Абсолем

На каждого, кто так или иначе подведёт его, приходится по крайней мере один человек, который этого не сделает никогда.

Несколько неделями ранее. Сиэтл Полуденное солнце било в стекло, превращая пыль в золотые разводы. В комнате стояла натянутая вязь тишины. Киран лежал на ковре, рядом с кроватью, держа перед собой книгу Джереми Силман «Как разыгрывать позиции», делая вид, что погружён в чтение. На деле же взгляд скользил мимо строк, ни на миг не отпечатавшихся в голове. Кир впервые за долгое время чувствовал, как в груди нет пустоты. Как его душа — не рваная, не из лоскутов, не из шрамов, а скелетная, прочная, полная. Он улыбнулся. Не истерично, не защищаясь от одиночества — а тихо, как улыбаются люди, нашедшие в мёртвой пустыне неприкаянности своё. Утром Тибб сидел на подоконнике. Лучи проходили сквозь его силуэт, но Киран всё равно видел его ясно. Острая улыбка зеркалью разрезала губы. Они не сказали друг другу ни слова. Им это было не нужно. Хорошее настроение затеняло напряжение, просачивающиеся во взгляде старшего брата. Он не смотрел, но чувствовал: Аластор стоит в дверях, собираясь с тяжестью мыслей. Внутреннее давление стачило плечи. — Кир, — мягко, как будто сдерживая последующую бурю. Киран захлопнул книгу, смяв несколько страниц, положив её рядом, слегка приподнялся. Аластор шагнул ближе, присел на корточки рядом, опираясь о кровать, взглянул в лицо, в ясную запаянную ртуть, где спал шторм. — Я подумал… тебе стоит немного сменить обстановку. — осторожные, выверенные фразы, готовящиеся в порыве вспороть артерии. — У Сильвии коттедж, ты давно там не был. Там тихо, лес повсюду. Я отвезу тебя, а потом… — Нет. — резко, глухо, как ломающаяся фреза. — Я не поеду. Аластор выпрямился. Уголок губ криво дёрнулся. — Кир… ты весь погрузился в этого своего Тибба. Ты перестал говорить со мной. Я захожу — ты молчишь. Я… — голос разбился, собираясь в треснутую тень, радужки потемнели. — Я больше не могу дышать в этой тишине. Киран резко встал. Возвышаясь над старшим. Его глаза рассеклись грозовыми корнями, голос дрожал на гране срыва, но в нём было больше заломов ярости, чем страха. — Хочешь от меня избавиться ? Чтобы меня не было рядом? Потому что сам не справляешься? Тебе так легче делать вид, будто ничего не было? Аластор напряг челюсть, отвёл жжёный взгляд. Солнечный блик рвано скользнул по его лицу, делая его на миг осколком чуждости в этой комнате. В его жизни. — Это было… — но Киран оборвал: — Не было, Аластор. Есть. Уже давно. Навсегда. Ты не сможешь перечеркнуть это, просто потому что теперь тебе удобнее быть старшим братом, главой компании, образцом. Ты не куришь при мне, как будто стал чище. Как будто вырезал из себя всё, что когда-то было нашим. Частью меня. Но я помню. Я всё помню. Киран резко шагнул ближе, нагибаясь к лицу брата, пересекаясь, сцепляясь зрачками. Клаустрально связуя души. — Те ночи, когда ты шептал моё имя. Когда ты держал меня так, будто больше никого не существует. —дрожащие фаланги пальцев застыли у скулы, не решаясь прикоснуться - Тогда я был жив, потому что ты был со мной. Тогда мне было лучше. И тогда не было Тибба. — он провёл, неощутимую прямую к подбородку, кожа на расстоянии пространственного вздоха — Не вдали в глуши. Мне не станет лучше, чем есть сейчас. Больше никогда. Аластор не моргал, не ломал вибрирующую молнию взглядов. Тени прочертились на его лице. Только пальцы на руке дрогнули, в бесплотном желании прижать ладонь брата к лицу. — Неужели тебе ничего не жжёт? — прошептал Киран. — Ты же любил меня. — Люблю, — глухо, сквозя обречённостью. — Сильнее чем когда-либо должен был бы. Но если останусь — я всё разрушу. Мы оба — больше не дети, Кир. — Я никогда им не был, — тихая усмешка, крошащая кости, в тоне Кирана было столько соли, что воздух в комнате похолодел. Молчание освежевало рану между ними, густое, вязкое оплело лёгкие. Аластор встал, шагнул к двери. — Я отвезу тебя в коттедж завтра. —слоги сухие, резкие. — Остальное… решим потом. Он ушёл, а Кир остался с развёрнутой душой, молящей о спасении. И только услышав его звучную, неровную линию шагов в коридоре Киран позволил себе дрожь. *** Настоящее Далёкие лучи заливали дорогу, прогоняя ветряную свежесть. Машина медленно ехала по шоссе, окна были приоткрыты, и в салон врывалась перина пыли, выжженного асфальта и далёких лугов, несменяемой вереницей протянутых по бокам дороги. Сильвия держала руки на руле — уверенно, но мягко. Её взгляд время от времени скользил по лицу Кирана. — Я часто туда езжу, — негромко, прощупывая нить диалога. — К Кэролайн. Поговорить. Не всегда есть что сказать, но всё равно... Может хоть сейчас она слушает. Закинув голову на кресло, Киран прикрыл глаза. Его пальцы сжимали ткань старого серого свитера, единственное, что ещё можно было держать в этом мире. Он не ответил. Только короткий кивок. Сильвия больше не настаивала. Колумбарий стоял на окраине соседнего города — белое здание в саду, скрытом в тени вязов. Вокруг ни души. Всё казалось слишком тихим, мир в этой черте затаил дыхание. — Я пойду первой. Только на минуту. Киран кивнул, не поворачивая головы. Его губы плотно сжались. Дверь машины хлопнула. Он наблюдал, как Сильвия скрывается за дверью, ведущей внутрь. Пятнадцать минут тишины. Потом она вернулась — сдержанная, с опущенными чуть покрасневшими уголками глаз, но по-прежнему с гордо расправленной спиной. — Я подожду тут. Не торопись. Он вышел. Ноги казались ватными. Привычная боль под рёбрами — вестник из прошлого, резавшего сетчатку настоящего на кривые лоскуты. Кир шагал по каменным плитам, прохлада кутала плечи, пока не остановился перед нишей, в которой стояли две урны. Их имена выгравированы чётко и строго, как и когда-то сами жизни: Кэролайн Лиддел и Чарльз Лиддел. Он застыл. Грудь горела заживо. Раскаляясь на каждую частицу плоти. Молчание зыбко скоблилось, опустошая до немоты. Под кожей зудело. Хотелось выбежать, забыв это место, выжечь из памяти образы гранёных букв. — Простите, — прошептал, едва звуча. — Простите, что нарушил ваш покой... сейчас. И тогда. С самого появления. Это было не озвучить ебучей болью. Конструкция его существования распадалась несобирающимися пазлами. — Я… принимаю их, — выдохнул он. — Потому что я... как ты. Ты была права— взгляд не отходит от всё такого же холодного Кэролайн. — Потому что я не выношу этого мира, когда он слишком яркий, слишком громкий. Потому что мне легче забываться, чем помнить. Ломано всхлипнул. Иначе никак. Он давно бракованный. — С аварии... я не изменился. Не стал умнее. Не стал сильнее. Не стал... — проблеск усмешки сквозь дрожь — …кем-то. Во мне только появилось что-то. Точнее кто-то. Кто-то новый. Он тронул стекло пальцами. Лёгкое прикосновение — как к чему-то, чего никогда не вернуть. — Просто… если вдруг... если вдруг вы меня слышите… — рвано сглотнул, — мне жаль. Мне очень жаль, что я остался. Медленно отстранился, ладонь упала, лишившись стержня. Прежде чем уйти, Киран ещё раз посмотрел на имена. На родную витую фамилию. А потом вышел, и солнце ударило квазаром в глаза, ослепляя до пульсирующей черноты. Ноги дрожали, выворачивая коленные суставы, устойчивость движений потеряла трактовку. Он почти готов был ползти. Июнь выдался жарким, но в узком дворе колумбария царила теневая прохлада. Киран шатко вышел из здания, оставляя за спиной в