Шёпот Мёртвых

Объятый болью, что жгучим огнём разъедала его грудину, Санн в темноте пересекал деревенские тропинки, миновал домики и сооружения, даже не разбирая их силуэтов. Глаза заволокла плотная и мутная пелена гнева, а собственные мысли, что метались в голове со скоростью комет, не оставляли его в покое, заставляя из раза в раз вспоминать произошедшее, корить себя за слабость. Не слыша песен и задорных криков за спиной, не чувствуя холодного, колючего касания ветра к своему лицу и не замечая, как трясутся его собственные руки, Санн добирается до ворот и не слышит окликов редких постовых, которые, впрочем, не делают ничего, чтобы шамана остановить. Деревня душила Санна, расшатывала его и без того потерянное равновесие, забирала почву из-под ног. Шаман не хотел там находиться. Не хотел даже близко подходить к этому проклятому месту. Всё вокруг там напоминало о совершённой им ошибке. Он ведь с самого начала знал, что что-то было не так, он ощущал угрозу и не должен был доверять. Не должен был сближаться, чтобы теперь не ощущать того леденящего душу холода, что заполнил эту зияющую дыру в его груди. Эту дыру в нём беспощадно, острыми когтями продолжают рыть обида и предательство. После всех пережитых кошмаров он понадеялся, что в этой борьбе за выживание Юнас сможет выбрать его в свои союзники, но оказался неправ, и за это он мог злиться лишь на себя одного. Я ведь чувствовал. Знал. Но игнорировал знаки, сокрушался шаман, бесцельно рассекая ночной лес. Его не пугали тёмные фигуры деревьев и завывание проклятого на подкорке мозга, он был ослеплён сильными, горестными чувствами. Он поверил, что воин открылся ему. Он поверил, что наконец начал понимать Юнаса, что его доверие оправдало себя. Но шаман, призванный в этот мир, чтобы уметь разбирать тайные знаки и скрытые подсказки оказался обманутым простым человеком, для которого кровный долг оказался важнее собственной веры и желаний. Санн чувствует, как загибается его гордость от осознания собственной наивности: он сам пошёл за воином, сам выбрал этот путь, духи его молчали в тот момент, это было его самостоятельное решение дать Юнасу шанс и теперь ему нести это наказание, пожинать плоды неоправданного доверия. Но в стократ больнее было даже не осознание того, что его подло использовали, как какой-то инструмент. И не то, что он теперь совсем потерялся в собственных мироощущениях,— его покровители продолжали молчать всё то время, что он сам вёл себя в подлую ловушку, так означало ли это, что и они ему лгали, или же даже духи не способы были разобрать истинных мотивов Юнаса? Даже не эти бесконечно тяжёлые и неразрешимые вопросы причиняли Санну такую боль. Больнее всего оказалось понимать, что он, нарушил собственное правило не приближаться к людям, не полагаться на них и их слова, не дать им привязать его к себе. Что Юнас и сделал. Окружил мнимым чувством искренности и доверия, обогрел своими касаниями одинокую душу шамана, пошатнул его собственную уверенность в себе. Санн поменял своё мнение, свои законы и миропонимание ради воина, и теперь познал цену за такие изменения. Никогда ещё Санну не было так мучительно осознавать что-то в себе. Пустить другого человека в свою душу оказалось больнее, чем он это представлял. Едва не путаясь в плотных перекрученных корнях деревьев и колючих кустов, шаман продолжал углубляться в лес, но теперь куда медленнее. Буря в его груди не стихла даже тогда, когда он смог признаться в себе, насколько сильно стал влиять на него Юнас, какой огромный раскол он принёс в его душу. Юнас сделался для него слишком важным, чтобы суметь так чудовищно ранить. Шаман позволил себе поверить и теперь ненавидел себя за это. Дыхание шамана сделалось тяжёлым и прерывистым. Проводя ледяными ладонями по лицу Санн пытался согнать ту пелену, что затуманила его взор и едва не вскрикнул, когда из темноты на него налетел светлый силуэт его духовной спутницы. Деревья и лес вокруг вдруг приняли реальные очертания, до слуха донеслись окружавшие его звуки, которых он просто не слышал. Песни давно стихли за спиной, но вот скрип стволов и ветвей продолжал наполнять ночь. Сольвиг приземлилась ему на плечо, и вес её тела добавил капельку осознанности шаману, что был захвачен своими чувствами. «Мой маленький шаман расстроен». — Расстроен? Я в ярости! — не ожидая от самого себя зарычал Санн, но когда услышал свой полный гнева голос, то сокрушённо поник. — Я не знаю, что теперь мне делать, Сольвиг... «А что изменилось, мой мальчик? Должен ли ты злиться?». Санн застыл, не понимая, серьёзно ли сейчас она ему говорит это. Он узнал, что человек, которому он доверился, с самого начала хотел убить его ради свершения долга, а она спрашивает, что изменилось? — Ты… — запнулся шаман. — Если бы ты узнала о предательстве, то не злилась бы? «Предают те, кто обещают. Разве Юнас лгал тебе после того, как вы выбрали друг друга?». Стиснув зубы, Санн упорно шагал вперёд и мотал головой, не желая её слушать. Не желал понимать смысл сказанного, не принимал это, злясь сильнее. Не сразу успокоившись, Санн замедлил шаг и лишь спустя долгие мгновения его тяжёлого дыхания, слова Сольвиг начали отзываться в нём. С тех пор, когда шаман, ведомый злым духом, едва не прирезал воина во сне, они условились не скрывать друг от друга правду. И вплоть до сего часа Санн ощущал от Юнаса лишь искренность, никакого обмана. Даже когда Мимир так подло вывернул мотивы Юнаса наизнанку, тот не стал лгать шаману. Резко выдохнув от досады, Санн недовольно бросил: — Откуда мне теперь знать, что из всего сказанного и сделанного им было правдой? «А сам ты разве не лгал ему, не скрывал своих мыслей и целей? Разве в пути они не поменялись?». Шаман едва не взвыл, когда слова Сольвиг из раза в раз продолжали переворачивать всё его естество. Он изо всех сил сопротивлялся, но сказанное всё равно дошло до него. — Поменялись,— дрожащим голосом признал шаман. Уже какое-то время он понимал, что в этом пути им двигало не только чувство долга пред духами, не только его предназначение. Чем дольше он был подле воина, тем больше желал помочь ему лично. Им перестало двигать одно лишь желание снять проклятие с деревни, к нему добавилось желание облегчить страдания Юнаса тоже. «Ты знаешь лишь то, что тогда воин шёл к тебе с целью убить». «Но ты не знаешь того, что им движет теперь». Санн остановился между деревьев, устало поняв, что Сольвиг была права. Он не знал, что теперь двигало воином, изменилось ли его отношение к шаману. Но даже это не оправдывало услышанного. Шаман всё ещё был человеком, полным собственных чувств и переживаний, своих страхов и желаний. Он разрывался на куски от ненависти к себе и Юнасу. Обида всё ещё остро пронзала всю его сущность. «Осознавать новые чувства в себе всегда сложно, мой мальчик»,— прошелестела она, потрепав пряди его волос на макушке. «Не стоит отворачиваться от того, что они тебе приносят». — Как? Как мне теперь верить? «Как и прежде. Между вами теперь изменилось многое, но данного вами обещания никто не нарушил». Скрепя сердце, Санн мог признать, что Сольвиг была права. С той самой ночи, когда они, протянув друг другу руки, соприкоснулись самыми душами, чтобы противостоять проклятому духу, между ними не было обмана. Санн мог замечать, как воин порой был отстранён, или смотрел на него так, будто хотел что-то сказать, но тот не лгал. Санну вспомнились слова Сольвиг о том, что иногда правда совсем не приносит облегчения. Так было и сейчас. Он признавал истину, но упорно продолжал противиться ей. — Это сложно, Сольвиг,— ноги еле двигались, когда внутри него всё ещё неистово колыхались противоречивые чувства. Пускай Юнас хоть трижды поменял свои взгляды, Санн всё равно ощущал боль, не зная всей правды. —Я не хочу быть преданным вновь. «Никто не предаст тебя, мой мальчик». — Но