Абсолем

Entbehren sollst du, sollst entbehren! -

но я не отрекусь.

Краска дней разбилась внезапно. Киран проснулся, и в комнате было пусто. Душа лишилась дна, и он чувствовал себя истёртым, чувственно омертвевшим. Не просто физически. Эмоционально. Пространственно. Всецело. Он встал, прошёлся по квартире. Ни тени, ни шума. Никакого смешка. Ни чашки с пресладким чаем на столе. Ни разбросанных шахмат от очередного проигрыша. Ни запаха ежевики. — Тибб? — позвал он. — Хватит. Вернись. Тишина. — Вернись, пожалуйста… Киран стоял у окна. Оцепеневший. И впервые за долгое время почувствовал, насколько тяжёлый воздух, когда рядом никого. Он не придумал Тибба ради игры. Он создал его, чтобы не сойти с ума. Сейчас голос, который спасал, исчез. И остался только гул в голове, рваные лоскуты кожи криво облегающие рёбра, и страшная, простирающая тоннелем неизвестности реальность. Он медленно опустился на пол. Прижал голову к коленям. — Не оставляй меня, как все. Он шептал это вслух. В пустоту. Пока каждый последующий вдох давался тяжелее, разъедая лёгкие, прошивая кости в мелкую дробь крошева. — Я не умею один. Не могу быть собой В комнате щёлкнули часы. Прошла минута. Стекая в бессмысленный час. Пролетел вечер. А Киран так и сидел — там, где раньше сидел с Тиббом, склонившись над шахматной доской. И не было руки, которая могла бы коснуться его плеча. Теперь всё почернело, теряя смысл. Когда Аластор вошёл — он сразу понял. Квартира была мертвенно тиха. Никакого света. Ни звука. Ни движения. — Кир? — голос дрогнул. Он прошёл вглубь. И застыл. Киран сидел в углу комнаты, свернувшись клубком. Не смотрел. Не реагировал. Он не был здесь. Он был где-то внутри — разрушенный на черепки, осиротевший, тихий. Выглядевший человеком, исписавшим все страницы своей жизни, выпавшим за черту собственной памяти. — Киран… — прошептал брат, подходя ближе. — Посмотри на меня. Никакого ответа. Только медленный вдох, будто через сломанные рёбра в груди. Тогда Аластор упал на колени рядом с ним, притянул к себе, крепко, отчаянно, чувствуя парализующий ужас. — Прости, — выдохнул он, обнимая, прижимая к себе, как в детстве. — Прости меня… я не видел… Я… слепой был. Я не знаю, как всё исправить. Я ничего не могу в этой блядской жизни Киран замер. А потом судорожно вцепился в его рубашку. Заплакал. Несдержанно. Задыхаясь в удушье истерики. Так, как плачет ребёнок, давно не чувствовавший чужого тепла. — Ты ушёл, — прохрипел он сквозь слёзы. — Ты бросил меня… — Я не знал, как быть, Кир. Я пытался защитить… тебя. — Я не хочу быть защищённым. Я просто хочу быть с тобой. Ал гладил его по голове, по спине. Чувствовал, как жар слёз младшего впитывается в ткань, сжатой в кулак рубашки, словно Киран пытался удержать хоть что-то реальное. — Я никуда больше не уйду, — прошептал он обещание насквозь лживее лжи. — Слышишь? — Ты говорил уже так, — прошептал Киран в ответ. — А потом снова исчез. — Я больше не исчезну. Даже если не знаю, как правильно. Даже если боюсь. — Просто… будь. — Я с тобой, — повторил Ал, сжав его крепче. *** Книжные полки, мягкий свет. Ни резкости, ни давления, в уже знакомом кабинете, только в самом пациенте уже давно зреют сколы глубоких трещин. Киран сидел в кресле, облокотившись на подлокотник. Смотрел в окно, почти не моргая и не шевелясь. Ал сжал пальцы. Потом выдохнул. — Киран разговаривает… с Тиббом. Молчание. Киран повернул голову, медленно. — Зачем? — Я… — Ал посмотрел ему в глаза. — Я волнуюсь. Прости. Киран резко встал. — Значит, ты решил, что я псих? — Нет! — Ал поднялся следом. — Просто… я не мог не заметить. Я думал, это временно. Я думал, ты справишься. Но теперь Тибб стал частью твоей жизни. Ты... теряешь границу. — Тибб — единственный, кто не боится смотреть на меня, — тихо. — Ты отвернулся. Остальные молчали. А он — был рядом. Марк мягко вмешался: — Киран, скажи, пожалуйста… ты знаешь, что Тибба не существует? Пауза. Киран не обернулся, его плечи дрогнули, он порывисто обхватил себя руками. — Конечно, знаю. Но мне от этого не легче. Доктор Твидлдам кивнул, его аристократичные длинные пальцы играли с ручкой. — Это может быть способом психики