I Met Tane in the Bedroom

Дэмон помнил квартиру Хелен. Помнил, как с утра ломило тело, что ночью спокойно нашло опору на другом теле — более угловатом и худом, которое тоже не возражало новой роли. Сейчас от холода ломило пальцы, но Дэмон упрямо прижимал сигарету к губам, чувствуя едва заметное, горькое тепло на языке. Недостаточное. Он стоял у распахнутого окна гостевой спальни, выдыхая сигаретный дым и пялясь в сторону многоэтажек. Дэмон отошёл сюда «подышать свежим воздухом», но ни на секунду не расставался с сигаретами. Чернота ночи пульсировала фиолетовыми искрами, серебряными отблесками, словно разводами от засохшего мыла. Он ловил периферическим зрением разноцветные пятна, что проходили через дверной проём из гостиной, — где происходила основная тусовка, — и доставали до сюда, отражаясь в стекле глухого окна. Другое, то, что было настежь открыто, завывало далёким лаем собак и пахло пыльными цветами. Пальцы дрожали, и, наверное, с Дэмона уже хватит. Хватит сигарет, что унылой выкуренной горкой лежали в пепельнице; хватит алкоголя (он выпил всего один бокал, но, по ощущениям, целую канистру стопроцентного метанола — только так можно было объяснить, почему его вело и потряхивало, почему щёки так горели, а желудок — скручивало); хватит этих размывающихся, движущихся всполохов на стенах; хватит одногруппников, от которых уже становилось тошно... Но Келлерман продолжал стоять, буквально высасывая дым из несчастной сигареты, помятой под его дрожащими пальцами. Новая вечеринка, но всё та же квартира. Он словно и не уходил. Дэмон помнил пробуждение и лёд чужих замёрзших рук, что лежали поверх его лопаток, прижимая к себе. Так крепко, что напоминали бамбук, который с каждой пройденной секундой — удушающе неловкой (удушающе желанной) — прорастал всё больше. В конце концов, Дэмону тогда стало не до смущения и рефлексии: на кону стояла целостность его рёбер. Те как-нибудь потом бы пережили буйство сердца, которое грохотало в них столь отчётливо и торжественно, словно церемониальный колокол. Дэмон помнил, как ему пришлось выбраться, выдирая себя из ласкового — до посинения — кокона. Как он, словно поломанная шарнирная кукла, заставлял свои руки и ноги шевелиться, действовать сообща и хотя бы довести его до туалета. Помнил, как горела кожа лица, словно рана, облитая спиртом, и как почти что выворачивало наизнанку, но далеко не из-за алкоголя: из-за собственных мыслей, прошедшей ночи и всего того, что он вчера делал и говорил. Ему в тот вечер было хорошо. Так хорошо, как никогда прежде: Вчера он был свободен от самого себя. Алкоголь отмёл на дальний план все долгие и колючие метания: словно укол обезболивающего, он не давал сомнениям дойти до мозга. Их притупленные слабые сигналы доходили с такой задержкой, что, конечно же, Дэмон отмахивался от них, как мог, ради того момента, в котором он находился. Безрассудно и импульсивно. Стремительно, ярко... Зная, что с утра его защитный механизм, словно стрелковое оружие, ударит по нему отдачей, которую ему невозможно будет пережить безболезненно. Это знание гудело в нём от начала и до конца, как шум крови в висках. Дэмону в затылок дышала уязвимость, затолкнувшая его в туалет — пережидать открытость эмоций, пугающее и тихое отсутствие запретов... Конечно же, кое-кто не был согласен с его добровольным заточением и снова заставил покинуть свой панцирь. И чем же это обернулось? Дэмон знал, что с утра пожалеет обо всём, что сделает... Не потому ли он тогда неосознанно, скорее даже доверчиво-инстинктивно, пытался сделать как можно больше? Словно пытаясь удержать в руках солнце, которое — по его же вине — неизбежно бы выскользнуло, — расплавив ему руки. Это и произошло. Дэмон помнил, как мутило и трясло его наутро, словно от жесточайшего синдрома отмены: воспоминания жгли изнутри, изнутри же и прорывались иглами, прокалывали его снова и снова, затягивая острую леску неудавшегося сопротивления чувствам, — так метались в нём прежние убеждения, словно демоны, ошпаренные святой водой. Он знал, что так будет, ненавидел это, думал, что окрылённость мутно-невозможной, голографической взаимностью сможет облегчить и без того мятежный и беспокойный разум. Но она не облегчила. Дэмон помнил, что чувствовал себя так, словно сгорал заживо, словно в его венах кипела кровь. И в туалете, в котором он находился, словно бы поднялась температура, как в бане, — как в Аду, — размывая всё в тошнотворном бежевом мареве, в тошнотворном водовороте лавовых мыслей и чувств, прожигающих в нём сквозные дыры. Не защититься, не отринуть в отрицании, не принять, не избавиться. Стоять и сдавленно глотать слюну, унимая рвотный рефлекс и нервную дрожь конечностей. Стоять — и