глубине ниш имена, навечно вырезанные в мраморе, в его плоти и кострище кошмаров. Парень сел на широкую каменную ступеньку. Пальцы знобило. На нижнюю часть лица железным намордником, накинут хомут, впаянный и испещревающий челюстные кости. Он вытащил телефон. Экран вспыхнул бледным светом — контакт «Ал». Сердце забилось медленнее и больнее, как перед порывом распасться на черепки сокровений. Киран нажал вызов. — Кир? — обращение тёплое, словно не было трещин обид, только ожидание звонка. Киран закрыл глаза, сжигая расстояния между ними. До незримого. — Я у них, — хрипло, надрывно. — У родителей. На том конце повисло молчание. Ни вздоха, ни слов. — Я… хотел сказать тебе… — Киран опустил взгляд, по привычке сжимая в пальцах рукав растянутого свитера. — Я принимаю кветиапин. По старому рецепту матери. Я… я не бросал. И не собираюсь. — Кир... — голос переломился в шёпот, очень близкий. — Почему ты не сказал раньше? — Потому что ты бы снова посмотрел на меня так, — выпалил, вытеснив со дна души, — как будто я снова ломаюсь, снова делаю больно. А я не хотел. Я просто не знал, как иначе выжить. Он провёл ладонью по лицу, мокрому от пота или от набегающих слёз — сам уже не понял. — Я держал их в кухонном шкафу, чтобы ты не заподозрил. Прятал на виду. Как трус. — Ты не трус, — твёрдо. — Никогда им не был. Я должен был сам увидеть. Понять. Поддержать. — Я не оставил их, — тихо проронил Киран. — Но, может… теперь, когда я сказал… может, смогу попробовать. В ответ раздался едва слышный выдох облегчения. *** — Знаешь, Киран, — начала Сильви на обратном пути, — я часто думаю о твоей матери, моей сестре. О том, как она была строга и холодна с тобой. Мне жаль, что она не смогла дать тебе ту любовь, которую ты заслуживал. Киран молчал, опустив взгляд на беззвучный экран смартфона в руках. — Я всегда чувствовала, что должна любить тебя за неё, — асфальтная полоса была пустой тенью, отражающейся в зрачках. — Не потому, что нужно, а потому что не могла иначе. Ты был таким чутким мальчиком, и мне хотелось защитить тебя от боли. Аластор… он тоже страдал. Но ты был младше. Одинокий. Молчаливый Она сделала паузу, глядя на тёмную даль дороги, на далёкое море коттеджей, окружённых хризолитовым океаном. На дребезжащий свет фар. — Мне не хватало тебя, когда ты не приезжал эти годы. Дом казался пустым без твоего присутствия. Губы Кирана дрогнули. Сильви коснулась кончиками пальцев плеча Кира и слегка сжала. — Ты всегда был мне дорог, Киран. И всегда будешь. Спасибо, что сейчас ты здесь. *** Поздний летний день лениво выцветал на глазах, когда Киран закрыл за собой калитку. Люс уже ждала его у дороги - в лёгкой футболке, и джинсах с вытертыми коленями. Марево жары спало ближе к вечеру. — Ты как? — вместо приветствия. — Лучше, — простой ответ, если не знаешь, как было до. Они привычно сели на велосипеды и поехали по пыльной, сухой дороге. Шины шуршали по гравию. Ветер сплетал бледность облаков в тёмно-синий атлас, серебрил ртутью кайомку, шептал, касаясь слуха, будто хотел отговорить. Но Киран молча, держался руля и смотрел вперёд, туда, где старенькая закусочная “Hearts in a basket” с облупившейся вывеской всё ещё стояла на окраине коттеджного посёлка, сотканная из годов прошлых десятилетий, не тронутая новизной времени. Внутри пахло крепко сваренным кофе, кипящим маслом, овощным рагу и неуловимыми нотами беззаботного детства. Отдающими штрихами миазм на подкорке. Отзвуки сладости, вязко кислящей на языке. Пахло не беззаботностью. Нет, вишней. Знакомой, пускающей сердце под жернова — вишней. За стеклом витрины под лампами лежали песочные пироги с разваливающейся начинкой. — Они всё ещё его пекут — Ты