кто может знать это? — спросил шаман, без сил оперевшись руками о дерево перед собой. Сердце наконец перестало грозиться проломить его рёбра изнутри, а дыхание стало глубоким и медленным. Дрожь из рук никуда не пропала, но теперь тело наполнилось неподъёмной усталостью. «Судьба всемогущая»,— проскрежетала она, а после оттолкнулась от его плеча и взлетела. Ощутив на себе весь мороз ночного леса, Санн отцепился от дерева и заставил себя сделать шаг вперёд. Его всё ещё потряхивало от нахлынувших мыслей, он был сбит с толку и не понимал, как теперь быть. Кому верить, как перестать чувствовать то, что чувствует? Как хоть на миг выдворить Юнаса из своих мыслей? Не понимая дороги перед собой, шаман ступал всё дальше в незнакомый лес. Он не чувствовал ничьего присутствия рядом с собой — ни единого духа, кроме мерзкого проклятого, что, казалось, был везде — до тех самых пор, пока среди деревьев не увидел уже знакомый образ. Волк, чья серая шкура в ночи казалась блестящим серебром, вышел на тропу перед ним. А после пошёл дальше, иногда оборачиваясь на шамана. Сглотнув тяжёлый ком в горле, Санн последовал за волком. Тот недолго петлял перед ним до тех пор, пока не оглянулся снова. Жёлтые глаза зверя смотрели долго и внимательно. Под его взглядом Санн чувствовал, как крупные мурашки пробегают по спине, и как все мысли вдруг стихают. Миг, и волк уже отвернулся и сделал последний шаг, скрывшись в ночной темноте. Безуспешно вглядываясь в черноту леса, где исчез зверь, шаман больше не смог увидеть его силуэта. Осторожно выйдя на поляну, к которой серый привёл его, Санн с запоздалым удивлением обнаружил какую-то каменную постройку, залитую лунным светом. От строения ничего не осталось, а в темноте нельзя было разобрать, на что осколки камней теперь были похожи,— прошло немало лет, как они оказались разломаны. Покрытые мхом, а некоторые и вовсе поросшие травой засыпанные листьями, камни вели к одному единственному сохранившему форму сооружению здесь. Это был очень старый колодец, выложенный из тех же камней, но развалившийся больше, чем наполовину. Подойдя ближе шаман понял, что колодец был совсем маленьким, неглубоким, может, и не колодцем вовсе, но очень на него похожим. И в нём всё ещё стояла вода. Удивительно спокойная, она отражала в себе ярко-горящую луну, и, подойдя ближе, Санн даже смог увидеть своё отражение, что не перекрывали лежащие на воде сухие листья и иголки. Отражение смотрело на него чёрным и мутным силуэтом, на котором ярко выделялась алая лента. Сердце, до этого мерно стучавшее в груди, горько пропустило удар. Сглотнув досадливую сухоту, что сковало его горло, Санн крепко зажмурил глаза, желая успокоиться. Когда же он вновь посмотрел на воду, то мелькнувший блик вдруг привлёк его внимание. На дне колодца что-то осветилось, показался гладкий бок какого-то предмета, что в темноте ночи и мутной воде сливался с тенистым дном. Осев на колени возле колодца, Санн наклонился ниже над водой, пытаясь рассмотреть, что привлекло его внимание. Все звуки и тени вокруг пропали, остался лишь колодец под шаманом и странный предмет на его дне. Не слыша даже собственных мыслей и стука сердца, Санн протянул руку вниз. Грязная ледяная вода окутала его по запястье и тянула дальше за рукав накидки. Мороз тысячами тонких иголок пронзил руку, но шаман упорно тянулся вниз, не отрывая взгляда от странной вещицы, что отражала свет. Он тянулся до тех самых пор, пока большая часть его тела не перевесилась за колодец, а подборок не коснулся холодной воды. Ожерелья и бусы уже были в воде, тянулись ко дну. Тяжело выдохнув, Санн потянулся в последний раз, ещё дальше, пока кончики пальцев наконец не коснулись гладкого предмета. Поджав губы и выровняв дыхание он, уперевшись коленями в мёрзлый камень колодца, со всех сил потянулся и обхватил рукой предмет на дне. А следом чуть не окунулся головой в воду, потеряв равновесие. Его рваное дыхание колыхнуло поверхность, стылая вода обожгла щёку и ворот накидки оказался мокрым, когда сильные руки вытянули его из колодца. Лес резво закружился перед глазами, холодный воздух обжёг влажную кожу так же сильно, как и горящий взгляд воина над ним. Крепко, до боли сжимая плечи шамана Юнас вглядывался в его лицо, сотни эмоций промелькнули в глазах воина, но самыми понятными были тревога и гнев. — Что с тобой?! Я звал тебя и едва успел, пока ты не решил утопиться здесь! Громкий голос и горячие руки на плечах будто пробудили шамана, что вздрогнул всем телом и попытался вырваться из чужой хватки. Заметив, как изменилось лицо напротив, Юнас нахмурился и медленно отпустил шамана. Тот, сверкнув злым взглядом, сделал несколько шагов назад. — Не топился я! — рявкнул шаман, сжав кулаки. Один из которых холодила находка со дна колодца. Но мысли о ней исчезли, стоило Юнасу сделать шаг к нему. — Санн, я искал тебя по всему лесу… — Не надо меня искать,— перебил он, сделав шаг назад и закинув поднятую со дна колодца вещь в сумку на бедре. Гнев с новой силой завихрился в нём, как только свет луны упал на искажённое виной и болью лицо Юнаса. Тот, увидев неприязненный настрой шамана, остановился. Он бежал вслед за ним через весь ледяной лес, не обращал внимание на мерзостный шёпот духа за спиной, всей душой желая отыскать шамана и объясниться перед ним. Юнас ненавидел то, что заставил Санна пройти через это. И сейчас, когда в блестящих глазах напротив он видел ничем не прикрытые разочарование и обиду, он чувствовал себя подлым мерзавцем. И он считал, что заслуживал гнева шамана. Развернувшись, шаман уже хотел уйти с поляны, но голос воина заставил его затормозить. И он снова ненавидел это в себе. — Санн, пожалуйста, выслушай меня,— через минуты тяжёлого молчания позвал Юнас. Обернувшись, шаман посмотрел на него, жёстко стиснув челюсть и сжавшись всем телом. Увидев глаза воина, Санн дёрнулся и отвернул голову. Не получив ответа, Юнас еле слышно выдохнул, даже не пытаясь скрыть собственную дрожь. — Я… Я не прошу тебя простить меня. Я даже не знаю, заслуживаю ли твоего прощения. Но, Санн… Я лишь хочу, чтобы ты знал. Он несмело взглянул на лицо шамана, что весь напрягся, обратившись в слух. Санну было страшно. Страшно вновь услышать то, что может его ранить. Он был наполнен ожиданием, его сердце разрывалось от незнания истины. И ему было странно, непривычно видеть Юнаса таким разбитым, таким потерянным и обессиленным. Как бы Санн не отворачивался и не хотел сбежать, он мог видеть, что воину сейчас тоже тяжело. Что страдали они оба. — Я не хотел, чтобы ты узнал обо всём так, клянусь. Я пытался… Пытался рассказать тебе, но не успел,— воин тяжело сглотнул, опустив взгляд, страшась увидеть в лице напротив всё ту же холодную неприязнь. — Я шёл за тобой, не зная, кто ты. Жрецы… дух… Они говорили, что нужна твоя кровь. Но когда встретил тебя там, то… я просто не смог! Это… я не хотел этого! Сжав задрожавшие пальцы, Юнас запнулся и переступил с ноги на ногу, но так и не поднял взгляда на шамана. Санн, что до этого упорно отводил взгляд и смотрел куда угодно, лишь бы не на него, вдруг замер, скосив взгляд туда, где тянулась длинная тень воина. Дрожащим голосом Юнас заговорил вновь, сбиваясь и упрямо продолжая: — Мне с детства твердили — ты защитник. Ты воин. Ты будущий конунг. И я верил, мне нравилась сила и то, что семья гордилась мной. Пока не проснулось проклятие! — он сокрушённо выдохнул, покачав головой и попытавшись собраться. — У меня было не так много возможности делать свободный выбор в жизни, но встретив тебя я поверил, что смогу изменить это. Что смогу сам выбрать свою судьбу и не важно, если меня проклянут за это. Санн крепко поджал губы, слушая воина. Он не хотел слышать его оправданий, не сейчас, когда его собственный гнев сих пор не утих. Он так хотел сопротивляться этому, но злился и не мог