Покой в твоих глазах

      Висандер обездвижен. Кролик перед гипнотическим взглядом змеи. Шепот — то же шипение раздвоенного языка у уха.       Сэнди. Сэнди. Сэнди.       Это не его имя. Он одарил его этим клеймом, запачкал белое тьмой, сочащейся с пальцев. Выжег горящие темные бездны глаз в памяти, оставив после себя только вкус предательства, позора и вины.       Висандер ненавидит себя. За то что не смог оттолкнуть тогда, убить на месте в тот же миг, как увидел истинное лицо. Ненавидит его за то, что до сих пор преследует его во снах.       Висандер нащупывает пальцами меч, не отрывая глаз от тонких прекрасных губ, изогнувшихся в усмешке. Взмахивает им в воздухе, желая рассечь чужое веселье, окрасить бледную благородную кожу алым, стирая улыбку.       Саркеан рассыпается в пыль, оставляя после себя мутный потолок каюты. Висандер моргает, чувствуя зажатый в руке нож для яблок. В нем все ещё бурлит злость. Ослепительная ненависть, растущая в нем с каждым днем приближения корабля ко Дворцу. Он рычит, чертыхается не по-девичьи.       — Плохой сон?       Висандер резко поворачивает голову набок, так что на миг шею простреливает легкой болью, встречается взглядом с тёмными зрачками и на миг поднимает руку с ножом, видя в них призрак Саркеана.       Филипп лежит неподвижно, только растягивает свои губы в грустной улыбке. Не прикрывается, не останавливает, не молит о пощаде, будто говорит: сделай это, если тебе станет легче.       Висандер учащенно дышит, злится ещё больше, сам не понимая почему. Наверное, его раздражает эта беспричинная покорность, показательное бесстрашие, никому ненужная глупая жертвенность.       Защищайся. Дерись, ты же отродье тьмы. Наша судьба - быть врагами.       Но Филипп в ответ осторожно поднимает руку и медленно кладёт ее между их лицами — рука помощи, спасательный круг, если вдруг Висандер надумает ей воспользоваться. Кровать довольно узкая. Рука с меткой всего в паре сантиметров от его лица. Она мне не нужна. Я не приму ее от того, в ком течёт проклятая кровь. Висандер повторяет это себе каждую ночь, прогоняя собственный голос в голове. Он мог убить Филиппа. Навсегда заставить эти печально-нежные глаза закрыться, остановить кровь, бегущую по венам этих тонких кистей и длинных изящных пальцев. Каждую ночь Висандер запрещает себе думать, что истинная причина его злости — страх непоправимого.       Филипп переворачивает руку ладонью вверх, не приглашая, просто давая знать, что он здесь, рядом. Выслушает, поймёт, утешит. Висандер внимательно осматривает кожу на холеной руке, словно не изучил ее вдоль и поперёк еще три ночи назад, как вражеское оружие. Он отчего-то уверен, что эти нежные руки, не привыкшие к драке, запросто могут выбить из него весь воздух.       Висандер переводит взгляд на глаза напротив. Пальцы разжимаются против воли, выпуская нож. Он поворачивается набок, чтобы лучше следить за чужими действиями. Воин бдителен всегда. Глупое - не - его - сердце тоже.       Глаза у Филиппа на самом деле другие. Не чёрные воды предка, скорее отвар из дубовый коры, горькие, густые, темно-коричневые, разбавленные кольцами того же дуба. Висандер отсчитывает эти кольца, удивляясь, откуда их столько — чем старше дерево, тем больше колец, а Филипп ещё слишком молод — и постепенно успокаивается, ощущая тяжесть век и усталость в напряженных конечностях.       Филипп пододвигается ближе, его рука уже почти соприкасается с его носом, но Висандер не в силах больше пошевелиться. Мысли сопротивляются как-то слабо, лениво, отчего то вовсе не чувствуя угрозы. Оцепенение совсем не похоже на сон, где оковами его тела были страх и болезненная до скрежета зубов ненависть, в этот раз его убаюкивает мнимый шелест высоких деревьев своей родины в чужих чайных глазах, слабое тепло пальцев у щеки, изгиб губ, плавный, точно русло реки.       — Спокойной ночи, Висандер.       Голос Филиппа — ветер, он вдыхает его, чувствуя как погружается в сон, в котором, он знает, не будет темноты и шелеста змеиного хвоста в траве.       Только деревья, бесконечная степь и тёплая тяжесть в груди.