Прощение

      Харуми лежала в его объятиях — тихая, безжизненная, будто исчезнувшая в этом порыве света, которым она только что спасла город.       Ллойд не отпускал её. Он шептал, просил, умолял, чтобы она вернулась… хоть на миг… хоть на один вдох…       И вдруг — словно сама судьба решила подарить им ещё один шанс — её тело вздрогнуло.       Она резко и хрипло вдохнула, как будто воздух резанул лёгкие. Её плечи дёрнулись, она закашлялась, и её пальцы едва заметно сжались на его куртке. Ллойд, не веря своим глазам, продолжал держать её на руках.       — Харуми? — прошептал он, боясь даже моргнуть.       Она с трудом открыла глаза. Глаза мутные, усталые, красные от слёз и боли, но живые.       — Л… Ллойд… что… что произошло?.. — голос был почти неразличимым, хриплым, как шорох сухих листьев.       Он не ответил. Просто притянул её к себе и обнял крепче, чем когда-либо. Его лицо озарила улыбка — настоящая, живая. А слёзы, те самые, что секунду назад были слезами горя, теперь катились с другого смысла — радость, облегчение, любовь.       Остальные ниндзя сперва застыли в шоке, не веря. Потом переглянулись. На лицах появились улыбки.       Джей вздохнул с облегчением. Ния, уткнувшись в его плечо, наконец позволила себе всхлипнуть уже не от горя, а от счастья. Даже Кай выдохнул с дрожащей усмешкой и закрыл глаза на миг.       Мисако и Гармадон стояли чуть поодаль, наблюдая за «детьми».       — Она жива, — шепнула Мисако, крепче сжав руку Гармадона.       Ллойд чуть отстранился от Харуми, его лоб прижался к её. Он едва заметно, осторожно коснулся её губ своими — не страстно, а нежно, бережно, будто боялся снова потерять.       — Ты здесь… ты со мной, — прошептал он.       Харуми слабо улыбнулась и закрыла глаза, всё ещё чувствуя его рядом.       Они позволили им побыть вдвоём ещё мгновение. Потом ниндзя медленно окружили их, и Кай, первым заговорив, мягко сказал:       — Нам нужно доставить её на Дар Судьбы. Срочно.       Ллойд не раздумывая подхватил Харуми на руки. Она была лёгкой, как перо, — истощённой, но живой. Он крепко держал её, будто знал: отпустит — и всё исчезнет.       Они все поднялись на Дар Судьбы, который П.И.В.В.Ж дистанционно пригнала к крыше.       А в это время, в самом сердце Ниндзяго, на больших экранах всё ещё шла трансляция с крыши. Горожане видели всё. От начала до конца. Как бывшая принцесса решилась подняться, как пожертвовала собой и как Ллойд поднимается на борт судна, с Харуми на руках. Секунда — и весь город будто взорвался аплодисментами.       Люди смеялись, плакали, обнимались. Кто-то кричал: — Она спасла нас!

***

      На борту корабля Ллойд аккуратно отнёс Харуми в лазарет. Он уложил её на кровать, сел рядом, опустившись на колени, и не отпускал её руку.       — Я с тобой… всё хорошо… — тихо говорил он, не веря что всё закончилось хорошо.       Ния и Пиксель уже оказывали ей первую помощь. Пиксель проверяла пульс, Ния промывала её раны, работая быстро и точно. Но Ллойд не отрывал взгляда от Харуми. Он смотрел на неё с такой нежностью и благодарностью, как будто весь мир теперь начинался и заканчивался ею.       Харуми чуть повернула голову к нему и слабо прошептала:       — Ты снова… спас меня…       Ллойд сжал её пальцы чуть сильнее и улыбнулся:       — На этот раз — ты спасла нас всех.