противостоять самому себе. Ему не нужно было обращаться к своим ощущениям, чтобы понимать, что тот говорил искренне. Санн научился понимать это по его голосу. И сейчас голос Юнаса дрожал и надрывался из-за возложенной на него ноши и боли. Санн ещё сильнее стиснул зубы от того, как не хотел поддаваться чужим словам, но чувствовал, что не мог иначе. — Мне стало неважно, будет ли у меня защита бога, поддержит ли меня моя семья. Важно лишь то, что я смогу защитить их своими силами, другим путём, а не тем, которого ждут жрецы. Я не верю, что моё единственное предназначение в этой жизни — оплатить старый долг мертвеца,— с плохо сдерживаемой яростью прошептал Юнас, до скрежета сжав зубы и стиснув кулаки. — И тем более — использовать тебя для завершения этого долга. Санн, я… Выдохнув, Юнас наконец поднял взгляд на шамана и замер, глядя в его тёмные глаза. Он больше не мог держать в себе все переживания, всё, что так отчаянно просилось на волю. Он вдруг почувствовал, что больше не может стоять ровно. Ноги давно онемели и спина хотела сломаться под давлением проклятия и интенсивного взгляда шамана. Ноги Юнаса подкосились и он упал коленями на землю, даже не осознав этого сразу. Он думал лишь о том, как хотел рассказать Санну, что тот раскрыл ему глаза на собственную жизнь, но не мог подобрать правильных слов. Он нашёл свою свободу не в избавлении от проклятия, а в возможности доказать, что его жизнь и воля в его собственных руках. Что убив шамана он не сломал бы той клетки, в которую его затащила кровная сделка, он бы наоборот захлопнул её дверь и похоронил себя там. Выбрав Санна он разорвал ту цепь, что сковывала его с долгом. — Я думал… если не исполню долг — потеряю всё. Семью. Род. Себя. Я боялся. Как же я боялся, но… Со временем я понял, что благословение — те же оковы, а выполненный долг перед родиной не сделает меня свободным. Только встретив тебя я понял, как распоряжаться своей волей, — он продолжал смотреть на шамана так, будто от него зависела его жизнь. И Санн не смог вынести этого, разорвав зрительный контакт. Это было слишком тяжело, слишком тяжело одновременно чувствовать пылающую обиду и желание верить Юнасу. — И если это значит отказаться от предков, отказаться от всей силы и стать никем, то так тому и быть,— голос воина сорвался и сделался хриплым от того, сколько усилий он приложил, продолжая говорить. — Я сделал этот выбор сам. И я выбрал тебя — хотя слишком поздно. Он опустил голову, невидяще уставившись в землю пред собой. Он слышал лишь свое тяжёлое дыхание и скачущие мысли о том, что если он потеряет Санна, то это сломает его. Он ненавидел выбор, сделанный в прошлом, потому что сейчас это причиняет боль и ему, и человеку, что был ему дорог. Он ненавидел себя за то, что допустил это. И он не услышал тихих шагов, что подобрались к нему. Оттого едва не подскочил и резко вскинул голову, почувствовав на своих плечах руки шамана. Тот смотрел на него сложным взглядом сверху вниз, так сильно сжав рот, что его губы побелели. Санн смотрел в самую душу, но Юнас добровольно раскрывал её перед ним. Юнас хотел бы сказать что-то ещё, но все слова комом застряли в глотке, мешая делать полноценный вдох. С каким-то страхом Юнас смотрел на Санна и готовился отпустить его. Это было бы справедливо — после раскрывшийся правды. Он готовился дать Санну ту же свободу, что тот подарил ему. Но шаман удивил его, вдруг осев на колени перед ним. Это далось ему нелегко. Нутро до сих пор дрожало от ярости, но шаман пересилил себя так же, как это сделал Юнас. И его глаза, полные неприкрытыми горечью и жгучей болью, оказались точно напротив глаз воина, в которых застыло раскаяние. — Всегда легко сказать, что ты не хотел, что тебя так воспитали, тебя заставили. Может, это правда. Может, ты действительно не видел тогда иного пути,— медленно, тихо проговорил шаман, не отрывая своих глаз от Юнаса. Голос дрожал, когда он продолжил. — Но найти в себе силы отвернутся от судьбы, которую тебе пророчили, — это не слабость, а самая большая смелость, которая у тебя была. Голос шамана обрёл твёрдость лишь к концу фразы. Как и его взгляд сделался неколебимым и уверенным в сказанном. Взгляд же Юнаса заметался по лицу напротив, дыхание сорвалось, а рука сама поднялась и вцепилась в предплечье Санна. Юнас не мог осознать. Он ожидал осуждения, полагал, что Санн отвернётся от него. Но Санн не смог бы, даже если захотел. Он и сам пока не понимал, почему его собственная грудь сжимается от боли за другого человека, почему тот одновременно вызывает в нём жгучую боль и бескрайнее понимание. — Настоящая сила не в том, чтобы слепо следовать чужому пути, а в том, чтобы увидеть, что он неправильный, и повернуть в другую сторону. Ты не просто осознал это. Ты сопротивлялся этому. И если кто-то осмелится заявить, что ты нарушил свой долг, значит, они просто не понимают, что такое истинная свобода. — Санн, ты не можешь… — с болью прошептал Юнас, сильнее сжав его предплечье в своей руке, будто боясь отпустить. Он и не хотел отпускать, с каким-то отчаянием опав ниже и ударившись головой о грудь шамана. До сих пор не осознавал, что Санн так понимал его. — Не каждый на такое способен,— глухо отозвался шаман. Одна его рука продолжала удерживать плечо воина, чтобы тот не упал, а вторая поднялась выше, коснувшись чужих спутанных волос. Спустя долгие мгновения тишины, в которой оба осознавали сказанное, Санн продолжил. Голос стал тише, но не менее твёрдым. — Я не знаю, смогу ли забыть, что ты так долго скрывал это. Не знаю, отпустит ли когда-нибудь меня злость. Теперь, даже чувствуя, как его жжёт обида, он понимал — он не может не верить Юнасу. Не после всего. Не после того, как увидел его таким. Человеческим. Настоящим. Услышав это, Юнас вздрогнул и с усилием поднялся, тут же столкнувшись лбами с шаманом. Но он не отпрянул, а наоборот всем телом прильнул ближе, обжигая лицо напротив своим сорванным дыханием и горящим взглядом. — Ты не должен! Я не заслуживаю твоего прощения, я… оно мне не нужно. Лишь бы ты… не оставлял меня… — слова будто прорывались сквозь невидимую стену, с таким трудом произносимые. Юнас ещё никогда прежде не ощущал такого веса своих слов, того, сколько неприкрытой правды в них было. И Санн, ни на миг не закрывая глаза на свою и чужую боль, эту правду принимал. Принимал всего Юнаса целиком, со всеми его ошибками и страхами, его силой воли и желанием жить по собственному усмотрению. Устало усмехнувшись, Санн крепче прижался своим лбом к чужому, чувствуя, как от этого сбились их расшитые ленты. Но его внимание было обращено лишь на блестящие глаза Юнаса перед собой. И теперь он наконец осознанно смотрел в них. — Не знаю, прощу ли. Но я знаю, что ты выбрал меня. Не потому, что так было правильно. А потому, что ты сам того захотел. Его дыхание сделалось поверхностным и прерывистым. Он видел, как расширились зрачки Юнаса, как его губы задрожали от переполняемого напряжения. — И я выбираю верить тебе,— прошептал Санн в чужой рот. Прошептал с выстраданным, искренним теплом, которым наполнял его душу Юнас. И то же тепло окутало их тела, когда воин сильнее прижался к нему своим телом. Санн замер и отшатнулся, испугавшись такой близости, но в тот же миг перехватил взгляд Юнаса и их губы встретились на полпути в крепком, отчаянном прикосновении. Оба дрожали, бездумно цеплялись друг за друга и дышали одним воздухом на двоих. Разомкнув касание губ, они столкнулись носами и лбами, не отпуская взглядов друг друга. Юнас замер, будто не верил в произошедшее, ровно как и Санн. Шаман отстранился первым, пытаясь осмыслить произошедшее. Но после воин усмехнулся,— и в этом не было самодовольства, лишь облегчение от осознания, что шаман принял его. Морозный ветер, скрипящие деревья и яркая луна над поляной стали свидетелями их скреплённой связи.

