Прощение

Flashback

      Окно в его комнате выходило во внутренний двор монастыря. За стеклом было тихо.       Тёплый ветер колыхал бумажные фонарики, тихо шуршали листья.       Солнце уходило за горизонт, оставляя за собой небесный огонь, обволакивающий небо и крышу Монастыря.       Ллойд сидел на подоконнике, облокотившись плечом на деревянную раму. В руках у него была чашка уже остывшего чая, но он давно не чувствовал ни вкуса, ни тепла.       Его взгляд был направлен куда-то вдаль, но мысли… они были внутри. Там, где вечно жил один вопрос: могу ли я простить её?       Он прикрыл глаза, чувствуя, как что-то сжимается в груди.       Ответа не было. Не было и злости. Только тишина. Пустота, которую он чувствовал слишком долго.       — Руми… — прошептал он почти беззвучно, словно боясь, что само имя может обжечь.       Всё это время, все эти четыре года, он думал о ней. Не потому что не хотел забыть, а потому что не мог.       Её образ не покидал его даже спустя года после её потери. Он часто вспоминал, её длинные белоснежные волосы, янтарные глаза, улыбку, пускай и фальшивую…       Он искал её в руинах, кричал её имя срывая голос, но так и не нашёл.       Спустя годы он наконец смог смириться, но она снова, буквально ворвалась в его жизнь, обильно посыпая соль на его раны. А потом, пускай и в самом конце, поменялась. Резко, кардинально. Этого нельзя было оставить без внимания.       Он снова взглянул в окно. И увидел её.       Харуми стояла у фрески на стене двора. Её белоснежные волосы слабо трепал ветер. Она не двигалась — просто смотрела. Смотрела на ту самую фреску, где изображена она сама — в облике врага.       — Зачем ты осталась? — произнёс он вслух, вполголоса. — Чего ты ищешь здесь?       Прощения? Или наказания?       Он не знал. Он только чувствовал: в ней больше нет злобы. Осталась только боль. И одиночество.       «Может, я не должен… Может, слишком многое разрушено. Но…»       Он задумался. Долгое время верил, что героем быть — это спасать мир. Но сейчас понимал: иногда быть героем — значит спасти одну-единственную душу. Ту, что сжигала саму себя изнутри.       Она нуждается в спасении… В спасении от самой себя.       Он поставил чашку на подоконник, не заметив, как она накренилась и чуть не упала. Не отрывая взгляда от Харуми, он встал. В груди что-то кольнуло — сомнение, старое, как тень. Но сделав глубокий вдох, затем выдох, он осмелился шагнуть.       В этот момент она медленно отвернулась от фрески и подошла к массивным воротам. Открыла их и, не оглядываясь, вышла за порог.       Ллойд шёл следом. Тихо, почти неслышно.       Сердце билось часто. Не от страха — от чего-то большего. От того, что сейчас он пойдёт за ней — не как зелёный ниндзя, не как судья, а как человек, который ещё хранит в себе чувства. Даже если они причиняли ноющую боль.       Он шёл вниз по ступеням монастыря, где она уже сидела, сжав колени, в одиночестве под вечерним небом.

