Служебный не роман

      Больно. До чего же, чёрт возьми, больно. На столе лежат ненавистные сейчас серьги и кольца как немой укор: поверила, да, решила, что всё будет хорошо? Платье резко стало неудобным, неправильным, нелепым. Ей бы завернуться в свой большой пиджак и уйти в свою квартиру, где так одиноко. С одиночеством Калугина хотя бы свыклась, пусть оно и откусывало от неё по кусочку каждый день. А с этой болью дышать тяжело. Она привыкнет, конечно привыкнет, но пока… Пока хочется смести со стола все папки и разбить проклятый графин. Тот, который «если вы графином, то вы точно ко мне неравнодушны». Неравнодушна. Какое нелепое слово. Она ему поверила. Позволила целовать себя в полутёмной прихожей, поверила, что может снова стать любимой женщиной. Но она директор. А потому всматривается в цифры отчётов, держит в руках тлеющую сигарету и упорно прогоняет из головы каждое воспоминание. Не нужно помнить. Ни его заикающееся «Прокофья Людмиловна», ни тот букет, ни предложение. Она ведь сказала, что не верит, а потом сама себе начала противоречить. Увядшие гвоздики, кстати, тоже нужно будет выкинуть. И почему она не разбила графин о голову Новосельцева. Анатолия Ефремовича.       Калугина трёт мокрые глаза. И даже здесь в голову влезает этот… предприимчивый человек. С его советом просто умыться, если плачешь. Зачем, ну зачем она тогда не сдержалась, зачем позволила себя утешить. Собаку она, видите ли, даже завести не может, потому что её некому будет выводить. А кто будет выводить из неё самой пятна предательства? И с какой обидой Новосельцев говорил, что она поверила не ему, а Самохвалову! А как иначе, когда на груди бетонная плита недоверия миру? И каждое неосторожное действие её только укрепляет. Не может она верить в любовь и искренность, потому что уже ходил к ней один человек… Хватит! Калугина яростно захлопывает папку. Хочет должность? Получит. Что-то там про увольнение говорил? Чёрта с два! Она здесь всем управляет, и жалким Новосельцевым тоже. Будет работать как миленький.       Только очередная сигарета заканчивается слишком быстро, а дым изнутри выстилает окровавленную пустоту. Ничего, ничего. Не нужен ей никто. Ни собака, ни Новосельцев, ни подруги. И кофе она варить будет, и к министрам ходить как к себе домой. Ничего, ничего. Ледяной рукой Людмила Прокофьевна стирает слезу с щеки. В кабинет кто-то стучится, и Калугина за стуком прячет единственный всхлип. Она свою слабость не только показывать, но и слышать не хочет. Должностные обязанности никто не отменял.       — Входите.       Рыжова эту жизнь поняла ещё в институте. Не самая умная, не самая красивая, и вообще — не самая. Парни не замечали, родители ругали за малейший проступок, а преподаватели постоянно сокрушались: «Хорошая девочка, но без способностей». Из друзей только Толя, живущий на одной лестничной клетке, да первая незабвенная любовь — Юрка Самохвалов. Оля на него как на греческого бога молилась, а он… смотался за границу, а приехал уже с женой.       Рыжова замуж вышла да сына родила, потому что так нужно было, потому что на слова о карьере в университете мама отреагировала привычным уже криком и словами: «А ты что у нас, особенная? Работать и замуж! Вот твоя судьба». Ну раз судьба, так и сделала. Менять ничего не пыталась. Устроилась работать статистом, а из важных новостей в жизни — операция мужа да соревнования сына.       А тут Самохвалов. И сердце запело… И юношеская любовь, так долго хранившаяся в израненном сердце, расцвела с новой силой. И Оля поверила… Поверила, что можно вернуть юность, поверила, что может быть любимой. Снова начала писать — никак иначе она бы не смогла выразить эти глубокие чувства. А он… Предал, растоптал, выставил аморальной перед всем коллективом. Ещё и с Толей подрался из-за чёртовых писем на глазах у Калугиной. Чёрт, как неудобно. Оля всегда была хорошей девочкой и чувствовала вину даже тогда, когда была невиновна, и извинялась, когда была виновата не она. Ещё и Новосельцев отчёт свой не сдал и решил уволиться. Оля тяжело вздохнула. Делать нечего, и сейчас Рыжова осторожно вошла в кабинет Калугиной после позволения хозяйки.       — Людмила Прокофьевна, — осторожно начала Ольга, глядя в пол, на свои абсолютно уродливые розочки на кофте. — Я тут это, — Рыжова положила на край стола Толин отчёт. — А ещё, я извиниться хотела за ту историю с письмами и вообще за драку этих… мужчин…       Калугина подняла на Рыжову взгляд и с секунду смотрела растеряно. У Людмилы Прокофьевны теперь сердце сжималось, когда она видела Ольгу. У Рыжовой глаза и так всегда были налиты какой-то застарелой печалью, а сейчас совсем потускнели. А красивые ведь глаза, синие-синие. Калугина после этой истории с письмами хотела уволить и Верочку, и Шурочку. Свою активность обе направляют совсем не туда, куда нужно. Какая бестактность, какая жестокость! Но разбрасываться кадрами Калугина не могла, кто ещё на такую зарплату пойдёт. Теперь она чётко будет следить, чтобы Шура не вылезала из бухгалтерии, а Вера реже накручивала на палец телефонный провод. Жалко ей Рыжову, по-человечески, по-женски. Той частью, которая ещё помнит, что Калугина — в первую очередь женщина. Но теперь благодаря Новосельцеву эта часть стала ещё меньше. Калугина вспомнила, как ещё несколько часов назад, совершенно счастливая, прошла мимо Оли и предложила зайти поболтать. Как будто в прошлой жизни было.       При упоминании отчёта и той драки (как будто это можно назвать дракой, они даже покалечить друг друга не могут) Калугина криво усмехнулась.       — А Анатолий Ефремович сам смелости набраться не смог, чтобы отчёт занести? Или он у нас принципиальный? — Людмила Прокофьевна уловила в своём голосе ноты обиды, и сделала глубокий вдох. Нельзя. — Ну да бог с ним. Спасибо, Ольга Петровна. Вы-то самоуважение сохраните, нашли за что извиняться. Мужчины, — Калугина хмыкнула, — пусть сами и извиняются.       Рыжова уже развернулась и собиралась уходить, но Людмила Прокофьевна смотрела в чуть согнутую спину, на которую будто положили всю печаль последних недель, и не могла не спросить.       — Оля, вы… вы как себя чувствуете?       Рыжова остановилась, но не обернулась. Она вся будто сжалась до размера стебелька листа бумаги, что Калугина рассматривала словно под микроскопом. Тяжёлый вздох повис в тишине кабинета.       — А что со мной будет? — пытаясь придать напускной весёлости, спросила Оля. — Я в порядке.       Рыжова всегда и для всех была в порядке. Она не умела, да и не слишком хотела выражать свои эмоции. Потому что «показать эмоции» всегда приравнивалось к «принести неприятности, стать неудобной», а Оля не любила доставлять дискомфорт людям. На секунду зацепившись за эту мысль, Рыжова тихонько заплакала, стараясь не проронить ни звука, мелко сотрясаясь плечами и утирая горячие слëзы рукавом вязаной кофточки.       Калугина эмоций пугалась — что своих, что чужих. Она догадывалась, что её вопрос может у нежной в своей печали Оли вызвать слезы, но всë-таки надеялась, что этого не случится. И несоответствие ожиданий реальности выбило на несколько секунд. Собственная боль, будто почувствовав через Олю разрешение, снова поползла по телу. Калугина зажмурилась и тихо выдохнула. Заварила кашу — надо расхлебывать. Людмила Прокофьевна подошла к сгорбленной Оле и несмело прикоснулась к дрожащим плечам.       — Оля, ну что вы… не стоит оно того, вы… — Калугина тяжело вздохнула. Отбойный молоток изящнее, чем её поддержка. Придётся действовать привычными методам. — Товарищ Рыжова, в конце-то концов, перестаньте затапливать мой кабинет!       