***

Какое-то время они просто стояли. Дыхание замедлилось, напряжение спало, но внутри всё ещё дрожало что-то тёплое, неосознанное. Санн первым сделал шаг назад. Юнас посмотрел на него, но ничего не сказал. И только когда они медленно пошли вперёд, шаман нарушил тишину. — Там на поляне,— заговорил Санн, когда они медленно выходили из леса. — Я не собирался топиться. Я нашёл кое-что на дне колодца. Он залез в сумку и достал свою находку. Юнас подошёл к шаману ближе, почти притеревшись своим боком к чужому, и с любопытством заглянув через плечо Санна. Тот неуверенно покосился на воина, сбитый с толку чужой близостью. Он мог ощущать, как после всех сказанных откровений они более открытыми и расслабленными друг с другом, но это по прежнему было непривычно и смущало шамана. Только потухшие эмоции едва не всполошились вновь. Но Юнас, казалось, никаких неудобств не ощущал. — Что это? Рунный камень? — он взял вещицу, когда шаман протянул её. Лунного света, что пробивался сквозь густые ветви, едва ли хватало, чтобы рассмотреть камень как следует. — Да, только он странный,— шаман задумчиво смотрел на камень, что в больших руках воина казался вдвое меньше, чем когда Санн держал его. — Я не видел, чтобы руны прежде использовали в таких связках. И главный знак мне незнаком. Но я, кажется, догадываюсь, что это. Следом он достал дощечку, что дала ему Гуда. В лесу совсем нельзя было увидеть знаков, написанных на ней, но Санн посчитал нужным показать её воину. — Здесь говорится о кровном обете и о том, что для проведения нового ритуала мы обязаны использовать предметы старого обряда. Их всего три, и я не сразу понял, что это за предметы. Око Судьбы, Язык Клятвы и Рука Судьи,— шаман запомнил их достаточно точно, чтобы рассказать Юнасу. — «Око Судьбы не забывает кровь, что легла на него. Оно запомнит и твою». Я подумал об алтаре, ведь шаманы на нём проводят ритуалы с жертвами, но этот ритуал отличается от обычных. — Отличается? Чем? — Юнас повернул голову к шаману, и тот чуть затормозил, сбившись с мысли, когда воин оказался ближе к нему. Всё ещё не привыкший к сократившейся между ними дистанции, шаман растерянно всматривался в лицо над ним, но быстро взял себя в руки и отстранился. — Он личный и условия в нём исходят из собственных запросов той шаманки,— постарался объяснить Санн. — Она изменила ход ритуала под себя, поменяла текст и инструменты. Поэтому в нём не может быть использован алтарь — он общий для всех служителей, а личным шаманы не пользуются. Но иногда мы используем небольшие камни, как печати для скрепления. Я давно не слышал, чтобы так делали, но, кажется, что этот камень может быть Оком Судьбы. — Как там говорится? Он забирает твою кровь? — «Око не забывает кровь, что легла на него. Оно запомнит и твою». Кровью скрепляется печать обета. — Кровью тех, кто обет приносит. Получается, это и есть Око Судьбы? — воин задумчиво покрутил камень в руках. Он был холодным и грязным от тины в каких-то местах, но всё равно было заметно, какой гладкой была его поверхность. — Но как ты нашёл его там? — Волк показал,— шаман украдкой глянул на Юнаса, что в изумлении уставился на него. — Серый такой? Желтоглазый? И ты его видел! — узнал тот, во все глаза глядя на шамана. И тот подумал, что раз зверь показывался не только ему, то значит, он действительно был чьим-то посланником в их общей судьбе. Вот только чьим? — Он привёл тебя тогда,— догадался Санн. — Да. И я иногда вижу его возле деревни, как будто он… Не знаю, просто наблюдает. — Кажется, кто-то правда посматривает за нами. Они помолчали, обменявшись взглядами. Отдав камень обратно шаману, Юнас провёл его сквозь холмистый участок леса, а после снова поравнялся с Санном. Теперь, когда тяжёлый груз недопонимания и обиды был сброшен, обоим стало намного легче находиться рядом, слушать друг друга. Вспомнив сказанное шаманом, воин спросил: — А другие два предмета? Что за язык и рука? — «Язык клятвы пробудит её, проложит путь кровью, что свяжет живых и мёртвых» и «Рука знает, что должно быть сделано. Знает цену исполненного долга»,— произнёс шаман уже выученное наизусть. Слова звучали странно и почти не давали подсказок. Единственное, о чём они догадались, так это то, что описанные этими непонятными словами предметы имели прямую связь с проклятием и должниками. Им пришлось крепко задуматься над смыслом этих описаний. — Клятва пробуждается кровью, а значит рука — это то, чем на ритуале эта кровь проливается,— поразмыслив, медленно произнёс Юнас, а после обернулся на шамана. — Что проливает кровь на ритуале? — Клинок шамана,— тут же ответил Санн, нахмурившись. — Но нам нужен тот, что принадлежал той шаманке. Кто может знать, где этот клинок теперь? Юнас недовольно скривился, оскалившись. Во всей деревне был лишь один человек, знавший о проклятии больше остальных. И как бы Юнасу ни хотелось к нему обращаться, у них не оставалось иного выбора. Санн, заметив, как поменялось настроение воина, насторожился. — Мимир. Заслышав имя старого жреца шаман не сдержал громкого вздоха. — Ты злишься на него. — Конечно злюсь,— буркнул Юнас, а после присмотрелся через деревья. Они почти подошли к деревне и уже могли увидеть забор селения. Пока их не было, празднество должно было окончится, к такому позднему часу на площади могли оставаться лишь редкие молодые люди, чьей энергии хватало веселиться половину ночи. — Не могу слушать его вечный трёп об обязательствах. Нагнав Юнаса, Санн подошёл так близко, чтобы своим плечом подпереть плечо воина. Тот, скосив на шамана взгляд, выдохнул весь гнев, вызванный одним лишь именем жреца. — Ты не обязан его слушать. Слушай себя. Я буду слушать тебя. Замерев, Юнас почувствовал, как его успокоившееся было сердце сбилось с ритма вновь. Не в силах выразить свою благодарность словами, он обхватил чужую ладонь своей. Рука шамана была едва ли теплее куска льда, но быстро согрелась от горячего прикосновения Юнаса. До дома они добрались мирно, не встретив на своём пути никого, кроме постовых. Жители и в самом деле уже успели разбрестись по своим жилищам, костры на площади всё ещё горели, но ночная тишина успела упасть на деревню, и никому не хотелось тревожить общий покой. В доме конунга слуг уже отпустили на отдых, но глава семейства не спал. Поставив своё резное кресло возле огня, он задумчиво смотрел в очаг, но вырвался из своих дум, когда его сын и следовавший за ним шаман появились в большом зале. Встретившись с отцом взглядом Юнас притормозил, а Санн понял, что им было, что обсудить. — Сын, задержись со мной,— негромко, но уверенно произнёс конунг, а после кивнул шаману. — Наш гость может не волноваться, отдыхайте спокойно. Переведя взгляд на Юнаса, Санн понял, что тот уже смотрел на него. Кивнув, воин безмолвно заверил шамана, что всё в порядке. Санн мог лишь молча удалиться к себе, оставив конунга и воина за спиной. Перед самым сном Санн услышал родной шелест крыльев над головой. Усталость успела одолеть его тело и разум, отчего шаман едва расслышал тихий скрежет Сольвиг. «Разобрались-таки, дети». Не слышал он и того, как некоторое время спустя в его дверь тихонько постучали. Сквозь отворившуюся дверь Юнас увидел, что шаман успел уйти ко сну, и белоснежную птицу, что охраняла покой своего хозяина. Склонив голову, сокол внимательно смотрела на воина сквозь темноту и негромко проскрипела, когда он пожелал им спокойных снов, а после ушёл.

