия под руку со слишком для самого себя довольным Нёвиллетом, наконец, соизволяют явиться в ресторан, грозовая туча, висящая над их столиком, достигает критических размеров. Если бы не публичное место и репутация, наверное, Клоринда бы уже, надменно подняв голову, ушла, хлопнув дверью. Но поскольку сделать она этого не может, остаётся только сверлить супруга холодными злыми глазами и очень медленно, но оттого не менее нервно, пить какое-то супер дорогое вино. Ризли же, терпеливо игнорируя настроение жены, позволяет себе заказать помимо стакана неразбавленного виски, ещё и стейк средних размеров. Так вот, когда довольные жизнью друзья наконец к ним присоединяются, стейк Ризли наполовину съеден, а в организме Клоринды три – или уже четыре? – бокала вина. — Простите-простите, — сразу же начинает Навия, едва опустившись на стул и по старой привычке взмахнув длинными, на вкус Ризли даже слишком длинными, золотыми локонами. — Сначала я чертовски задержалась на работе, новый менеджер – просто зверь, честное слово! — переводит дыхание и залпом осушает наполовину полный бокал Клоринды, прежде чем продолжить: — Потом попала в пробку и в конце концов порвала новые и последние колготки, пока пыталась их надеть, и в итоге пришлось гладить костюм, в общем, этот день явно настроен против меня, — к концу своего монолога она уже говорит привычно размеренно, пусть и не высокопарно, пролистывая меню. — А твоё оправдание как будет звучать? — лениво нарезая свой стейк, Ризли поднимает глаза на просматривающего винную карту Нёвиллета. — Я ждал свою невесту и это не оправдание, а действительно уважительная причина, — даже глаз не поднимает, и Ризли бы обратил на это пренебрежение внимание, если бы секунду назад не был оглушён. Молчание, которое снова повисает над столом в этот раз скорее удивлённое. Потому что даже Навия замолкает, переставая листать меню туда-сюда, хотя уже выбрала, что будет заказывать. Устало вздохнув, Нёвиллет все-таки поднимает глаза на друзей и, видя на лицах практически шок, просто пожимает плечами. Просто, чёрт возьми, жмёт плечами. Ризли хочется его встряхнуть, но они всё ещё в общественном месте, более того, очень приличном, так что он героически сдерживает порыв. — Прости, как ты назвал Навию? — интересуется, наконец, Клоринда, расслабляя плечи. Кажется, она смогла взять себя в руки. Глядя на жену, снова спокойно восседающую на своём стуле, Ризли пытается следовать её примеру и расслабиться. Опустить плечи, разжать пальцы, костяшки которых уже побелели, и заодно челюсть, потому что по щекам заходили желваки. Но не получается. Он просто не может. Потому что если сделает это, то рассыпается прямо тут. И ему чертовски стыдно даже думать об этом, но менее неприятно от этого не становится. Почему пока его брак трещит по швам, рушится, как карточный домик, люди вокруг так счастливы? Это же… это же несправедливо, разве нет? — Моя невеста, — как сквозь толщу воды доносится спокойный голос Нёвиллета, и Ризли даже чувствует на себе его испытующий взгляд. Господи, как же он жалок. — Когда? — тихо спрашивает Клоринда, не глядя ни на кого, и Ризли понимает, что она в смятении и тоже не уверена, что чувствовать по этому поводу. С одной стороны, они оба определённо рады за друзей, но с другой, в первую очередь встает вопрос: почему они узнали об их помолвке таким образом? Узнали, когда Нёвиллет просто обмолвился об этом, толком не задумавшись о своих словах. — В конце прошлого месяца я сделал предложение и две недели назад мы подали заявление, — отвечает и, взмахом руки попросив Навию поднять её ладонь, оглядывает по очереди обоих друзей. Навия поднимает левую руку и на ней невероятно красивым образом переливается белый камень, скорее всего, алмаз. Клоринда смотрит на руку подруги чуть оторопело, а параллельно, Ризли это буквально чувствует, касается своего помолвочного кольца. Простое тонкое колечко с гравировкой и аккуратным камешком, на которое он в своё время копил почти три месяца. А затем они смотрят друг на друга. Смотрят и понимают совершенно разные вещи. Потому что Ризли окончательно утверждается в своей мысли, что не хочет терять её и их брак, не смотря ни на что. В то время как Клоринда принимает окончательное решение о том, что они должны разойтись. И Ризли видит это во всём. В выражении лица, в блеске глаз и в том, как она под столом шевелит ладонями, явно всё ещё касаясь кольца. А ещё Ризли видит в её глазах что-то такое, что сам не до конца может интерпретировать. Что-то такое, говорящее о том, что она знает больше, понимает лучше и осознаёт куда быстрее. Что-то такое, ускользающее от него. Молчание над столом затягивается, превращаясь в откровенно неловкое, пока они смотрят друг на друга неотрывно, может, пару минут, а может и дольше. — Мы очень рады за вас, ребята, — наконец берёт себя в руки Ризли и с теплотой смотрит на обоих друзей, а следом подхватывает руку Навии, сидящей рядом с ним, сжимает её и улыбается. Впервые за весь вечер улыбается. — Да… — шёпотом соглашается Клоринда, а следом, бросив на Ризли ещё один взгляд, повторяет уже громче: — Да, очень рады, — и тоже улыбается, опуская ладонь Нёвиллету на плечо.