ничего не делать. Терпеть... Нет — выдерживать. Ему в тот вечер было хорошо, но как он мог думать, что сознание, разорвавшее сентиментальный флёр опьянения, сможет беспрепятственно пропустить такие события? Такие действия? Такие мысли? Пропустить и уложить к остальным, — залить бензин в машину, ходящую на солярке. Выпить чай с солью... с солью бария. Смешать хлорат калия с восстановителем... Съесть селёдку с молоком. Пропустить, а не отторгнуть, подобно здоровому организму, — вирус. Вирус... Дэмон понимал, что уже давно так не думал. Может, потому, что давно был заражён? Наверное, возможно... Неважно! Он знал лишь одно: то, что происходило вчера, было правильным. Да-да! Правильным! Разве то, что идёт естественнее, чем само дыхание, может быть чем-то дефектным? Нет, конечно нет. Но это внутреннее остаточное сопротивление, словно доставшееся от кого-то другого и отдающее в диафрагме, как проглоченный камень, — трансплантируемая чужая печень, чужое лёгкое, чужое сердце, — отторжение органа; этот страх рассекречивания, страх невзаимности — страх, соединяющий несоединяемое в одну большую угрозу, не дающую полностью поверить, полностью выдохнуть. Не жмуриться, не закрываться, смотреть. И не просто смотреть — найти в себе смелость увидеть, найти в себе смелость быть увиденным в ответ — более обнажённым, чем после превращения из курицы обратно в человека! Разрушить и без того с трудом склеенные аргументы! Нарушить систему защиты! Покинуть безопасную зону! Заложить бомбу самому себе, зная, о — прекрасно, чёрт возьми, зная, — что утром таймер истечёт и его размажет по стенам! Чёрт, да как же глупо всё это было, о чём он вообще думал?! Что же такое на него нашло?! И что же такое нашло на Тэнэ, если... Ох... Тэнэ. Дэмон помнил, как неожиданно замер. И как остановились все остальные мысли — вслед за ним: проскочившее в сознание чужое имя вдруг заполнило собой всё. Дэмон помнил, как дрожащим и накатывающим спазмом сжалось нутро, как только это имя, словно охлаждённый песок, снова просеялось в его голову. В борозды ран, узоры ладоней, зудящие клапаны сердца... Как он мог всё это время сходить с ума, но даже ни разу не вспомнить, из-за кого? Ох, Тэнэ. Тэнэ. Тэнэ. Он повторял про себя это имя снова и снова, и каждый такой раз оно звучало иначе, словно Дэмон произносил сотни разных имён: то оно сдавливало в тиски, то освобождало от ещё бо́льших оков; то скручивало в ужас, то расслабляло в зыбкую безмятежность. Келлерман повторял его столько раз, пока оно не отпечаталось у него на подкорке. Пока не сложилось в один белый шум — шум в четыреста семнадцать герц, после которого ни одна мысль не смогла достичь конца, стирая саму себя, распутываясь, отпуская... Пока не осталось ничего, кроме одного этого имени, повторённого так часто, что оно уже не имело никакого смысла. Не имело: оно просто было всем. Дэмон помнил, как утихла лихорадка. Как она, словно нервно измятая складка, разгладилась под четырьмя буквами, наконец повернувшимися нужной гранью, снизившей рябящий шум мыслей, интенсивность электрического света, температуру тела, комнаты... И тогда осталось только то мягкое и спокойное, что одним спасительным пластом ощущений слетело из прошлого вечера и улеглось сейчас, здесь — между ударами сердца. Тэнэ не был пьян. Он что-то чувствовал. Дэмон тоже что-то чувствовал. Они оба догадывались, что что-то чувствуют друг к другу. И мир... всё ещё оставался таким, каким был и прежде. Планеты не сорвались со своих амплитуд, метеориты не направились всем скопом на Землю, солнце не взорвалось. Оно поднялось на рассвете, как и вчера, как и неделю назад, и ничего кошмарного, ужасного и катастрофического не произошло. Тэнэ не был пьян. Тэнэ обнимал его во сне. — ...и что же будет утром? — Я надеюсь — всё. Равновесие вернулось. Сознание, опалённое собственной вчерашней смелостью, перестало трещать и рваться. Перестало. Неужели? Ведь Дэмон уже давно практически сточил себя до истощения, каждый раз пытаясь сшить себя заново, зная, что ровно на этом же моменте, ровно на этом же имени его пульс споткнётся снова, — и он снова расползётся по швам. Дэмон помнил, как ему пришло в голову, что схема с балансом вспыльчивости, где один успокаивал другого и предупреждал последствия, работала не только со вспыльчивостью, но и с другими неуправляемыми чувствами тоже. И как только эта мысль достигла каждой клеточки его нервной системы, Келлерман, словно обуреваемый ветрами воздушный змей, обрёл успокоение хотя бы в том, что своими колебаниями он не сорвётся в скрученную штормами неизвестность. Не потому ли, что наконец-то понял, что вчера вечером, и сегодня утром, и всё это чёртово время кто-то крепко держал его у земли?