***

Утро встретило шамана отзвуками суматохи где-то в доме и нетерпеливым топтанием Сольвиг по своему боку. «Мой шаман так проспит весь праздник». Накрыв лицо руками, Санн повернулся на кровати. Этой ночью к нему не пришло никаких снов, его разум наконец оказался свободным и отдохнувшим. Мысли были спокойными, и Санн наконец ощутил уверенность в себе и своих силах в этом новом дне. События вчерашнего вечера напомнили о себе тянущим чувством сожаления где-то на задворках памяти, но его полностью затмило приятное осознание того, что им с Юнасом удалось наконец избавиться от всех недомолвок. Это вселяло ещё большую силу в него. И добавляло твёрдости в сделанном ими выборе. «Близится час сделки». Окончательно проснувшись, Санн умылся, переоделся и снова закрепил свою маску на поясе рядом с сумкой, но, услышав Сольвиг, обернулся на неё. — Сегодня? «Сегодняшняя ночь подходит. Вторая из Зимних ночей, полнолуние»,— сказала она, зашагав по его постели. Санн молча согласился с ней. В такие ночи силы природы крепчали и была наилучшая связь с духовным миром. И у них было достаточно времени, чтобы отыскать оставшиеся инструменты ритуала и как следует изучить его. Подумав, что это благоприятное расположение дел, Санн поспешил выйти из своей комнаты и окунуться в живой балаган дома конунга. Ему подумалось, что не побывав в доме этой семьи, то никогда не подумал бы, что они такие активные и шумные. Их буйная жизнь совсем отличалась от тихой жизни шамана, но сейчас он запоздало осознал, что это не тревожит его и не раздражает. Встретив в коридоре двух служанок, что занято несли какие-то полные корзины, он пропустил их вперёд, стараясь не мешать их движению. Поздоровавшись с гостем, они деловито продолжили свой путь. Проследовав за ними, он заметил торчащий из одной корзины кожаный свёрток. В большом зале его встретила знакомая ему служанка (Улла, — шаман помнил, как Хелена звала её по имени). И Санн почти не удивился тому, с какой проворностью она утянула его к столу. В следующий миг шаман осознал себя сидящем на широкой скамье подле старшего сына конунга, а напротив сидела Хелена, снова что-то втолковывающая младшему сыну. Казалось, единственным, кто заметил появление Санна был лишь конунг, что кивнул ему. — … это ваша обязанность, как сыновей главы деревни,— прислушавшись, шаман понял, что женщина наставляла обоих своих сыновей. — Какой наследник конунга будет стоять в стороне, пока народ ждёт его участия? Не заметив, как служанка подложила на его тарелку пару горячих лепёшек, Санн пытался понять, по какой причине Хелена так строго поучала своих взрослых детей. А потом его взгляд перехватил конунг Бьёрн. Склонившись к гостю, тот участливо пояснил: — На второй день Зимних ночей у нас принято устраивать игры,— со скрытым весельем смотря на своё семейство, поделился конунг. — Не только для того, чтобы повеселить духов, но и чтобы показать себя. Народ очень любит игры на ловкость, сноровку и силу. Особенно борьбу, в которой молодые воины и воительницы могут показать, на что способны. Дослушав, Санн в замешательстве посмотрел на мужчину. Шаману казалось, что у его старшего сына не было проблем с тем, чтобы продемонстрировать свою силу и навыки боя. И пускай он не был знаком с младшим, но тот не представлялся тем, кто стоит в стороне от кутежа. Будто прочитав по лицу шамана все его мысли, Бьёрн усмехнулся. — Эти два лба всегда в числе первых рвутся в игры, ведут за собой молодёжь, а в этом году придумали себе отговорки. Берси толкует, что дорогая его сердцу Алина, сосватанная ему дочь конунга Нерёйгарда, к нам с визитом не прибудет, а потому ему не перед кем свою удаль показывать. Юнас же… — вздохнул глава семейства, покосившись на шамана. А тот, даже не заметив этого, продолжал слушать. — Говорит, ему сейчас не до увеселений. Понимающе кивнув на такое объяснение, шаман подумал, что Юнас действительно мог быть больше обеспокоен их общей целью. Но Хелена, кажется, его тревог не разделяла, всё так же настаивала на участии обоих отпрысков. — Здесь даже обсуждать нечего,— серьёзным тоном произнесла женщина, приведя их разговор к концу. — Не хотите стрелять из лука или метать топоры, так хотя бы в рукопашной схватке отстоите себя. Санну не показалось предложение о бое более щадящим, чем стрельба, но он не понимал их традиций. Закончив с завтраком он мог лишь дожидаться, пока Юнас перестанет сверлить свою мать упрямым взглядом да пыхтеть над своей тарелкой. И будто почувствовав на себе его взгляд, воин обернулся, на самом деле не заметивший, что шаман уже давно присоединился к ним. Откинув свои приборы, он с заметным облегчением позвал его с собой. Лишь оказавшись на свежем воздухе и подальше от любопытных слуг, Юнас тяжело выдохнул и встретил ожидающий взгляд Санна. — Что? — недовольно фыркнул воин. — Нет дела мне до этих состязаний! — Понимаю. — Но как это ей сказать? Склонив голову на бок, точно переняв эту привычку у Сольвиг, Санн постарался скрыть своё веселье. Ему было забавно наблюдать за тем, как бравый воин не мог противостоять решению своей родительницы. — Никак не говорить. Слова матери нужно лишь исполнять. Нахмурившись и уставившись на шамана, как на перебежчика, Юнас не выдержал и закатил глаза. — Это займёт весь день,—подумав, что это сможет кого-то переубедить, сказал воин. — Значит, я отыщу клинок самостоятельно. Ты можешь довериться мне,— уверенно сказал Санн, не уступая. Его не страшила вероятность иметь дело со старшим жрецом, если Юнас волновался из-за этого. — Тебе-то я доверяю, но это дело непростое. Как я могу быть в стороне, оставить тебя? — Ты не оставишь. Тебе нужно быть хорошим примером для своих людей,— ответил шаман, заметив, что народ вокруг действительно уже был взбудоражен предстоящими игрищами. Особенно молодые люди, что с удвоенной энергией таскали нужный для увеселений инвентарь на площадь. — Мы всё равно ещё не поняли, что такое Рука Судьи. У нас у обоих будет время поразмышлять над этим. Санн не хотел, чтобы его нахождение здесь мешало Юнасу нести свою роль. Одно дело — личная свобода перед самим собой, а другое — обязанность перед народом. Даже если это всего лишь участие в местных праздниках. Санн понимал, что это важно для каждого в этой деревне, и как важно лично для воина. И он разделял эту значимость, не вставая на пути. — Ты всегда сможешь найти меня, если я понадоблюсь тебе,— сдавшись ещё и под спокойной решимостью шамана сказал Юнас. В тот же момент кто-то окликнул его, обратившись с просьбой, поэтому шаман лишь утвердительно кивнул ему в ответ. Проводив широкую спину Юнаса взглядом, Санн направился к единственному знакомому ему здесь строению, помимо главного дома. Дойдя до главной площади перед Домом собраний, шаман увидел, что жители уже почти закончили с приготовлениями к развлечениям. За плотно сомкнутой толпой ему было не разглядеть, что там происходило, но народ оживлённо галдел, с явным нетерпением дожидаясь начала праздника. Обойдя Дом собраний с другой стороны и даже кивнув нескольким женщинам, что поприветствовали его по пути, Санн подошёл к хижине Гуды. И с искреннем интересом отметил, что и её жилище было оживлено. Перед её домишкой на длинной скамье собрались старожилы деревни, издалека наблюдая за толпой на площади. Старики были древними, видавшими уже не одно поколение Нерёйхейма. Гуда находилась среди них, о чём-то толкуя с одной из старушек. Заметив приближение шамана, она махнула рукой, подозвав его к ним. — Шаман почтил наш праздник и сегодня, как славно,— она стрельнула в него взглядом из-под седых бровей. Он кивнул, остановившись возле их небольшого собрания. — Мне нужна твоя помощь, жрица Гуда,— сказал он, покосившись на старушек по другую сторону от жрицы. — За них не переживай, эти древности не слышат ничего, что дальше их носов,— по-доброму усмехнулась жрица, заметив настороженный взгляд шамана. — Чего понадобилось? — Ты не знаешь, где может храниться клинок той шаманки? — не увидев того, кто мог бы подслушать их разговор, он спросил прямо, чуть склонившись над Гудой. — Отчего ж не знаю,— хмыкнула она, но рот её скривился в недовольстве. — Всё у того же Мимира в закромах. Да