Монолог III
28 января 2025 г., 16:32
Холодно сегодня, сумрачно. Солнце уже за горизонт ушло. Дождик моросит. Кругом сосны, ветер в хвое гудит-гуляет. Почва здесь вязкая, а трава высокая да сухая. Все ноги исцарапала.
Терновника мне надо много, да такого, что тут вдоль ручья растет. Остался от тех, кто жил здесь давно, так давно, что даже их идолы не сохранились, а терновник остался. Они могли землю заговаривать правильно — так, чтобы растительность от нее особую силу брала — меня бабушка учила.
Ах, бабушка, как я по тебе скучаю. Грустно мне без тебя. Но знаю: ты рядом — в каждом камушке, каждой хвоинке…
Бабушка, помнишь, как мы ходили смотреть храм? Да-да, тот самый — брошенный, белый. Храм нездешний — католический. И так чудно мне было смотреть на поросшие мхом шпили, разбитые витражи до потолка. Ты говорила, его поляки построили для своих когда-то давным-давно.
А вот и он! У берега ручья. Зарос травой, уж молодые сосны выглядывают из крыши. Рассыпался, почернел весь, и дверей дубовых уж нет, и стекол цветных в окнах. Даже крест над входом украли — один след остался. Маленькая такая церквушка, а издалека кажется неприступной.
Бабушка, помню, рассказывала ты мне историю. Много раз рассказывала, да мала я была, все упомнить не смогла. О священнике был твой рассказ, а еще о сострадании. И любви. Часто ты ходила сюда без меня — теперь я поняла, зачем. Хочется вспомнить все, так хочется!
Ох, кажется мне, иль в черном окне там кто-сь шевельнулся? Тень? Или мерещится?
Как его звали? Отец… отец Тадеуш, если память мне верна. Ты говорила, был он высокий, безупречный, «с задумчивой улыбкой на устах.» Да, бабушка, ты так и говорила. Слава его была велика, отовсюду к нему люди съезжались за советами да просьбами. Всех Тадеуш принимал, никому не отказывал. И выслушает, и поддержит, и улыбкой одарит.
И что-то все же в нем не то было — что-то неживое, будто все человеческое, людское он скрыл глубоко в душе, куда никому не было доступа.
Ты спрашивала меня о любви: «Что по-твоему любовь, Лида?» Я терялась, смущалась. «Вот и Тадеуш не знал. И не размышлял, а больше подражал другим попам, полагая, будто любовь — это последовательность действий, подобных танцу». Помню, бабушка, помню.
Вот как-то раз на службу к нему явилась новая прихожаночка. Совсем юная, лет пятнадцати отроду. Пришла на исповедь…
Тогда что-то случилось с ним. Стал Тадеуш сам не свой. От людей начал скрываться. Службы вел плохо, а исповедовать и вовсе прекратил. Все думали, отец Тадеуш устал, ему нужен покой.
А он мучился, маялся, резал себе кожу, бил плетьми, да только не исчезал перед глазами образ белокурой Агнешки — смиренной нищенки в старой шали. В груди болело, Тадеуш силился не поддаваться, но… видел ее потерянной посреди черного леса. Хотел укрыть, заслонить спиной от зимнего ветра…
Однажды вечером он встретился с ней во дворе за церковью. Белокурые волосы усеивали снежинки, бледные щеки раскраснелись, а в глазах блестели слезы. Тадеуш хотел было прогнать ее, сбежать, но слабая рука ухватила его за плащ. Агнешка упала перед ним на колени и еще пуще разрыдалась. Помню их диалог:
— Отец, смилуйтесь! Ради Бога! Прошу, не оставляйте меня!
Священник огрызнулся, стараясь вырвать из ее рук уголок плаща.
— Ты знаешь, это невозможно! Нельзя. Есть правила. Им нужно следовать. Господь запреща…
— Смилуйтесь! Мне совсем некуда идти. Они меня убьют, убьют!
Только тогда Тадеуш разглядел на бледных руках ожоги от сигар. И в мгновение ока в нем что-то сломалось, рухнула плотина, сдерживавшая лавину чувств. Коршуном он бросился к ней, обвил руками, прижал к себе и заплакал.
— Ради Бога, отец Тадеуш, спрячьте меня! Я не хочу, не хочу этого всего. Я брошу, обещаю! Мне нужно было кормить больную маму, а денег всегда не хватало и… и…
— Несчастное дитя, тише. Их грязные лапы больше не коснуться тебя, клянусь Богом.
— Мне стыдно, я грязная, грязная!