***

Дэмон помнил собственное отражение — обеспокоенное и румяное, — что показалось ему тогда нереальным, чужим, но просто потому, что он впервые попытался осознать себя как того, кого могут... кто может... быть особенно дорогим другому человеку? Не то чтобы он думал, что никто не влюблялся в него или хотя бы не испытывал симпатии к его внешности, но раньше подобные чужие порывы искренности не затрагивали Дэмона. Словно отделённый стеклом, он воспринимал окружающий мир как что-то, что ему — скорее рано, чем поздно — придётся покинуть. Стекло становилось зеркальным для других, и Дэмон исчезал за ним, укрепляя злобу, как собственные кости, и держа в руках ноющее и ненавистно быстро стучащее сердце, которое в конце концов обросло коркой, что ему самому казалась неестественно тяжёлой. Слишком тяжёлой, чтобы это можно было вынести. Тогда чужие чувства перестали казаться хоть сколько-нибудь настоящими и волнующими. Они не затрагивали его даже на секунду, не задевали даже уголок души, не занимали даже крохотного миллиметра памяти. Дэмон помнил, как лопнуло это стекло под чужим напором, как оно рассыпалось к его ногам в тот вечер в квартире Хелен, а может, и ещё раньше. Может, трещины пошли ещё тогда, когда Дэмон больше не хотел уходить, даже если бы это означало его безопасность. С Тэнэ ничего не играло по привычному сценарию знакомства: Тэнэ узнал его главный секрет в первый же день. И, может, парадоксально, а может, наоборот, логично, что позже по этой причине Келлерман ощутил себя более безопасно, чем раньше. Тэнэ был посторонним человеком. Но это был Тэнэ. Тэнэ вообще был одним большим исключением из правил. И если в начале эта мысль прокладывалась в контексте ошибки, то сейчас... Тэнэ был особенным, Тэнэ всё было можно, Тэнэ никогда бы его не предал, Тэнэ слишком хороший и верный для этого, Тэнэ слишком Тэнэ для этого, Тэнэ Тэнэ Тэнэ Тэнэ Тэнэ Тэнэ Тэнэ— Это всё произошло из-за Тэнэ. Он заставил Келлермана поверить, что его ноющее и ненавистно быстро стучащее сердце может быть кому-то нужно. Нужно самому Кёнигу. Дэмон помнил, что ему было необходимо подтвердить при солнечном свете всё то, что казалось таким простым ночью, когда реальность смазалась до чужих, кажущихся чёрными, глаз — затягивающих, завораживающих (и... завороженных?); до мягкой ткани собственной кофты, которая почему-то казалась ещё мягче, будучи надетой на Тэнэ; до притягательных линий его лица; до шёпота его слов, смысл которых расслаивался, разделялся, словно круги на воде, и вот уже нельзя было верить собственной памяти... Как и рукам, хранящим фантомное чужое тепло, и телу, помнящему такт вздымающейся груди под собой — во сне... Как он только уснул с такой тяжестью на себе? Это тоже было не по-настоящему?.. Дэмон помнил, как что-то невыносимо жгло его в ту ночь. Словно в присутствии Тэнэ был спрятан и сознательно вложен тайный смысл, который вдруг начал раскрываться в совсем ином свете, как цветное оригами птицы, вдруг ставшее самой птицей: Дэмон так привык за всё время их общения держать в руках графичные плотные углы, что совсем не задумывался о том, что то, что он видел, могло быть больше, реальнее... Не упрощено до маленькой скромной фигурки из бумаги, которую Тэнэ не боялся показать только в таком виде. Что-то таилось в его тени, неразгаданное, но знакомое настолько, насколько знакомой может быть обратная сторона луны, неизменно следующая за тобой спутником. Обраставшее значимостью утро приобрело почти звенящую ценность, которая становилась тем выше, чем ближе Дэмон подходил обратно к кухне — обновлённый, растрёпанный, словно только что родившийся птенец, прорвавшийся на белый свет через защитную скорлупу яйца. Дэмон помнил, что и воздух тогда стал острее, словно в нём смешались тысячи разных запахов, каждый из которых будоражил его чувства и тело, — и тысяча разных цветов, оттенков, плещущихся отовсюду в мягких пропорциях и острых линиях бликов, словно разномастные органоиды в окрашенной клетке, увеличенной под микроскопом. Дэмон помнил, что пробыл в туалете достаточно долго. Точнее, догадывался по более насыщенному и оранжевому свету из окон. Время в моменты борьбы с собой всегда ускользало из рук, как мокрый тюль. И, наверное, не должно было быть ничего удивительного в том, что Тэнэ больше не было на диване. Что его вообще больше не было в квартире Хелен. Его, и его вещей. Осталась только кофта Келлермана, сиротливо и обособленно лежащая на диване. Тэнэ оставил даже её. Точнее сказать, Тэнэ ничего больше и не оставил.