вот точного места не подскажу, извини. — Не нужно извиняться,— только и сказал Санн, когда слова Юнаса подтвердились. Один лишь жрец знал, где был старый клинок. — Где мне найти старшего жреца? — Так в Доме собраний и найдёшь, когда конунг даст начало праздника. Этот старый волк оттуда не вылезает. — Спасибо, Гуда. — Было б за что,— просто ответила она, а после обернулась к старушке, сидевшей рядом. Та, медленно поднимая дряблую руку с крючковатыми пальцами, хотела что-то показать. А потом Санн заметил, что она смотрела прямо на него. Взгляд её был мутным и глаз почти не было видно из-за низко опустившихся век, но шаман чувствовал, куда она смотрела. — Что такое, Хильда? — спросила жрица, тоже поняв, куда устремился старушечий взор. — Сусанн? Ты ли это? — трескучим, словно старые половицы, голосом проскрипела старушка, обратившись к шаману. — Кого ты там увидела, старая? — громче спросила Гуда, когда древняя Хильда не ответила ей. Всё так же тянула палец на Санна и обращалась к нему. — Не Сусанн,— хрипло отозвалась старушка, присмотревшись к нему со всей внимательностью. — А так на неё похож. Услышав её, шаман на миг потерялся в пространстве, перестав слышать и шум толпы и даже себя самого. Кого увидела в нём эта старожилка? Не ту ли самую шаманку, что он видел во сне? Ту самую, что заключила с прадедом Юнаса сделку? И раз они связаны кровью с должниками, то по всему выходило, что та шаманка была ему прямой родственницей — кровь от крови. Его родной прабабкой,— наконец соединил все догадки в своей голове Санн. Сомнений быть не могло, тем более, что Санн до этого момента и не осознавал, как именно связан со старой должницей. Теперь, когда всё встало на свои места, стало понятно, почему в видении шаманка показалась ему так похожей на себя самого, почему дар пробудился именно у него — его родители никаких связей с миром духов не имели и не знали, от кого к их ребёнку перешло провидение. И стали вдруг понятны слова духов о том, что лишь ему под силу проклятие разбить. Быстро попрощавшись со жрицей, Санн скрылся от шума толпы, осознавая новое знание. Оказавшись позади хижины жрицы, там, где никто не мог увидеть его, Санн наконец ощутил спокойствие и ясное ощущение того, как ладно вписался этот недостающий фрагмент в его видение мира. Он пока не знал, полезно ли это знание, но оно на ещё один небольшой шажок приблизило его к разгадке проклятия. Переведя дух Санн с новой волной уверенности направился к Дому собраний. За время его общения с Гудой главенствующая семья уже прибыла на площадь. Конунг дал начало празднику, и теперь ещё более плотная толпа окружала пространство, отчего было сложно рассмотреть происходящее. Люди смеялись, выкрикивали какие-то обращения и имена, подначивая соревнующихся, и искренне веселились. Шаман, ярко ощущая задорное настроение толпы, старался её обойти, не привлекая к себе внимание. Увидев, как Юнаса и Берси уже затягивали в соревнования, Санн не стал пытаться приблизиться к старшему воину. Сейчас было важнее найти Мимира. Подойдя достаточно близко к дверям Дома собраний, Санн встретился взглядом с Хеленой. Как всегда статная и спокойная, она заинтересованно улыбнулась шаману. А после отделилась от мужа и подошла к Санну. — Почему же наш гость не наблюдает за играми? Не любитель гуляний, или ему не по нраву наши удальцы? — хитро прищурившись, спросила она, когда подошла достаточно близко. Задумавшись, как бы ей ответить, Санн решил не ходить вокруг да около. — Я бы присоединился, но у меня важное дело к старшему жрецу,— осмотревшись и поняв, что того поблизости не было, Санн нахмурился. Хелена, причастливо кивнув, подарила ему лёгкую улыбку. — Тогда я помогу его отыскать, дорогой Санн,— она, подхватив его под локоть, направилась прямо в Дом собраний. — Не стесняйся спрашивать нашей помощи. — Спасибо,— только и ответил он. Заведя его внутрь, Хелена уверенным шагом направилась вглубь здания. Туда, где у далёкого очага сидели две фигуры, занятые молитвами. Не слыша вокруг себя чужого присутствия, два жреца молились над огнём, крепко закрыв глаза. Не смея прерывать их службу, шаман и жена конунга остановились неподалёку, дожидаясь окончания песен. Лишь когда их голоса смолкли, Мимир открыл глаза и тут же нашёл взглядом Санна. Его старое лицо, освещаемое оранжевым светом костра, недовольно скривилось. — Зачем пожаловали? — хрипло спросил он, при виде Хелены постаравшись скрыть свой озлобленный вид. Отпустив локоть шамана, Хелена позволила ему говорить со страшим жрецом самостоятельно. Твёрдо и уверенно встретив взгляд Мимира своим, Санн шагнул вперёд, не опасаясь оскаленного лица жреца. — Мне нужен клинок шаманки. Где он? — не добавляя голосу ни капли радушия, сразу рубанул шаман. И реакция жреца не заставила себя ждать. — С какой стати мне отдавать его тебе? — ядовито выплюнул Мимир, не в силах больше скрывать свою враждебность. Если Хелена, стоявшая позади Санна, хотела что-то сказать, так жрец перебил её. — Вам ли не знать, какое зловредное это отродье, к чему мне ему помогать? — Откуда тебе, старший жрец, знать о моей природе? — закрыв собой мать Юнаса, жёстко спросил Санн. Он и сам не мог и дальше позволить этому старому служителю так говорить о себе. Он не собирался взрываться яростным огнём, как Юнас, но и не мог сдержать своего недовольства. — Уж я-то осведомлён о том, что проклятый жаждет твоей крови. Раз твоей, то значит ты — источник всех страданий, и мне нет причин помогать тебе. Кроме как скорее истребить, дабы освободить всех нас. — С какой стати ты позволяешь себе так говорить о жизни другого человека? — почувствовав, что сильнее злится, Санн тяжело выдохнул. Он не должен был тратить свои силы на этого старого служителя, что спутал долг с одержимостью. Шаман прекрасно видел, как жрец пытался удержать контроль в своих руках, но уже давно перестал искренне и с чистым сердцем нести веру богам, заимев власть и расположение среди народа. — Тебе ли судить меня? — злобно усмехнулся Мимир. — Шаман должен знать ценность жертвы и то, что такова воля духов. Склонив голову, Сан жестоко оскалился, подойдя ближе к старшему жрецу, чтобы смотреть прямо в его глаза. — В этом всё дело,— уверенно проговорил он. — В отличии от тебя, я волю духов слышу. Замерев, будто молнией прожжённый, жрец скривился и весь будто бы сжался, оскорблённый словами молодого шамана. — Да что ты можешь знать о воле наших духов!? — разъярённо вскрикнул жрец, резво поднявшись со своего места. Тени от костра рвано затряслись на его лице, когда он подошёл к шаману. Так и весь жрец затрясся, переполненный злобой. Не шелохнувшись, Санн более спокойно ответил ему. — Многое. И то, что они ничьей смерти не просят,— Санн не врал, точно зная, что духи, окружавшие деревню, человеческой крови не просили. А о том, что и проклятого духа можно было усмирить иным путём, он рассказывать жрецу не собирался. Его это не касалось. — Ты, мерзкий мальчишка! Ты не можешь… — начал было Мимир, но был прерван негромким голосом Хелены. — Достаточно, Мимир,— сказала она, и жрец тут же закрыл рот, но продолжил яростно смотреть на шамана. — Дай ему то, что он просит. Едва не задев руками Санна, Мимир резко развернулся и обошёл очаг, нервно схватившись за свои бусы. — У меня нет её клинка. Я лишь знаю, где он хранится. — Так поведай же,— терпеливо произнесла Хелена, встав возле Санна. — За Сёльвманеном,— неохотно произнёс жрец, подчиняясь воле жены конунга. —Благодарю за помощь, Мимир. Я надеюсь впредь ты забудешь свои предрассудки и не позволишь себе оскорблять наших гостей. Сказав это, Хелена вновь под локоть увела Санна. Бросив на разозлённого жреца последний взгляд, Санн последовал за женщиной. Стоило им оказаться за дверьми Дома собраний, как она обратилась к нему. — Я сожалею, что тебе пришлось выслушивать всё это в свою сторону,— искренне сказала она, накрыв тёплой ладонью его предплечье. — Мимир не самый приятный человек, но таким его сделала служба. И даже конунг не в силах повлиять на него. — Я понимаю,— поумерив своё собственное раздражение, выдохнул шаман. Мимир был неважен. Он не сможет помешать им совершить задуманное. — Где находится Сёльвманен? Лицо