ведь их любил, — Люс уже сидела за пластиковым столиком около окна и звала его. Песочный пирог с багровой начинкой — тот самый, рассыпчатый, сотворённый из золотого солнечного света и воспоминаний, которые щекочут горло. Вишня проникала, касалась душевной хрупкости пластин. Они ели его молча, запивая апельсиновым лимонадом, терпко-кислым, холодным. Киран смотрел на алые пятна на салфетке. Потом снова велосипеды, и дорога в сизой дымке. Озеро встретило их полной тишиной. Зеркальной гладью, в которой отражались только усыпанное далёкими звёздами небо и сосны. Они сели на траву, облокотившись на руки. — Видишь вон там, над деревьями? Это Лебедь, — она подняла палец к небу. — Вот там — Лира. Вега — вот она, видишь? Самая яркая звезда. — рука девушки активно двигалась, ориентируя лучше всех астрономических карт — Рядом Денеб и Альтаир. Это всё Летний треугольник. — Ага, — тихий выдох. Звёзды сияли словно слёзы на тёмном полотне, лишая кислорода. — Знаешь, я часто приходила на это место, сидела и ждала падающую звезду, чтобы загадать желание, всегда одно и тоже. Надеясь, что хотя бы на этот раз оно сбудется. — Оно так и не сбылось? Она покачала головой и бросив мимолётный взгляд на Кирана, ответила: — Сбылось. —и чуть помолчав продолжила. — Послушай, может то, что я сейчас скажу и покажется тебе глупым, но... —рваный, трепещущий по швам, выдох. —Я хочу, чтобы ты знал. Оторвавшись от рассматривания звёзд, Киран повернулся к Люсинде. Зелень её радужек, расчерченная уверенностью, однако он всё равно видел, как узкие ладони сжимались, как плечи била рябь тонкой, едва заметной дрожи, как грудная клетка замерла, подрагивая. Он прекрасно понимал, что за этим последует и мечтал её остановить, но едва приоткрыл рот, Люсинда прервала. — Нет, прошу выслушай меня! Я так долго копила это в себе, так долго ждала момента, когда я смогу тебе это сказать. — росчерк мольбы в тёмной зелени, и Киран не решился ей вновь перечить. — Эти четыре года, что тебя не было, тянулись для меня как вечность. Ожидание — невыносимо. Больше всего я боялась, что наступит момент, когда твой образ из воспоминаний станет для меня расплывчатым и я забуду твой голос. Я старалась.. старалась не терять надежды, что ещё увижу тебя. Часто представляла в воображении нашу встречу. — в уголках глаз начала скапливаться соль, но она быстро стёрла её, продолжив. — Порой, меня посещали мысли, что пора тебя отпустить, забыть и надеяться, что ты счастлив и у тебя всё хорошо. Но в моей душе червоточиной продолжала жить вера в то, что я встречу тебя.. — Люс замолчала, сжав губы, сдерживая резь трещин, её глаза были мокрыми от беззвучных слёз, фразы стихли. — Ты часто снился мне. Мне снилось, что я признаюсь тебе и на этом сон прерывается, но они были самыми лучшими, эти сны — они такие же ценные для меня, как и воспоминания о тебе. Закинув голову, Люс обратилась за помощью к звёздам. Киран разрывался. Распадаясь под фрезами колющего сокровения. Он не ожидал, что слова Люсинды когда-нибудь вызовут в нём эмоции, выдирающие наизнанку. Её искреннее признание, толкающее что-то зыбкое глубоко внутри очнуться от того мрака, что копился в нём скверной долгие годы. Ему словно стало легче и полярно труднее дышать. Скважина в груди открылась, пуская кровь по застывшим артериям. Значит, всё же я не одинок. Неужели и правда, есть в моём окружении люди, разделяющие такую же боль и способные понять меня. Не один я мучаюсь от своей привязанности и предаюсь грёзам о несбыточном счастье. Открытие пробило защиту сдержанности. И когда он в следующее мгновение посмотрел на Люсинду, тень горечи меркнула во взгляде. — Прости. — прошептал, глядя как её