***

Дэмон помнил, что не мог сдвинуться с места... — Ты как будто призрака увидел. ...и что Хелен довольно бодро кружила вокруг кухонного стола, наливая в стаканы воду и размешивая в каждом какой-то порошок. Солнечные лучи подсветили её светлую короткую чёлку, когда она повернулась в его сторону. На кухне веяло какими-то травами и немного моющими средствами. Со всех сторон струился свет — сверкающий, как солнце за окнами, и тёплый, как сонное дыхание. Все спали, и квартира была пропитана тишиной, как соты — мёдом. Но Дэмона эта тишина окатывала льдом, словно его накрыли ледяным ведром, к которому прилип каждый участок кожи. — Плохо себя чувствуешь? Келлерман узнал порошок в её руках по рядом стоящей баночке. «Полисорб». Его брал с собой Тэнэ. Он заботливо для всех оставил лекарство от похмелья. А Дэмону вернул его куртку. Вернул. Куртку, в которой Тэнэ ходил вчера весь вечер, обнимал Дэмона, робко держал его в своих руках, и в которой спал, не разжимая объятий. Брошенная плотная ткань казалась ещё темнее, чем была, будто мёртвая. Будто с того момента, как её сняли и, словно в спешке, оставили, прошло несколько сотен лет, и вся она пропиталась пылью и влагой и больше не хранила чужого тепла и запаха. — Дэмон? Келлерман еле-еле оторвал взгляд от дивана и воззрился на хозяйку квартиры. — Да?.. — прозвучало хрипло, тихо и слишком жалко. Словно он вот-вот заплачет. — Выпей. Ты вчера неплохо так напился. Дэмон помнил, как послушно принял стакан и с каким-то странным ожиданием проглотил белую воду. Безвкусно. Уж лучше бы она была сладкой или даже очень горькой. Безвкусный порошок и оставленная куртка. Порошок от похмелья и возвращённая куртка. Ноль сообщений в Саппане и «был(-а) в сети в 6:51», когда время близилось к одиннадцати. — Я пойду ребятам отнесу. А то я слышала, как кого-то стошнило... — неловко произнесла Хелен, сбитая с толку его молчанием, и аккуратно понесла поднос со стаканами. Ещё слишком «новенькая», чтобы не заботиться о них. А может, она просто была такой сама по себе. Слабый импульс помочь разбился о тотальную подавленность. Он просто смотрел ей вслед. — А, кстати. Хелен прямо перед поворотом в другие комнаты осторожно развернулась к нему. — Тэнэ просил передать, чтобы ты не волновался. Дэмон помнил, как резко поднял голову. Как его сердце заколотилось с новой силой. Он и не знал, что до этих слов оно замедлилось настолько, словно и вовсе пыталось остановиться и дать ему умереть. — Куда он ушёл? — вскочил тогда Келлерман, словно намереваясь прямо в ту же секунду бежать в то место, на какое укажет Хелен. Оцепенение слетело с него, как сухие листья с дерева — от одного резкого порыва ветра. Он почувствовал, словно его выдернули крюком из глубокого колодца. Пугающее полое самоощущение исчезло, как случайная тень накренённого дерева, заглянувшая не в те окна. — На работу, кажется, — Хелен вдруг захихикала, отчего стаканы на подносе слегка задребезжали. Ойкнув, она придержала его коленом. Дэмон рывком кинулся к ней: в конечности словно ливанула кровь, снова питая их теплом. — Спасибо. На самом деле я не уверена, что на работу. Я просто застала его матерящимся последними словами, ахах. — Да? А что... А ты не помнишь, что именно он говорил? Вручив ему поднос, она растерянно подтянула рукава зелёной рубашки к локтям. Ещё не слишком уверенная в том, какие взаимоотношения у них всех, она не совсем понимала, что именно Дэмон хотел услышать. Почесав бровь, Хелен неуверенно произнесла: — Что-то про кретинов, которые не могут подождать. Ну и парочка пожеланий им здоровья и благополучия... Дэмон помнил, как, задумавшись, не смог найти в её словах какие-либо намёки или тайные сообщения. В конце концов, это было не в характере Тэнэ, да и в тот момент он вряд ли думал о нём... Скорее о том, что его турнут с работы... Точно, он же вчера остался как раз по вине Келлермана... Дэмон неловко застыл с подносом в руках. Если Тэнэ и думал о нём, то явно не в лучшем контексте... Но почему он тогда так злился на своих работодателей? Может, Хелен преувеличила? — Так... Ты отнесёшь? — А? — Келлерман вспомнил о стаканах. — Да-да, спасибо, Хелен! — А... Не за что? Тебе спасибо. Дэмон помнил, как, разнося по комнатам спасительные напитки, пребывал в нервной растерянности и потому захотел чуть-чуть поднять себе настроение, не отказав себе в удовольствии поиздеваться над некоторыми буйными полуночниками. Помнил, как