защититься от травмы. От потери, от одиночества. Не значит, что ты сумасшедший. Это — механизм. Психика нашла друга, которого не дала реальность. Ал потянул себя за волосы, разрушая привычную уложенность. — Я чувствую, что подвёл его. — Ты не виноват, — покачал головой доктор. — Но теперь ты рядом. Это главное. И если мы начнём работу — вместе — у Кирана есть шанс вернуть контроль. Вернуть себя. Киран, наконец, повернулся. Его взгляд был воспалён, радужки окрасились болезненной чернотой, кожа приобрела восковую бледность, и только голос — ровный, бесцветный: — А если я не хочу отпускать Тибба? Марк встретился с ним глазами, его черты лучились спокойствием. — Тогда мы начнём с этого. Почему не хочешь. Что он даёт. И как найти это в себе — без него. — Например когда ты впервые увидел Тибба? Киран отводит взгляд, смотрит в окно. Майское солнце тёплыми красками расцвечивает его отражение. Ладони мелко подрагивают — на колене, почти незаметно. — Не увидел. Он сам пришёл. — Когда? — Когда Ал начал исчезать. Когда он стал приходить домой поздно. Когда начал говорить о «границах». — Киран усмехается, косая улыбка пропитана горечью. — Границы. Прекрасное слово. Чтобы убежать. — Тибб стал тебе заменой? — Нет. — голос обретает твёрдость без промедления. — Он не замена. Он — Тибб. Он говорит иначе. Думает иначе. Он раздражает меня, доводит, не соглашается, спорит. Но он... остался, когда никто не остался. Доктор кивает, слегка подаваясь ближе. — Ты понимаешь, что он — часть твоего сознания? Киран молчит. Потом кивает. — Понимаю. И плевать. Он живее многих. Он смотрит на меня — без ужаса, без жалости. Даже без надежды. Просто смотрит и..Видит. А Ал смотрел, как будто я стеклянный. — Ты хотел бы обрести собственного себя? — Нет. — ответ жёсткий, без контраста. — Почему? — Потому что без Тибба — я останусь с собой. А я себе не верю. Я не люблю себя. А Тибб... он терпит меня. Он шутит, когда я хочу умереть. Он злится, когда я сдаюсь. Он держит меня, когда Ал не может. Пауза. Тишина мягко ложится между словами. — И что тогда, если он исчезнет? — спокойно спрашивает Марк. — Я исчезну с ним. Слова — без истерики. Без угрозы. Просто как факт. Доктор кивнул, будто услышал нечто важное. — Тогда начнём не с того, как отпустить Тибба. А с того, как ты стал тем, кому он был нужен. — Вы хотите разобрать меня? — Я хочу, чтобы ты увидел себя, без страха. Тибб — не ошибка. Он — сигнал. Но ты не должен быть вечным ребёнком в чужом воображении. Ты можешь стать тем, кто сам станет себе Тиббом. Киран тихо улыбается. Печально. — Это вы хорошо придумали. Только я не хочу быть один. Даже с собой. — И это нормально. Мы просто начнём с «почему». И это уже будет движением. Марк Твидлдам что-то говорит — о проекциях, о привязанности, о внутреннем ребёнке. Киран слушает, взгляд его затуманен. И вдруг… Из-за спины врача, из полутени, словно выныривая из складки пространства, появляется парень с волосами цвета сирени. Он подносит палец к губам, улыбаясь по-своему — хищно, по-домашнему. Киран на миг замирает. Пальцы сжимают ткань джинс. Потом — еле заметно кивает. Сердце оживает, начиная качать кровь. Тибб делает жест — «всё хорошо», и снова исчезает, растворяясь в углу комнаты, как будто его там никогда не было. Психотерапевт продолжает говорить. Киран слушает вполуха. Ему уже легче. Он не один. *** Мазерати плавно катится по вечернему городу. Радио играет что-то ненавязчивое, улицы мелькают, размазываясь за стеклом. Could you take my hand You hold my heart Hold it close until the end Киран смотрит вперёд, в лобовое стекло. Его глаза полуприкрыты — пока внезапно не зацепляют в салонном зеркале движение позади. Тибб. Он сидит на заднем пассажирском, выглядывая из-за спины, светлая бровь приподнята, зубы обнажены в косой улыбке. — Вылечил свою трагедию щеночек? — говорит он одними губами, но Киран читает всё. True I dement it again Do I finally get to live now И не может сдержаться — смеётся. Сначала чуть слышно. Потом — искренне. И его смех прошит освобождением пополам с весельем. — Что? — удивлённо спрашивает брат, скосив взгляд. — Чего ты вдруг развеселился? Киран качает головой, всё