русые волны волос треплет и спутывает ночной ветер. Она оглянулась и встретилась с ним глазами. — За что? — За то, что, не могу ответить на твои чувства, за то, что не могу исполнить твоё желание, за то, что никогда не смогу также вкладываться в дружбу как это делаешь ты. Грустная улыбка тенью исказила губы. Тонкая рука не смело накрыла его, подрагивая. — Моё желание было не в том, чтобы ты ответил на мои чувства взаимностью, а в том, чтобы увидеть тебя. Я ничего от тебя не жду Киран. Я знаю, что ты любишь другого. Точнее чувствую. Не знаю кого. Но если ты будешь счастлив, то и я тоже. Тихая боль нитью сшивала фразы. Кир сломано улыбнулся в ответ. — Спасибо... Спасибо, что ты есть в моей жизни. Её лицо посветлело. Пальцы чуть сильнее сжались, одаривая незнакомым теплом. Улыбка переломилась во что-то светлое, дарящее надежду. — Тебе спасибо. Люс улыбнулась в ответ. — Ладно, пойдём домой? А то скоро совсем поздно станет. Кир замялся, обхватывая себя руками. — Прости, мне нужно немного побыть одному. Люс кивнула, словно предвидела это, поднявшись, отряхнулась от земли и слегка замявшись добавила. — Прости, что вывалила это всё на тебя. Кир махнул кистью. — Это меньшее, что я могу сделать. Выслушать. Взгляд Люс разгладился, озарившись, помахав на прощание, девушка развернулась и вскочив на велосипед, направилась к своему дому. Киран провожал взглядом её маленький силуэт, пока он не исчез из виду, скрывшись в темноте ночи. Ночной воздух становился всё прохладнее. Полная луна ярким белым диском освещала деревню. Где-то далеко подвывали собаки, стрекотали сверчки, листья деревьев тихо шелестели на ветру. Проведя рукой по сильно растрепавшимся волосам, Киран слегка стиснул их пальцами на затылке и прикрыл глаза. А буду ли я когда-нибудь счастлив?.. Тихо вздохнув и тряхнув головой, он бросил последний взгляд на небо, уголок губ криво изогнулся. В глубине больших серых глаз зажглась слабая и неуверенная тень. С усмешкой над самим собой, он произнёс: — Пожалуйста, если это возможно, исполните и моё желание тоже. Киран снял худи — её ткань соскользнула с острой линии плеч. Луна огладила торчащие рёбра, подсвеченные бледностью кожи, задержавшись на старом шраме под грудной клеткой — рубленая память о пересечённой границе, которую он перешёл однажды, оставшись жить по ту сторону. — Задохнёшься, если будешь так глядеть. Тибб. Всё такой же. Бесплотный, тонкий стан, с прищуром и уколом насмешки в глубоких зрачках. Он стоял рядом. И смотрел на Кирана с печальной теплотой. Тонкие пальцы медленно прошлись по пуговицам, расстёгивая рубашку и небрежно бросили её на траву. Его сияющая как снег кожа была усыпана бледными веснушками на рёбрах и выступающих косточках бёдер. Они сплетались в узоры самых прекрасных созвездий, которые он когда-либо видел и знал во всех чёртовых вселенных. Киран завороженно смотрел на истинные звёзды в серебристом свете. До сведённых судорогой пальцев желал коснуться их, написать кончиками новые строчки на полотне его кожи. Но он медленно поднялся и, не оглядываясь, шагнул в тёмную воду. Холод ввинтился в кости, распадаясь в крови, выжигая хоть миг тепла. И только нетронутое сознание порождало мысли тех солнечных моментов, неподвластных даже арктическим океанам — шёпоты из детства, смех Аластора, запах вишни и табака, первые и последние касания. Он плыл, погружаясь в смоль волн, возвращаясь туда, к прологу дней. Где сердце его билось не в одиночестве. Где выстраивался по крупицам костяк древа боли. Ему хотелось рухнуть в чернильные воды Гадеса Прочертить безвекторную линию надрыва заглавия клеймом шрамов по сердцу Распасть строчку настоящего на завитки смазанных клякс