включал общий свет прежде, чем войти, как в каком-нибудь детском лагере; ставил воду в места, наиболее отдалённые от спальных; и злорадно желал доброго утра под гневные крики и доносящиеся ему в спину проклятья. Больше, чем жизнь, его они точно не проклянут. А отомстить за ночную азартную активность во время важных для Дэмона моментов... разве являлось чем-то плохим? Он помнил, как не мог сдержать ухмылку, возвращаясь на кухню под вежливо-недоумённый взгляд хозяйки квартиры. Но эта ухмылка не продержалась долго: вместе с Тэнэ было бы намного веселее всё это делать... Кроме того, Дэмон тут же задумался над чужими словами: «Тэнэ просил передать, чтобы ты не волновался». Не волновался о том, что ему скажут на работе, которую вчера он прогулял по вине Дэмона? Или чтобы не волновался о самочувствии Тэнэ? Тот упоминал, что быстро пьянеет, и ведь вчера он тоже пил... Да, один бокал, но, может, этого было достаточно, чтобы стало плохо? Нужно было спросить у Хелен... Грёбаный Кёниг! Нельзя было найти его и предупредить лично?! Не так и уж много было вариантов, где он мог находиться с утра! Или хотя бы написать и никого не просить что-то передавать! Пальцы, что ли, отсохли бы?! Хм... А может, он имел в виду, что Дэмон не должен волновался о том, о чём он уже успел поволноваться?.. Дэмон помнил, как эта мысль заставила его занервничать и смущённо отойти от дивана, словно от обличающей его улики. Хелен, прибирающаяся на кухне, подозрительно покосилась на свою мебель, словно ожидая там увидеть осколки или что-нибудь пролитое. Судя по её взгляду, это было бы не первой подобной находкой за это утро... Дэмон помнил, как предположил, что Тэнэ знал, что Дэмон подумает, что... Господи, нельзя ли думать проще хотя бы в своей собственной голове?! Так! Знал ли Тэнэ, что Келлерман почувствует себя... брошенным? Брошенным... Брошенным?! Боже, какая глупость! Они даже не встр... Даже не слово на букву «в»! Но почему тогда Дэмон ощутил, что его оставили с этими разбитыми ожиданиями, вонзившимися ему под кожу?.. Дэмон помнил, как слегка приподнявшееся настроение в конце концов снова пробило собой все возможные горизонтальные поверхности, пока не достигло того дна, в котором давление расплющило бы всё живое и неживое. Он окончательно превратился в один большой и запутанный комок нервов, уставший за это утро настолько, что впору было ложиться обратно и ждать следующего дня. В надежде, что Тэнэ снова будет рядом.

***

Дэмон помнил, как ушёл прежде, чем недовольные одногруппники повыползали из своих комнат. И прежде, чем какая-то очень важная мысль сформировалась в голове Хелен относительно его вопросов и поведения. Помнил, как в подвешенном состоянии добрался до дома. Словно вдруг напрочь разучившись функционировать, он еле вспомнил собственный адрес и забыл переключить тариф в такси на «комфорт», и потому не смог в дороге зарядить телефон. Тот разрядился и лишил Дэмона возможности неотрывно пялиться на полупустую страничку Тэнэ в надежде увидеть, когда тот появится онлайн. Кроме того, он чуть было не попытался расплатиться с водителем бонусной картой супермаркета, которой никогда не пользовался, и не смог ответить на вопросы семьи о том, где Тэнэ, как прошёл вечер и почему он выглядит так, будто превратился в курицу у всех на глазах и теперь должен всем по миллиону долларов за молчание. Оставив Эбэль без ответа на её шутку и немало этим испугав её, он закрылся в ремонтируемой комнате. На случай, если не заметит, что Тэнэ вернулся, чтобы случайно с ним не столкнуться... Не потому, что избегал его, конечно нет! Просто... Просто! Они должны были поговорить... как-то. Где-то... Но точно не здесь. И не сейчас... Дэмон хотел быть подготовленным, чтобы его не застали врасплох, тем более спящим! Ведь, проснувшись и увидев рядом Тэнэ, от неожиданности и волнения сердце Келлермана вполне могло бы остановиться, как у хомяка. Дэмон помнил, что Тэнэ вернулся под вечер, как раз к тому моменту, как Дэмон проснулся. За весь день он так и не появился в сети, но обида и злость на него за отсутствие какой-либо инициативы в разговоре перетекли в смутное тяжёлое беспокойство, похожее на чувство опасности от пыльной тёмной комнаты. От темноты в целом... Тэнэ никогда бы не заставил его переживать без повода, он бы что-нибудь точно написал, например, удостовериться, что Келлерман добрался до дома — это было свойственно даже просто дружескому