ещё смеясь. Он не может объяснить. И не хочет. Просто смеётся. Тибб смеётся вместе с ним, и это прекрасное откровение натягивается между ними двумя незримой нитью, связывающей их сердца в одно. Аластор наблюдает пару секунд. Его пальцы сжимаются на руле… Но потом он отпускает напряжение и улыбается, тихо, чуть натянуто. — Ладно. Главное, ты улыбаешься. — Ага, — выдыхает Киран, переводя взгляд на него, встречаясь с тёплой карамелью, как же давно он её не видел. — Главное — это. И пока город проносится мимо, пока свет фонарей и фар стирается в пыль стеклянных блик, трое едут в машине — где двое из них существуют в одном мире, а третий — в мире Кирана. Единственном, где он всё ещё может быть счастлив. ***

PLGRMS — Limbs

Комната окутана вечерним сумраком. Открытое окно пропускает разряженный озоном весенний воздух, черничное небо выжигает кислотный закат, оранжевыми тенями бликующий на стенах комнаты. Киран лежит, не двигаясь. Глаза — открыты, взгляд устремлён в потолок. Прохлада утекающего дня врывается в лёгкие. Он ждёт. — Не заснёшь, пока не поговорим? — звучит знакомый, низкий, тёплый, пропитанный такой родной и лёгкой насмешкой, голос. Тибб, вальяжно развалившись, сидит в кресле у стены, одна нога перекинута через подлокотник. Его силуэт чуть расплывчат в полутьме, границы двоятся, но Киран сразу узнаёт его. — Как же ты попал сюда? — Я? На спине нетопыря! — цитирует воображение такие знакомые и чужие строки. Тибб склоняет подбородок к плечу и подмигивает. — Теперь понятно, сэр, вам? Губы Кира на миг ловят тень улыбки. — Почему ты вернулся? — почти шёпотом. — Потому что ты позвал. — Я не звал, — тихо, слабость ломает голос на отзвуки неуверенности в собственных словах. Тибб качает головой, легко: — Ты можешь не называть этого вслух. Но каждый раз, когда ты чувствуешь одиночество, когда чувствуешь, что тебя не слышат — ты зовёшь. Даже молча. Твоё сердце кричит. Вязкая пауза. Киран садится, прижимая колени к груди. — Ты... мешаешь мне выздороветь? Широкая улыбка, обнажающая сверкающие во тьме зубы. Беззлобно. — Нет. Я помогаю тебе не сойти с ума от "выздоровления". Все хотят, чтобы ты стал "нормальным", но никто не спросил, каким ты хочешь быть. — А я не знаю. — Именно. — Ты... когда-нибудь уйдёшь? — спрашивает Киран. Вопрос на грани страха и просьбы. Фантом встаёт, подходит к кровати, присаживается на краешек. Он не пытается коснуться. Просто вкрадчиво смотрит, склонив голову к плечу. — Я уйду, только когда ты больше не будешь бояться быть один. — Когда ты поймёшь, что сам себе — не враг. —Когда ты сможешь встать утром, не надеясь на моё появление. — А если я не смогу? — хриплый надрывный шёпот. — Тогда я останусь. — Тибб улыбается, в его радужках сияет чёртово запаянное жидкое золото. — Без претензий. Без обид. Я не наказание, Кир. Я — защита. Ты создал меня, потому что тебе нужна была любовь, которую ты не мог взять у живых. Но однажды… может быть ты научишься брать её по-настоящему. — У Ала? — Может быть. Или у себя. Киран смотрит на него и сердце пропускает удары. В его глазах — страх, нежность и слабая надежда. — А пока? — А пока ..? — Ты собираешься снова исчезнуть? Тихий смех растворяется между ними, и Тибб склоняет голову к плечу, лавандовая чёлка прячет изучающий взгляд. — Ты спрашиваешь, останусь ли я. — голос тихий, бархатистый, почти мурчащий. — А ведь ты хочешь, чтобы я был рядом не только в голове. — он ткнул двумя пальцами в диафрагму Кира, касанием оставляя ожог — Ты хочешь чувствовать. Тибб подтянул ноги на кровать, придвигаясь, и в этот момент воздух приобрёл осязаемость, становясь плотнее. Близость становится глаголом, рождая изломы. Тревожная, предельная, откровенная. Киран не двинулся. Не отпрянул. Он ждал этого, кажется, всю жизнь, и более ничто не имело смысла. Он смотрел, как Тибб медленно потянулся к нему — и каждое мгновение делилось на снимки, сохраняющиеся в шкатулке памяти, выжигаясь на коже век. Едва коснулся пальцами его щеки, лишая способности существовать где-то ещё кроме этого момента. — Ты всё ещё дрожишь, — прошептал он. Он навис над Кираном, их лица разделял один вдох. Киран чувствовал его