Хелены вдруг приняло озабоченный вид, и она посмотрела куда-то в толпу. — Боюсь, одному тебе будет сложно отыскать его в незнакомом лесу. Вот он и обрадуется шансу сбежать с игр,— приняв какое-то решение, она покачала головой. А после подвела его к тому месту, где стояла раньше. Отсюда было хорошо видно всю площадку и соревнующихся на ней людей. Санн прежде не видел настолько одновременно жестоких и задорных игрищ. Правила были простыми и понятными даже тем, кто видел игру впервые,— нужно было помешать противнику донести мяч, собранный из ткани и мягкой кожи, до противоположного конца площадки. И мешать сопернику можно было любым способом, будь то скоростной манёвр, хитрая ловушка или грубая сила. Санна удивляло то, как эти здоровые, полные крепких мышц и энергии тела проворно обгоняли и отбивались друг от друга, подначиваемые криками толпы. И он даже не сразу понял, у кого оказался мяч. Тела смешались в такую резвую кучу, что было и не разобрать, где чей противник. Лишь когда Юнас, одним богам известно как, завладел мячом и вырвался из толпы, чтобы приблизиться к отметке на земле, шаман понял, где чья сторона в игре. И едва не пропустил вдох, когда такой же огромный мужчина навалился на воина со спины, стремясь отобрать мяч. Забывая дышать, Санн наблюдал за их серьёзной схваткой и по горящим лицам обоих понимал, что каждый второй в этой деревне действительно жил боем. Ловко выкрутившись из-под захвата соперника, Юнас проворно отбился и оставил его позади. Считанные секунды прошли, прежде чем он добрался до отметки и принёс победу своей команде. Толпа взорвалась криками и возгласами, пока игроки заканчивали игру. Подойдя к своему сопернику, Юнас помог ему подняться и похлопал по плечу, разделяя общую радость от игры. Взмыленный, пышущий жаром и измазанный потом и грязью, Юнас передал мяч следующим игрокам и повернулся к своему месту возле семьи. Заметив рядом с ними шамана, он удивлённо поднял брови, а затем поспешил к ним. — Хорошая игра, сынок,— похвалила его Хелена, когда он оказался рядом с ними. — Конечно хорошая, я ведь вёл команду,— ухмыльнулся он, стерев со лба пот. Взгляд его то и дело падал на Санна. — Что-то случилось? — Мимир случился,— знающе ответила его мать, а после приняла занятой вид. — Шаману нужно попасть к Сёльвманену, боюсь, тебе придётся покинуть игры и проводить его. Заслышав новости, Юнас уже в открытую осклабился. Подхватив свой меч и накидку, сброшенную на лавку рядом, он с готовностью дёрнул головой в сторону. Санну не нужно было оборачиваться, чтобы понять, что спины их обоих провожали внимательные взгляды конунга и его жены. Стоило им достаточно отдалиться от главной площади, Санн поведал ему всё сказанное старшим жрецом: о том, что клинка при нём не было, и что он знал лишь его место хранения. А после поведал и про ту самую шаманку, что проводила ритуал. Услышав новую информацию, Юнас задумчиво нахмурился, пока накидывал свой плащ. Тело после резвой битвы успело остыть, а холодный ветер неприятно колол влажную кожу. Стараясь не смотреть, как намокшая от пота рубаха прилипла к чужому телу и распахнулся её ворот, Санн рассказал, что прежде видел прабабку в своих снах, но тогда не понимал этого. Когда они вышли за пределы деревни, воин уверенно повёл его в противоположную сторону от той, где они были вчера. Доверяя его знаниям, Санн старался не отставать. В пути они размышляли над нужными для ритуала предметами, то и дело огибая бугристые корни и деревья, пересекая лес. — Получается, камень — предмет общий, используемый во время ритуала. Клинок — личный шаманки, нужен для установления связи,— заключил всё сказанное ими Юнас. — А значит последний предмет — тоже личный, но уже моего прадеда. Как там про него говорилось, он знает цену? — Да, «Рука знает, что должно быть сделано. Знает цену исполненного долга», так там говорилось,— согласно кивнул шаман. — Это что-то, чем должен был быть оплачен его долг. Услышав сказанное, Юнас замер и обернулся к Санну. Ответ оказался настолько простым, что стало даже смешно. Обязательный для ритуала предмет всегда был подле него, а он даже и не подозревал. Подождав, пока шаман приблизится к нему, Юнас сказал: — Это должен быть мой меч,— уверенно выпалил он, потянувшись к ножнам на поясе. — Меч прадеда. Он ведь должен был забрать жизнь шаманки — это цена сделки, так чем ещё её забирать, если не личным боевым мечом? Опустив взгляд на меч, что воин поднял, чтобы они могли рассмотреть его как следует, Санн согласился с его выводом. Они сразу же посмотрели на то старое, странное навершие, выкованное самим прадедом. И повернув его в сторону, Юнас провёл пальцем по тому самому странному, почти стёртому символу бога, что показался шаману незнакомым. Тот же самый символ был высечен в центре рунного камня, на Оке Судьбы, как они понимали теперь. Но под знаком на навершии меча всё ещё оставались какие-то неясные знаки, которые не были похожи на ритуальные руны. — А это? «Су»…? Это что-то значит? — спросил Юнас, внимательнее присмотревшись к навершию. Склонившись рядом, шаман присмотрелся тоже, а потом резко вскинул голову, едва не ударив своим лбом чужой подбородок. — Сусанн! — выдохнул он, пронзённый догадкой. — Это имя той шаманки, Сусанн. Её имя высечено на мече. И тут же смутился, вспомнив, что по старым преданиям воины писали имена своих возлюбленных на мечах, дабы те придавали им сил в бою. Значило ли это, что связь между их предками была особенной? Видимо, подумав о том же, Юнас вдруг расслабился и расправил плечи. Будто вовсе не удивлённый такими обстоятельствами. — Они любили друг друга,— просто сказал он, посмотрев на шамана долгим, тёплым взглядом. Для воина эта правда оказалась понятной и лёгкой. — И пошли на эту сделку один ради другого. — Получается, это так,— едва слышно отозвался Санн, стушевавшись под прямым взглядом Юнаса. Тот лишь подавил улыбку, убрав меч обратно на пояс. Пока не начало темнеть, им нужно было скорее добраться до водопада. Ведя шамана за собой и иногда проверяя, чтобы тот не отставал, Юнас чувствовал необычный прилив сил. И растерянный вид Санна его забавлял. На миг он даже забыл, что проклятие до сих пор витало в округе, настолько воин оказался оглушён своими чувствами. Усмехнувшись себе под нос, Юнас обошёл знакомый ему с детства холм, что летом переливался зеленью кустов, и уже отсюда смог услышать шум воды. Следующий за ним Санн тоже услышал водопад, и до него даже донёсся его свежий, морозный запах. Запах сырой земли, тины и древесины смешивался со стылым запахом заледеневших камней и лесного водоёма. Выйдя из-за плотно стоящих деревьев, они наконец добрались до Сёльвманена. Водопад бил из невысокой скалы, что присоединялась к тёмной горе, поросшей мхом и невысокими деревцами. Он был шумным и бурным, а в постепенно замерзающем лесу его пенные воды и впрямь казались серебряными, оправдывая своё название. Подойдя ближе к кромке воды, Юнас скинул плащ и меч, а после стянул и сапоги. — Что ты делаешь? — спросил шаман, остановившись рядом. — Ты сказал, что клинок за водопадом. Его не обойти со стороны горы, там лишь камень. А значит, нам нужно попасть за гребень,— пояснил Юнас, расправившись с обувью. — Ты можешь не идти. Не ответив, Санн лишь строго взглянул на воина. Ещё чего, не идти, и отпустить его в это непонятное, никому из них не известное место. Шаман сомневался, что кто-то из поселенцев вообще залезал в эту воду, не говоря уже о том, чтобы попытаться пройти сквозь неё к горе. Шаманка точно знала, куда прятать свой клинок. Оставшись лишь в брюках и рубашках, они ступили в холодную воду. Она билась и пеной разбивалась о камни, ни на мгновение не прерывала своего буйного движения. Едва не сбивала с ног по мере приближения к самому обрыву воды. Радовало лишь то, что водоём оказался недостаточно глубоким, чтобы вода снесла их с головой. Дрожа от холода, но упорно двигаясь сквозь толщу ледяной воды, Юнас первым подошёл к бурной водяной стене. И не выжидая он протянул сквозь неё руку, что едва не сбил тяжёлый поток. — Вот зараза, холодная! — стуча зубами, ругался воин, пытаясь отвлечься от пробивающего до костей мороза. Когда него