поведению Кёнига. А тут ещё и то, что было вчера... У него не было причин молчать. Но... что, если у него не было причин и объясняться? Может, для Тэнэ это ничего не значило? Может, только для Келлермана это всё стало потрясением? Потрясением, которое не хило взбаламутило воду его разума, но, когда улеглось, свернулось чем-то сладким и горячим в груди, обнажающим до самых нервов. Что, если Тэнэ и вовсе остался безразличным к произошедшему, списал как обоюдное лёгкое помутнение? Учитывая то, как быстро он забыл свой поцелуй с Кицей... В горле скрутился ком, распирающий и тяжёлый, как случайно проглоченный кусок льда. Какая-то часть Дэмона совсем не верила в теорию такого равнодушия, но мысль о том, что что-то могло случиться у Тэнэ на работе, так же не успокаивала. Не в силах находиться в таком состоянии и дальше, но так же не в силах выйти из комнаты и встретиться с настоящим положением дел лицом к лицу, Дэмон написал Тэнэ: «Всё в порядке? Тебя ыесь день не было в сети и ты иак рано с утра ушёл. Тебя не уволили?» 20:12 Дэмон хотел было отредактировать сообщение, чтобы оно не выглядело так, как будто он весь день мониторил его в Саппане, но не успел даже спохватиться: Тэнэ прочитал почти сразу. Скачок мандражируемой крохотной радости заставил Келлермана резко перевернуться на кровати и закусить ноготь на большом пальце. Тэнэ писал достаточно долго, чтобы Дэмон снова успел себя накрутить. Уже ожидая что-нибудь в духе «Давай больше не будем общаться», он в итоге получил: «Нет, всё в порядке, не уволили. Потом расскажу, как и что было, ты умрёшь со смеху» 20:19 Тревожное ожидание прервалось, застывая в растерянном облегчении, в ожидании уже чего-то другого, что сразу внесло бы ясность во всё, что имело значение для Дэмона. Но он сам и не знал, от какого сообщения ему стало бы настолько легче. «Ахах, хорошо» 20:19 «А ты... как?» 20:20 Дэмон помнил, что долго думал над ответом. Даже если и написать правду, возникал вопрос, какую именно правду хотел услышать Тэнэ... И чего он хотел от Дэмона. И хотел ли вообще... Этот разговор не должен был начаться в переписке, Келлерману необходимо было видеть лицо Тэнэ, слышать его интонации, чтобы хоть что-то понять. Контрастно-обычные и одинаковые буквы несли в себе лишь отголосок настоящих намерений и настоящих чувств, словно коряво переведённый язык тела на язык пустых неосязаемых символов. Дэмон не считал Тэнэ неэмоциональным, но даже если ему самому разговор в мессенджере связывал пальцы, держа эмоции в плотном жгуте, то про Тэнэ и говорить нечего. Чувствовал ли Кёниг то же самое? Что как будто каждая буква имела значение? Словно каждая фраза могла восприняться с дополнительным блеклым смыслом, вылезающим поверх основного, как плесень, лишь бы покрыть недостаточность информации в поведении другого? Чувствовал ли он, что скучает по тому, как они сидели на диване на кухне Хелен, полулёжа, в тусклом оранжевом свете, словно запертые в смоле, застывшей только снаружи, но мягкой вокруг них? Как мучительно робко преодолели черту смущения и какой-то свой собственный, личностный барьер? Лишь бы хотя бы чуть-чуть быть ближе: на сантиметр, на фразу, на взгляд... На ещё одно прикосновение. «В смвсле?» 20:21 «Ну...» 20:21 Это неуверенное и многозначительное «Ну...» заставило лицо Дэмона покраснеть на пару оттенков ближе к вечернему закату, настолько это «Ну...» отражало... да вообще всё сейчас оно отражало. И успокаивало. Хорошо, что Дэмон уточнил. Хорошо, что Тэнэ написал это честное «Ну...». Хорошо, что он не вёл себя так, словно ничего не произошло! Это не то облегчение, которого он ждал, — спокойного и завершающего. Но то, которое почему-то затянуло узлом его энергию, отдаляя от кожи и мышц куда-то вглубь. Как слабая электрическая цепь, едва заметно зудящая в пальцах и готовая либо ещё больше ослабнуть, либо перетечь в... Келлерман неловко свёл ноги. Он помнил, как они оба пытались что-то написать, но видя, как собеседник печатает, резко переставали печатать сами и ждали, и в такой глупой и смешной неловкости они провели около пяти минут. Одно только это заставило Дэмона смущённо и широко заулыбаться. И он не придумал ничего лучше, чем прервать этот цикл из «Печатает...» и «Печатает...» ещё одной: «Ну...» 20:25 И мгновенно прилетело в ответ: «Вот и поговорили» 20:25 Дэмон захихикал, плотнее укутываясь в одеяло и прижимаясь щекой к подушке. Он бы снова хотел так