— В том нет твоей вины, нежная Агнешка. Идем, я отдам тебе комнату в пристройке, что у храма. Поживешь пока у нас.
— Спасибо, спасибо! У вас сердце святого!
Тадеуш понял — путь в прежнюю жизнь исчез. Понял, что пал, коснулся земли, но отвлекся и робко, едва ощутимо коснулся губами ее лба. Вот так.
А Агнешка полюбила его. Любила преданно, простодушно, за одно лишь присутствие. Для нее нашлась работа в приходе. Тадеуш наслаждался каждый день, когда видел как она хлопочет во дворе прихода и весело беседует с прохожими. И одновременно ощущал собственное падение в ад.
Они любили гулять в лесу ночью, вдоль ручья, подальше от чужих глаз. Там Агнешка впервые поцеловала его — крепко, в ледяные губы. Тадеуш не оттолкнул ее, а прижал крепче, чувствуя, как дьявольский яд разливается по венам…
А потом он начал ее ненавидеть. Ненависть крепла, росла, и Агнешка казалась теперь злым духом, растлившим его естество. Он отталкивал ее, избегал встреч. Несчастная плакала, молилась о его здоровье. Вопрошала: «Неужто Господь против любви?»
Однажды она явилась в его спальню и упала пред ним на колени. Плакала, умоляла простить, каялась во всех грехах, а Тадеуш только смотрел на нее немигающим взглядом, сжимая в руках длинное полотенце. Все в нем горело, перед глазами плыло. И почудилось, будто это не Агнешка вовсе, а сам дьявол явился к нему на порог. Он накинулся на нее с прытью хищника и до боли сжал хрупкое тельце. Она даже вскрикнуть не успела, как он молниеносно затянул вокруг шеи полотенце…
Когда морок спал, Тадеуш осознал, что сжимает в руках труп. Тогда он отчаянно взвыл, прижимая мертвое тело к себе, и схватился за нож.
На шум прибежали монахини и замерли в дверях от ужаса. Их достопочтенный Тадеуш безумно рыдал на полу, обнимая задушенную прихожанку. Помню, ты передала мне его слова:
— Я любил ее, любил… Боже мой! Она стоит передо мной, как живая. Стоит и смотрит, смотрит! Невыносимо! Она вернулась, вернулась, чтобы вести меня к вратам Ада! Агнешка, прости меня! Боже, помоги ей. Боже, помоги мне!
И с этими словами вонзил нож в грудь.
После этих событий храм быстро закрыли. Агнешку похоронили где-то здесь, у ручья, а труп священника-убийцы утопили в болотце неподалеку…
Ужасная история, бабушка. И знаю я, не зря ты меня сюда приводила и сама ходила. Ты его успокаивала, заговаривала раны, чтоб хоть на время избавить от мучений. Он тебе все это и рассказал, наверное. А Агнешку ты не видала, душа ее сразу землю покинула. Жалела ты всех мертвых.
Чувствую, он и теперь блуждает здесь среди развалин своего прихода. Стонет, рыдает. Зовет свою Агнешку. Убийца. Не приняли его ни Бог, ни Черт. Так и бродит в потемках. Настало мое время с ним разговаривать.
Убийца, богом проклятый,
Пороком да грехом порченый,
Живущий во тьме,
Выйди ко мне!
Ох, тяжелы твои раны. Весь истерзанный: руки, ноги, а груди — дыра. Вижу, черви грызут плоть твою. Ни днем ни ночью покоя не дают. И все ж за то, что любовь хранишь ты — чувствую я, дарую тебе ночь спокойствия. Любовь твоя к Агнешке и ее невинность сегодня спасет тебя. А ты, бабушка, всегда учила: главное — любовь и сострадание. Что? Хочешь знать, как она? Далеко, высоко, выше всех светил. Пребывает в вечной благодати — там, где нам с тобой быть не суждено. Я — часть вашего мира, мое дело — мертвых стеречь. Так еще бабушка говорила. И научила такому:Водой ледяною умою,
Травою свежей укрою,
Спать тебе, мертвый, пора.
Спи, мертвец, до утра!
Полегчало? Вижу, вижу, покой по телу истерзанному распространился. Рад ты за нее. Помолюсь и о ней. Надо могилку ее найти да прибраться. Спи. Спи, несчастный Тадеуш. Спи, бедная Агнешка. Бабушка всегда пела мне славную колыбельную. Послушайте:Не шумят эти сосны и ели,
Не колышутся травы в полях,
Здесь мертвые спят в колыбели,
И живет только холод и страх.