Оля развернулась и взметнула заплаканные глаза на Калугину:       — Простите, Людмила Прокофьевна. Я не должна быть настолько эмоциональной. Вам не нужны мои чувства… — женщина аккуратно обняла Калугину. — А вы, Людмила Прокофьевна себя берегите. Не позволяйте так поступать с собой.       Рыжова прижималась к телу Калугиной и всё ещё мелко дрожала, всхлипывая, не в силах остановить слëзы.       Калугина растерялась совсем. Она неловко, будто хрустальную вазу, которая вмиг может ссыпаться под ноги осколками, обняла Олю и совершенно нелепо похлопала её по лопаткам. Слова Рыжовой долетали до неё как сквозь вату. Вату растерянности, даже страха перед настолько распахнутыми эмоциями. Перед дрожащей, выставленной напоказ и оттого израненной душой.       — Оля, ну что вы. . . Я, право, не знаю… Я так… — Калугина лихорадочно пыталась собрать разрозненные мысли хотя бы во что-то, похожее на фразу. — Да вы садитесь, что мы как… садитесь, в общем.       Людмила Прокофьевна довела Рыжову до стула, аккуратно усадила и почти бегом бросилась к своему столу. Попросила Веру никого в кабинет не пускать, а потом судорожно закурила. Оля ей виделась неразорвавшимся снарядом, и Калугиной определенно нужно было успокоиться, чтобы не взлететь на воздух. Аккуратно, даже как будто не наступая полностью на стопу, Калугина подошла к Оле и села рядом, почти плечом к плечу. В пальцах дымилась сигарета, а другой рукой Людмила Прокофьевна теребила край платья. Как маленькая, ей богу. А сказать ничего не могла — поперёк горла встал дым и слёзы Рыжовой. Калугина просто смотрела на женщину, не отрывая сочувственного взгляда.       Оля смотрела в ответ, смотрела затуманенным слезами и едким дымом взглядом. На секунду ей даже показалось, что Калугина не сочувствует, а сопереживает, проживает её чувства. Это чувство сопричастности так захватило Рыжову, что слабое чувственное сердце тут же откликнулось на тепло, которым его окутали и, едва наклонясь, Оля коснулась собственными губами чужих сомкнутых и таких горячих губ. Рыжова на секунду засомневалась в том, что это губы Калугиной, но сухость и едва ощущаемые трещинки, уверили Олю в обратном. Она целовала свою начальницу…       А Калугина уронила на платье сигаретный пепел. Он размазался по ткани дымчатой полосой, будто напоминая, что яркость — не её история. Её история — безликая серость. И сейчас, ощущая на своих губах мягкие, солёные от слез губы Рыжовой, Людмила Прокофьевна как никогда хотела обратно в своё невыразительное, высеченное из одиночества существование. Хотела. Но сдвинуться с места, чтобы сбежать, не могла. Ещё совсем немного, пожалуйста, совсем чуть-чуть жизни. Отчаянной, болезненной, но жизни, которая билась на губах Оли. Рыжова одинока и несчастна, Калугина — тоже. А одиночество-то у них всё-таки разное. Оля из своего хочет вырваться, а Людмила Прокофьевна смирилась, срослась. Теперь уже точно. У Оли в глазах — тлеющая мечта, подёрнутая печалью. У Калугиной — закованная в темницу боль. И сейчас, когда в темнице погнули прутья тараном предательства, боли очень хочется утешиться в мечте. И Калугина целует в ответ. Совсем несмело, как будто поцелуй у неё первый. Касается едва, тратит последние крохи нежности на чужие губы. Прикрывает глаза, отметая всё и всех. Выбрасывая хотя бы на минуту новосельцевых, самохваловых, верочек, шурочек, цифры, отчёты, бумаги, слова. Ещё чуть-чуть, пожалуйста.       Огонёк сигареты кусает напряженные пальцы. Калугина вздрагивает и роняет окурок на пол. Взгляд постепенно проясняется и в зрачке будто бы видно, как моментально захлопываются все двери чувств на амбарные замки. Людмила Прокофьевна отстраняется.       — Оля, — выдыхает Калугина. И в этом выдохе всё: сожаление, бесконечная усталость, сковывающий ужас от того, что она себе позволила, и робкая благодарность за минуту забытья. Калугина качает головой. Они боль надеялась уменьшить, а в итоге разлили её по полу и сидят в ней по щиколотки.       — Простите, простите, простите, — в отчаянном порыве шепчет Оля, она не жалеет о поцелуе и не просит за него прощения. Она просит прощения за то, что он закончился, за то, что они снова утонули в этой боли. Рыжова не хотела делать Люде — как странно так называть Калугину — больно. Оля вообще хотела бы, чтобы никто и никогда в мире не испытывал боли от неразделённой любви. Рыжова будто вспоминает что-то и глаза голубые на Калугину поднимает, Оля видит, в отличие от так называемых мужчин, что Людмила Прокофьевна — женщина, к тому же очень красивая. И Рыжова чувствует внутри что-то новое, не похожее на то, что теплилось в ней по отношению к Самохвалову. Оля чувствует тепло и свет, которых, кажется, у Калугиной в избытке. Калугина такая же раненая, как и сама Рыжова, только держит всё в себе и никогда не допустит никого в своё царство боли и печали.       Оля Калугину порывисто и коротко целует ещё раз, чтобы запомнить это чувство, а потом так же быстро убегает, теряя на бегу горячие слëзы и последние крупицы сердца. Оля, как кот помоечный, ласкаться готова к любому, кто руку протянет, лишь бы не ударили. Оля ещё долго думает об этом поцелуе и о горячих сухих губах Калугиной…       Тогда Людмила Прокофьевна долго сидела, уткнувшись лбом в сложенные на столе руки. И совершенно не могла найти в себе сил вернуться к документам. В голове всё перемешалось, перепуталось, покатилось неуправляемым комом. У бессердечной Калугиной нещадно болело сердце. Почему же она за всё неизменно расплачивается болью. Каждая привязанность оставляет её одну. Даже эта мимолётная, протянувшаяся от её губ до губ Оли. Конечно Калугина и не думала как-то развивать это, продолжать. Не может между ними ничего быть. Но это мгновение…       А потом вернулся Новосельцев. Потом они бросались в друг друга бумагами, громили её кабинет, превращая его в такие же руины, которые лежали внутри Калугиной. Потом она бежала за ним до самого выхода из здания. Потом он снова беспардонно целовал её в машине. И Калугина, чтобы выбросить из головы Олю, чтобы восстать из пепла, чтобы перестать платить болью, позволила руке безвольно опуститься на плечо Толи и его колючему поцелую стереть мягкие губы Рыжовой.       Новосельцев ей всё объяснял ещё несколько раз, извинялся, юлил, заикался, как он обычно это делает. Калугина поверила снова. Ей очень хотелось жить нормально. Да и как бы она не возненавидела Новосельцева в тот день, она всё же успела в него совершенно по-глупому влюбиться. И она перестала быть Калугиной. А вместе с фамилией хотела стереть прошлое. У Новосельцевых чрез девять месяцев было уже три мальчика. Но кое-что внутри от прошлой Калугиной осталось — осколок того поцелуя. Людмила Прокофьевна Новосельцева трогала его иногда, в особенно невыносимые чёрные ночи, аккуратно, чтобы не порезаться, и ощущала на губах привкус соли из-за слёз Рыжовой. Уходила курить и долго смотрела в окно, позволяя себе задуматься, как себя чувствует Оля. Они с тех пор сократили общение максимум до «здравствуйте» и папок с отчётами. А потом выходил на балкон Толя, обнимал её, и Калугина снова становилась Новосельцевой.       А Оля… Оля напускно улыбалась и всем говорила, что «живёт хорошо». Из командировки вернулся давно опостылевший муж и жизнь пошла своим чередом. Сын, кухня, работа, редкие поцелуи в щёку от мужа — он не любит нежностей. А на губах так и остался след сухих горячих губ и маленького осколка её мира. Оля всегда была хорошей девочкой, а хорошие девочки не влюбляются в своих начальниц и не плачут тихонько ночами в подушку, вспоминая два мимолётных поцелуя как единственное настоящее, что получили в жизни. Рыжова, определённо, была хорошей девочкой. До этого глупого поцелуя…