End of Flashback

      Солнечные лучи робко пробирались сквозь полуприкрытые шторы, мягко озаряя спальню теплым, золотистым светом. Утро просыпалось неспешно, будто не желая спугнуть покой, воцарившийся в комнате.        Сквозь приоткрытое окно струился лёгкий, прохладный ветерок. Он осторожно касался щёк, трепал выбившиеся пряди волос, и, будто играя, щекотал кончик носа.       Девушка слегка поморщилась, ресницы затрепетали, и вот — глаза медленно, с ленивым усилием, приоткрылись.       Первое, что она увидела — лицо. Тихое, спокойное, такое родное. Блондин спал, ровно и глубоко, как будто весь мир вокруг перестал существовать. Пряди светлых волос мягко падали на лоб.       Его веки, отбрасывающие лёгкую тень на скулы, были опущены, а под ними едва заметно двигались глаза — может, он видел сон.        С каждым вдохом его грудная клетка чуть приподнималась, с каждым выдохом — опускалась.       Одна рука была подложена под голову, вторая — лежала на её талии, тёплая, защищающая, будто созданная, чтобы быть именно там.       Когда-то Айстер не могла даже подумать, что окажется рядом с ним вот так — близко, ранимо, по-настоящему. Когда-то она сжимала кулаки при его виде, испытывала к нему только ненависть, отточенную, жгучую. И разве могла она представить себе, что однажды проснётся рядом с ним после ночи, полной тихих разговоров, лёгких прикосновений, долгих взглядов и искренних поцелуев?        Что ляжет рядом не по необходимости, не по расчёту, не ради цели или маскировки — а по зову сердца.       Нет. Никогда бы она не допустила и мысли.       Но жизнь, как это часто бывает, выбрала свой путь — и они пошли по нему, даже не заметив, в какой момент исчезли преграды, стены, страхи.       Айстер неотрывно смотрела на лицо Лойда. Она словно старалась запомнить каждый его миллиметр — изгиб губ, скулы, мягкие линии, наполненные добротой.       Улыбка тронула её губы, тёплая, настоящая. Она помнила, как он шаг за шагом, без давления и упрёков, дарил ей своё тепло, свою заботу, свою безграничную, светлую любовь. Он не зашивал её раны — он превращал их в шрамы, которые больше не болели.       Она не верила, что заслужила всё это. Не верила, что имеет право на счастье. Но, если зелёный ниндзя настаивает… значит, наверное можно….       Значит, можно позволить себе просто быть.       Вставать не хотелось.       Да и зачем?        Здесь было тепло, спокойно. Он держал её — и этого было достаточно.       Мысли, медленно кружась в голове, переросли в еле слышный шёпот:       — Я не думаю, что когда-нибудь смогу смириться со всем, что сделала… Я не достойна того, что имею… Но, может быть, ты прав…       Она на секунду закрыла глаза — и тут же услышала голос. Тихий, глубокий, с тёплой хрипотцой. Его голос.       — Конечно, прав.       Айстер распахнула глаза. Ллойд больше не притворялся спящим. Он смотрел на неё с той самой улыбкой — немного озорной, немного влюблённой, совершенно искренней.       — Так ты не спал? — прошептала она, не скрывая лёгкого удивления.       — Нет, — просто ответил он.       Он притянул её к себе ближе. Его рука, всё ещё лежавшая на талии, крепче сжала её, а вторая скользнула вверх, к затылку, осторожно пробираясь сквозь пряди её волос.       Он не сказал больше ни слова — и не нужно было. В этой тишине было всё: спокойствие, принятие, любовь. В этой тишине она почувствовала то, что долго считала невозможным — быть в безопасности. Быть любимой. Быть собой, настоящей и искренней.

***

      Эти дни прошли удивительно тихо. Слишком тихо, как будто сам мир замер — позволив им пожить без боли, без погони, без драк и головоломок.       Харуми ловила каждую секунду этого спокойствия, этой атмосферы.       Она давно уже несла в себе вину — тяжёлую, вязкую, неотпускающую. Всё, что она делала, всё, что разрушила, кого предала — всё это жило в ней, тянуло вниз.       Ллойда пытался вытащить её из той ямы, которую она же сама и вырыла. Он не оправдывал её. Не уговаривал простить себя. Просто был рядом, терпеливо. Словно говорил: «ты имеешь право жить. Ты всё ещё можешь быть собой».       И она… начала вспоминать, какой она была, на самом деле, настоящей.       Сначала осторожно — в словах, в выражениях, в взгляде. А потом — громче, смелее. Начала позволять себе грубости, колкости, лёгкий сарказм — но не из злости, нет, это всегда звучало как-то, дружелюбно…       — Ты смотри, Зелёный Ниндзя, — усмехалась она как-то утром, лениво потягиваясь на веранде. — С такими темпами ты меня ещё и смеяться заставишь.       — Было бы неплохо, — ответил он, не отрывая взгляда.       И она хмыкнула, скрывая улыбку, потому что внутри в этот момент становилось по-настоящему тепло.       Она перестала просить прощения в слух. А он и не требовал. Он просто оставался рядом — даже когда она отстранялась, даже когда в её взгляде вновь появлялась ненависть, ненависть к самой себе.       Он будто знал: всё это пройдёт. Что он сможет помочь ей, что вытащит на свет, под тёплые лучи доброты и любви.       Порой она отказывалась принимать всё это. Считала себя недостойной. Но каждый раз проигрывала, уступая ему победу.       Она влюбилась.       Поняла это без драм, без вспышек. Просто — знала. Не вчера. И не сегодня. Но именно в эти спокойные дни, в тишине, между саркастичной шуткой и теплыми объятиями, пришло осознание: всё. Это чувство уже внутри. И оно не уходит, и не уйдет никогда.       Эти дни стали для неё настоящим.       Не радужным, не сказочным — но живым.       Она снова могла быть собой. Той, которая иронизирует, спорит, закатывает глаза, но при этом безмерно доверяет.       И всё же в сердце жила тревога. Что-то в ней подсказывало: этот покой не навсегда. Слишком чистое небо. Слишком долго… Будто мир готовит вдох… перед тем, как закричать.

      Затишье перед бурей