***

      Солнце уже клонилось к закату, и в комнате воцарился мягкий оранжевый полумрак. За окном, где-то далеко-далеко шумел город. Теперь без криков ужаса.       Воздухе витал аромат цветущей глицинии. Харуми лежала на кровати и смотрела в окно, укрытая лёгким пледом.       Ллойд сидел рядом на полу, опираясь спиной о кровать, и читал вслух что-то из старой книги, которую ему передала Мисако.       Харуми любила читать такие книги, вот только сейчас не могла, взгляд не фокусировался, строчки расплывались, а голова тут же начинала гудеть.       Ллойд узнав об этом сразу взял всё в свои руки. Теперь он читал ей каждый вечер.       Через пару минут она тихо заговорила, перебивая:       — Ты ведь устал, да?       Ллойд поднял глаза. Закрыл книгу. Прислушался.       — Нет. Почему ты спрашиваешь?       Харуми отвела взгляд куда-то в стену.       — Потому что я вижу. Каждый день — ты с самого утра на ногах, готовишь, носишь меня по дому, сидишь со мной, читаешь, укрываешь. Я… я чувствую себя обузой…       Он не ответил сразу. Положил книгу на столик и сел рядом с ней. Взял её ладонь — ту самую, что держала когда-то проклятый камень, ту, что дрожала от боли, а теперь казалась такой хрупкой.       — Руми, — он сказал это имя особенно мягко, с нежностью, в которой было столько смысла. — я не устал. Я хочу тебе помочь, и мне не сложно. И ты не обуза.       Она не сразу посмотрела на него. Губы её дрогнули, словно она хотела что-то сказать, но передумала. Лишь через мгновение она тихо произнесла:       — Мне сложно… принимать заботу. Когда ты вырос в одиночестве, когда всё, что ты знаешь — это как выжить, а не как жить… Всё это кажется чужим. Даже… непозволительным.       — Это не твоя вина, — мягко сказал он. — Но и не твоя обязанность быть сильной всё время.       Он коснулся её щеки — медленно, нежно. Она не отпрянула. Напротив — закрыла глаза, будто этот жест дарил ей покой.       — Иногда, — продолжил он, — самое смелое, что можно сделать — это позволить кому-то быть рядом, когда тебе плохо.       Харуми тихо выдохнула. Где-то в этом выдохе — была тревога. Но и облегчение.       — Я просто… не хочу быть той, из-за кого ты теряешь себя…       Ллойд чуть нахмурился, но его голос остался тёплым:       — Я не теряю себя. Я нашёл себя. Да, когда ты вернулась, мне было сложно… Когда ты встала на нашу сторону, тоже… Но не сейчас. Сейчас мне хорошо с тобой. Ты стала той кем всегда была.       Он наклонился ближе, прижался лбом к её лбу.       — Так что дай мне это делать. Без оправданий. Без «прости». Просто будь. Это всё, чего я прошу.       Харуми открыла глаза. И в них впервые за долгое время не было ни вины, ни боли. Только тихая, уставшая благодарность.       — Хорошо, — прошептала она. — Только если ты обещаешь не таскать меня на себе, когда я снова начну ходить.       Он улыбнулся:       — Посмотрим. Мне это даже начинает нравиться. — усмехнулся Гармадон младший.       Прошли дни. Потом недели. Жизнь шла своим чередом — город восстанавливался, улицы снова наполнялись голосами, смехом, светом. А в небольшой комнате зеленого ниндзя в монастыре, затенённой шторами и пропитанной запахом лечебных трав и свежих фруктов, медленно, но уверенно начиналась новая глава.       Харуми.       Её тело всё ещё было слабым — ноги отказывались держать, руки дрожали, голова кружилась. Но с каждым утром она чувствовала себя чуть больше собой. Не той, кем была прежде, и не той, кем притворялась… а кем-то новым. Чистой. Настоящей.       Ллойд был рядом. Всегда.       Он просыпался раньше неё, чтобы приготовить завтрак — лёгкий суп или тосты с рисовым маслом. Он успевал поменять повязку, подать воды, помочь ей сесть, когда мышцы отказывались слушаться. Он читал ей вслух, рассказывал о том как Кай поссорился с аптекарем, как Коул приготовил ужин, от которого у Джея слипся рот, и, если замечал, что она начинает уставать, просто замолкал, оставляя рядом свою руку — как якорь, как знак: ты не одна.       Он носил её на своих сильных руках. Каждый день. По монастырю, по лестнице, на веранду, где они вдвоём молча смотрели на звезды.       — Ллойд, — как-то раз пробормотала она, когда он в очередной раз аккуратно поднял её с кровати, — ты превращаешься в мой личный транспорт.       Он хмыкнул:       — Только без колёс и без претензий на оплату.       — А что насчёт чаевых? — слабо улыбнулась она, медленно положив голову ему на плечо.       — Я не против, — усмехнулся он в ответ.       Иногда, когда он особенно упрямо подхватывал девушку, не слушая её протестов, она начинала вяло —играючи — «бить» его ладошкой по плечу. Её руки были слабы, движения медленны, но в них было что-то трогательное и живое.       В такие моменты Ллойд смотрел на неё с нежной улыбкой и не говорил ни слова. Он знал — если она может шутить, если она может улыбаться, значит, она возвращается.       И она действительно возвращалась.       Харуми всё ещё не могла ходить, но в ней больше не было того стеклянного взгляда, который был в первые дни. Она начинала смеяться — тихо, с усилием, но искренне. Её глаза, ещё недавно тусклые, снова начали сиять. Не так, как прежде — не ледяным блеском маски, а мягко, тепло.       Иногда в голове проносилась мысль:       « Я не заслуживаю всего этого…»              Но Ллойд, будто слыша её внутренний голос, доказывал обратное, и продолжал заботиться.                     В глубине души, где ещё недавно жили страх, стыд и отвращение к самой себе, теперь медленно, но верно поселялась уверенность: она может быть любимой. Может быть слабой. Может быть счастливой. Она имеет на это право.       А однажды, лёжа на веранде у него на руках, уткнувшись лбом ему в шею, она прошептала:       — Знаешь, мне даже немного нравится быть твоей беспомощной принцессой.       Он усмехнулся: — Только не требуй построить дворец. Хотя… если надо — построю.       И она рассмеялась. Первый раз — по-настоящему, звонко, искренне. Смеялась, пока по щекам не покатились слёзы.       Но это уже были не слёзы боли.       Это были слёзы счастья.