же прижаться к Тэнэ... Как только Келлерман представил это, малиновый отголосок счастья и сладкой, тёплой неги вспыхнули в груди, словно он перекатывал на языке шипучий карамельный леденец. Секундно провалившись в безмятежное воображение, он, ничего не подозревая от самого себя, представил, как ощущалось бы в этот раз присутствие Тэнэ. Как теперь отзывался бы его запах; как слышался бы его тихий хриплый голос, шепчущий ему что-то, чтобы никто другой не услышал; тепло его тела, нагретого от тепла самого Дэмона; его бледные руки на... Келлерман вздрогнул и закусил губу, сведя ноги ещё туже. Блеклая догадка странных ощущений ускользнула, как крохотная рыбка, которую не поймаешь руками, даже если сильно захочешь, но она плавала в поле зрения так настойчиво, что невозможно было отмахнуться. Дэмон нервно сглотнул. «Тоглв в жизни?» 20:26 «В жизни» 20:26 «Ну ты хоть спойлерни, ахах» 20:26 Дэмон помнил, что ощущал себя самозванцем: он словно притворялся самим собой, относясь с особой, параноидальной осторожностью к каждому написанному слову, словно оно могло выдать какой-то его стыдный секрет. После небольшой паузы Тэнэ нашёлся с ответом: «"Ну..."» 20:26 «КЁНИГ» 20:26 «В жизни, Дэмон. Я боюсь сейчас сказать что-то не то или не так» 20:27 «И всё испортить» 20:27 «В ближайшие дни мне нужно будет взять больше смен» 20:27 «Но потом мы поговорим, обещаю» 20:27 «Поняд...» 20:27 «Лия получит права скоро. Скопее всего мы все снова соберёмся у Хелен отпрааздновать. Там поговорим?» 20:27 «Давай. Только не на кухне, если не хотим зрителей» 20:27 «Тогда на уоице? Или вообще закроемся в гостевой спальне? Ахах» 20:28 Дэмон помнил, как расширились его глаза оттого, насколько двусмысленный подтекст он случайно вложил в этот невинный вопрос. Он мгновенно пожалел о том, что написал, тут же вышел из диалога с Тэнэ и заблокировал телефон, с силой бахнув им по подушке. Спальня. Он сказал ему про спальню. Что они там закроются. «Господи-ну-какой-же-я-идиот-ну-какой-же-я-идиот-ну-какой-же-я-кретин» — всё, что билось сейчас в его мыслях, как резиновый попрыгунчик, отскакивающий от стен его черепной коробки. Лицо и шея Дэмона раскалились стыдом, и всё тело покрылось каким-то липким, дрожащим предчувствием. Господи, да они сто раз были в спальне! С закрытой дверью! И ничего! Чем его комната не спальня?! Они даже на одной кровати уснули один раз! Почему же сейчас это ощущается так... так? «Даввй второе» 20:28 Тэнэ и опечатки в словах?.. Странно... Странно?! Закрыться в спальне — вот, что странно! Почему не туалет? Почему не просто какая-нибудь комната? Почему Тэнэ согласился?! Дэмон спокойно мог представить их в его комнате, или на кухне Хелен, но в какой-то другой спальне... закрытыми... Да что за дурацкие слова?! Они вызывали какие-то не те эмоции и уж совсем не те ощущения. Фантазии о том, что бы они делали в этой спальне, с готовностью повылазили из глубин сознания, как одуванчики по весне, заполнившие собой каждый свободный участок в его мыслях. Но то были радиоактивные одуванчики, и как бы Дэмон ни пытался срывать их — первой и резкой реакцией, почти рефлексом, устаревшим и ослабевшим, — они, как чудовище морской гидры, вылезали снова, с ещё бо́льшим количеством провокационных ядерно-жёлтых головок. Эти фантазии по первому же сигналу с готовностью поднялись из далёких зовущих глубин и мгновенно эволюционировали. Смутные образы скрутились со смутными желаниями, окутывающий дым постепенно рассеивался, всё более чётко проявляя то, чего он так сильно... Дэмон завыл в подушку, прекрасно осознавая, куда сейчас приливала кровь. Он мысленно давился восклицаниями, междометиями и матом, и если бы это ещё помогало ему отгородиться, выставить взывающие к логике заслоны... Вероятность невзаимности из-за недопонимания больше не сдерживала его. И, возможно, несильно-то она и раньше сдерживала, если ему хватило один раз пообниматься на диванчике, чтобы мозг дал зелёный свет для... этих самых мыслей! «Дэмон?» 