рука, пройдя сквозь воду, не столкнулась с камнем, а оказалась окутана таким же стылым воздухом, Юнас обернулся к шаману. — Там пещера! И сразу же схватил другой рукой запястье шамана, чтобы в тот же миг утянуть его с собой в толщу воды. Как бы шаман ни любил воду, такое соприкосновение нельзя было назвать приятным. Едва не сбивший с ног, мощный каскад обрушился на них обоих, своей силой способный свернуть шею. Если бы не крепкая хватка на руке, Санна точно смыло обратно к водоёму, быстрая вода едва ли подпустила обратно. Но оказавшись выдернутым из воды, Санн едва не поскользнулся на гладких камнях по ту сторону водопада. Стиснув стучащие от холода зубы, шаман крепче ухватился за протянутое ему предплечье, чтобы не быть утянутым водой. Холодный воздух и доносящиеся капли воды морозили ещё сильнее, и они постарались как можно скорее двинуться дальше. Юнас оказался прав, и за широким водопадом оказалась небольшая пещера, даже ущелье, и если поднять голову, то можно было увидеть небольшую расщелину, откуда на них падал дневной свет. Выглянув из-за плеча воина, шаман первым шагнул вглубь ущелья. Оно было неглубоким, но внутри него гулял ветер, отчего казалось, что каждый шаг стоил неимоверных усилий для их обмороженных тел. Дойдя до самого тупика, скрытого тенью каменной стены, Санн опустился к небольшому завалу из крупных булыжников. Он чувствовал, что клинок притаился именно между ними. Руки тряслись от холода, но шаман не ослабил хватки, разбирая камни в сторону. Следом к нему присоединилась ещё пара рук, и вот наконец показалась оплетённая старыми лентами рукоять клиника. Ухватившись за неё, Санн вытащил клинок на свет. Грязный, с обветшалой рукоятью, он почему-то до сих пор блестел и сохранил насечённые на нём знаки, когда Санн протёр его мокрым рукавом рубахи. Под самой рукоятью на метале был тот же самый знак бога, что и на каждом инструменте ритуала. — Нашли,— выдохнул Юнас, тяжёлым дыханием опалив щёку шамана. Подняв взгляд на воина, Санн кивнул ему и уже самостоятельно обхватил чужую руку своей, свободной от кинжала. Обратно идти в воду оказалось сложнее. И без того скованное холодом тело не слушалось, а стоило им ногами оказаться подле брызгающего каплями водопада, так мороз иглами пронзил плоть насквозь, отчего казалось, что ноги обожгло. Проникающий в каждую клеточку холод на миг током поразил все ощущения, которые сменила крупная дрожь. Они не могли и дальше находиться здесь. Крепче обхватив ладонь шамана, Юнас вновь первым шагнул под воду и со всеми оставшимся силами потянул Санна за собой, помогая ему преодолеть плотную ледяную стену. Мёртвой хваткой вцепившись друг в друга они добрались до берега. Едва не падая, скользя по мёрзлым камням и забираясь на влажную землю, оба скорее укутались в накидки, пытаясь отыскать тепла. Не попадая зубом на зуб, Юнас пробурчал, что им надо было прийти сюда на лошадях. Не в силах разомкнуть синие от холода губы, Санн лишь зябко кивнул, соглашаясь. Солнце уже садилось и лес начал наполняться тенями, отчего передвижение по нему сделалось ещё более сложным. Но обратный путь до деревни оказался короче, когда они упорно пересекли всю дорогу, не останавливаясь,— боялись, что если остановятся, то потом и вовсе не смогут пошевелиться. У ворот их встретил постовой, который едва разобрал обрывистую речь Юнаса, когда тот послал его к собственному дому с указом слугам натопить баню. Едва слыша собственные мысли и звуки вокруг, Санн следовал за воином и даже не сразу понял, что они добрались наконец до пристройки возле дома конунга. Из трубы в бане уже поднимался слабый дым, но их не волновало, что парная ещё не успела как следует прогреться — что угодно окажется теплее водопада в лесу. Служанки, уже принёсшие им сухие одежды и обрезы ткани, с ужасом взглянули на насквозь мокрых людей. Оказавшись в небольшой передней комнатке, где им надо было скинуть грязную одежду, Санн еле смог поднять руки и стянуть с себя плащ. Он не слышал, как Юнас кучей свалил мокрые одеяния и скорее прошёл в парную. Он лишь услышал глухой звук того, как выплеснутая на горячие камни вода с шипением заполнила парную. С усилием отодрав от замёрзшей кожи рубаху и штаны, Санн обернул вокруг бёдер сухую ткань и зашёл в парную следом, плотно прикрыв за собой дверь. В закутанной паром комнатке было тяжело дышать и сложно разглядеть даже стены, и шаман нашёл скамью лишь по памяти. Горячий воздух обдал со всех сторон, сперва обжигая замороженную кожу, а после тепло медленно растеклось по всему телу, согревая каждую клеточку, что ещё мгновение назад тряслась от холода. Мягкое покалывание будто топило кожу, принося долгожданное облегчение. Мышцы, до этого скованные льдом, постепенно расслаблялись и наконец согрелись. С наслаждением втянув горячий пар, Санн протёр лицо ладонями, что наконец переставали трястись. Услышав глубокий вдох рядом с собой, Санн рассмотрел в тёплом свете огня Юнаса, что сидел неподалёку. Шаман видел, как влага скатывалась по его лицу и вниз по шее. Сизый пар не скрывал капель, что плавно стекали с покатых плеч и широкой груди воина. Сглотнув раскалённый ком в горле, Санн понял, что уже должен был отвести взгляд, но не сделал этого. А когда его глаза поднялись обратно к лицу Юнаса, то встретили чужой тёмный взгляд. Воздух в парной был горячим и обжигающим, но почему-то тяжело дышать сделалось только от чужого взгляда на себе. Шумно выдохнув, Юнас потянулся к волосам, чтобы развязать шнурок на косе. Откинув его на скамью, воин принялся расплетать локоны, позволяя каплям с них разлетаться в разные стороны, и даже долетать до шамана. Наблюдая за тем, как Юнас борется со спутанными волосами, Санн медленно поднялся со своей скамьи и присел рядом с воином. Тот, замерев, оглянулся на шамана через плечо с немым вопросом. — Хочу помочь,— ответил Санн, и понял, что его до этого глубокое дыхание сбилось, когда Юнас доверчиво обернулся к нему спиной. — Ты можешь делать всё, что хочешь,— донёсся приглушённый голос воина. Сглотнув влажный воздух, Санн аккуратно коснулся волос Юнаса. Размеренно, осторожно распутывая переплетённые локоны, шаман попутно расчёсывал их пальцами, замечая, как от его прикосновений по плечам и спине напротив пробегали мурашки. Расплетя последнюю косу и проведя пальцами сквозь всю длину, Санн самыми кончиками помассировал сначала шею, а после с небольшим нажатием провёл по затылку Юнаса, своими прикосновениями расслабляя его застывшую фигуру. Это подействовало, потому как расправились его широкие плечи и он стал медленнее и глубже дышать. Когда волосы оказались свободны и аккуратно зачёсаны с его лица, Юнас медленно обернулся к шаману, нечитаемым взглядом сверля его лицо. Одна большая ладонь накрыла его щёку мягким, уверенным касанием. Большой палец осторожно приласкал кожу, а потом ладонь медленно заскользила ниже по шее, широко и горячо очертила острое плечо шамана, пока не добралась до чужого запястья. Замерев дыханием, Санн ощущал, как тёплые пальцы сомкнулись вокруг его ладони и подтянули к лицу Юнаса. — Сегодня? — влажный шёпот опалил самый центр его ладони, а после того же места коснулись чужие губы. Поняв, что Юнас спрашивал о ритуале, Санн вздохнул и кивнул, не отрывая глаз от него. — Сегодня,— подтвердил он, дотянувшись той ладонью до лица Юнаса и вернув ему прикосновение, прижавшись рукой к высокой скуле. Длинные пальцы отгладили его предплечье, прежде чем шаман опустил руку. Откинувшись на стену позади себя, Санн прикрыл глаза, позволив тёплому пару на миг расслабить мышцы и разум. Это было странно — чувствовать себя спокойно. Почти неправильно. — Ты ведь не уснёшь? — хмыкнул Юнас, двинувшись ближе. Шаман не ответил, лишь качнул головой. Он просто ждал, когда спокойствие, как обычно, будет нарушено. Он не знал, будут ли у них ещё моменты, посвящённые лишь друг другу, но сейчас хотелось, чтобы этот миг тянулся как можно дольше. Миг спокойствия и доверия, когда обнажёнными были не только их тела, но и души. Короткий миг, когда не было проклятия, людей вокруг и их ожиданий. Были лишь они и связь между ними, крепкая и выбранная ими. Последний миг, прежде чем они вступят в схватку этой ночью.