дыхание, слышал колебания собственного сердца. Мир размылся, погрузился в темноту, оставляя их двоих. — Скажи мне, — шепнул Тибб. — Хочешь, чтобы я остался навсегда? Киран кивнул. Без слов. Взгляд Тибба отражал единственное солнце, которое он замечал, чьё тепло лишено условностей и законов вселенной. И он хотел, чтобы его лучи всегда были направлены на его грозу. А потом он поцеловал его. Вкладывая обещание в каждое движение. Сам воздух между ними разбился. Теперь каждый вздох разделён на двоих. Киран крепко вцепился в его кофту, с жаждой, сковавшей его организм, с затаённой детской тоской. Остаться одному снова было противоестественно. Тибб обнял его, их грудные клетки встретились, сердца забились эхом— и в этом объятии Киран провалился в бездну. Тибб не отстранился. Он остался рядом. Он смотрел на Кира с той же одержимостью, что тот чувствовал внутри себя уже много месяцев. Киран закрыл глаза, позволяя Тиббу стать частью дыхания. И он прошёлся по коже — не как касание, а доводя нервы до изнеможения, посылая вспышки в кончики пальцев, в позвоночник. Скрадывая стоны. Ногтями проходясь по позвонкам шеи, вверх царапая кожу головы. Доказывая — что живой. Губы к губам, в отчаянном порыве сминают друг друга, кусая, оттягивая. Руки подцепляют края кофты, обнажая фарфоровую бледность кожи. Тибб припадает ртом, сцеловывая дрожь, посылая новую. Зубами обхватывает сосок, втягивая в горячий рот. Срывая с распухших губ стон. Кир прерывисто дышит. Диафрагма пульсирует. Пальцы рвано сжимают одеяло. Тибб языком, влажно очерчивает острую ключицу, прижимаясь к шее затылком. И лёгкие Кирана вздрагивают, наполняясь его запахом. От сиреневых волос сладко пахло ежевичным сиропом, чем-то детским и невыносимо забытым. Колени разъехались, ладонь Тибба скользнула по паху. Кир сжимает его волосы на затылке, в судорожной попытке удержаться в этой прекрасной реальности. В страхе распасться, ускользая в тени. Нуждаясь в нём так как никогда раньше, до тремора вен. Его губы дрожат, Тибб прикусил нижнюю, оттягивая, чувствуя, как всё в нём открывается ему на встречу — не плоти, а чувствам, эмоциям, кровоточащему сердцу. Кир ощущал, как ладони Тибба проходят сквозь его грудную клетку, касаются самых тонких, хрупких струн, освобождают от стачивающих скоб памяти. И их тепло остаётся внутри. Внутри боли. Внутри пустоты. Отныне он не был один. Границы исчезли. Для Тибба их и не было. В голове стоял звон — от любви, от страха, от того, что он наконец позволил кому-то коснуться самой сути. Киран задыхался от эмоций, сжимая простыню под пальцами. — Тибб… — прошептал он, — я не хочу, чтобы ты сново исчез. Тибб обнял его. Не физически — но так, как не обнимал никто. Он объял все мысли, выучил каждый стук сердца, сохранил память о разбитых детских мечтах, больничных капельницах, холодных глазах родителей и о брате, что бесконечно отдалялся. Тибб принял это всё в себя — и остался. Киран содрогнулся — не от боли, а от освобождения. Слёзы текли по щекам. Он не знал, откуда. Просто не мог их сдержать. А Тибб собирал солёную влагу губами, слегка касаясь кончиком языка. Неожиданно глухо шепча: — Я не буду каяться в своём желании, чтобы ты вечно нуждался во мне. Его ногти провели неровную линию по кадыку , надавливая, оставляя красную полосу, чертя её следом горячим дыханием. И когда всё стихло, когда ночь вновь погрузилась в тишину — Киран лежал, тяжело дыша, а Тибб — всё ещё был рядом. Не тенью. Не призраком. Не фантомом. Разбитой извращённой частью. Но он был единственным кто остался. Всю ночь Киран не спал, безмолвно запоминая уже давно изученные черты, вбирал родной запах, а тот просто оставался рядом. И если где-то внутри он знал, что Тибб — часть его, то в ту ночь он не захотел этого знать. Ночь была тёплой, почти душной. Занавески лениво колыхались на ветру в преддверии дождя, уличные огни размывали границы между сном и явью. Киран лежал на спине, всё ещё чувствуя, как его губы пульсируют после поцелуев Тибба. Безбожно красивый рассвет окрасил его утро. Впервые гроза его радужек рассеялась, являя миру серебряную гладь. В этой глади нашли своё глубокое отражение золотые лучи.