20:31 «Сорри на важеое сообщение отвечлл» 20:31 «Ну крч окей, тогда на втором этаже в гостевой спальне» 20:31 «Окей»?! Это было не окей, это было... «Хорошо» 20:31 Да какое «хорошо», Тэнэ, тут полноценное «заебись», не стесняйся выражений! Наверное, ты всю жизнь мечтал об этом. «Удачных смен. Только ради бога не перетруждаыся а то к дому Хелен будешь не идти а ползти ахахах» 20:32 Обхохочешься... Дэмон ему вообще кто, чтобы такое говорить... Воображение тут же подкинуло ему образ, где он в цветочном фартучке сидит за кухонным столом и ждёт Тэнэ, вздыхая и тяжко смотря на часы. А Тэнэ потом приходит с работы уставший, почему-то в смокинге, которого у него точно нет, и с чемоданчиком, когда Дэмон расспрашивает его о прошедшем дне, ставя перед ним уже вторую кастрюлю супа... И вот они уже в спальне и... И почему опять спальня?! О, и что же они там делают! Едят третью кастрюлю супа? Играют в домино?! «Спасибо. Не буду. Не ради бога, конечно» 20:32 «А ради кого ахах» 20:32 Нет, он пожалеет об этом, он пожалеет об этом, не нужно было это спрашивать, нет... «Демоны мне нравятся больше» 20:32 И тут же прилетело: «Спокойной ночи» 20:32 После чего Тэнэ резко вышел из сети. Он. Так. И. Знал. Отправив какой-то желающий спокойной ночи стикер, Дэмон откинул телефон так, что тот перекувыркнулся и чуть не упал на пол. Келлерман сам чуть было не начал крутить в воздухе сальто до тех пор, пока не потерял бы сознание. Хотя бы потому, что сальто он делать не умел, как бы ни пытался научиться в детстве... Но неважно! Дэмон был готов взмыть в небо ласточкой и перелететь планету с такой скоростью, что из космоса Земля походила бы на Сатурн, только с одним кольцом, к тому же орущим, только чтобы куда-то деть энергию, заполнившую сейчас каждую клетку его тела. Ту энергию, которая могла развеяться только одним известным ему способом, который он не практиковал и практиковать не будет! В соседней комнате что-то подозрительно упало, и Дэмон, визжащий в подушку как полный придурок, прислушался к звукам, но, не услышав больше ничего странного, продолжил изливать свои чувства. Временное спасение. Настоящее спасение ехидно хихикало и подмигивало, распахивая дверь в гостевую спальню в квартире Хелен. В квартире Хелен! Господи, ей стоило бы не пускать их обоих на порог своего дома... Хотя бы Дэмона.

***

Она пустила его на порог своего дома, и Дэмон, стоя у окна гостевой спальни и снова закуривая, проклинал сраную удачу. Удачу, которой у него никогда не было, но которая благоволила ему сегодня и позволила беспрепятственно добраться до вечеринки. Ни один аллерген не попался ему по дороге, включая чёрных кошек, которые ему бы могли её перебежать. Зеркала не бились, часы не останавливались, вороны не каркали, с днём рождения заранее никто не поздравлял (обидно), кофе на одежду не проливалось, семье помощь была не нужна, домашка была сделана вся. Хелен мысленный мессенджер явно не просматривала, иначе увидела бы его призывы оставить их обоих на улице или ни при каких обстоятельствах не оставлять в одной комнате. Особенно если эта комната начиналась на букву «с» и в ней можно было совершить действие на букву «з», чтобы событие «Х» могло произойти без случайно заглянувших зрителей... Событие «Х» это разговор, и ничего более! И нет, Дэмон не сдавал назад, наоборот, желал здесь находиться. Он не то чтобы пытался избежать неизбежного — что-то всё равно тянуло его назад, каким-то неразгаданным порывом, заключённым в чугунную цепь. Она держала его за горло и отяжеляла каждый вдох, каждый шаг, который он совершил, чтобы сюда прийти. Может быть, ему было просто страшно дожидаться неизвестно чего и расставаться с тем, что было тысячу и один раз изучено, перекручено в пальцах и припечатано одним понятным словом — «друг», «враг», «какой-то побитый придурок с задней парты» (тут больше, чем одно слово, но насколько же это определение облегчало жизнь!). А может, было что-то ещё, до чего Дэмон не мог добраться, сколько бы ни ковырял себя. Но это и не было нужно: оно и так скоро потеряет смысл и выцветет, как старая бумага, оставленная под солнцем. Дэмон вспоминал всё то, что в итоге снова привело его сюда. Воспоминания подобрались почти впритык к настоящему моменту, как волны, облизывающие берег шуршащей пеной, уже касаясь ею ног. Мысли о Тэнэ всколыхнулись с новой силой, как огонь в сухом лесу, раздуваемый порывом ветра. И всё то время, что Дэмон стоял здесь, невидящим взглядом ковыряя ледяной воздух, он судорожно размышлял, что ему делать. Чужие голоса и живой, отвлекающий шум не раздражали: скорее, подталкивали, вызывали панику ожидания, заставляя его скандировать внутри себя «Сейчас, сейчас, сейчас, сейчас... Сейчас я всё решу!». Что он собирался решать, Дэмон так и не понял. Как и не понял, что они собирались обсуждать, и что в этом разговоре он сам мог бы сказать. С самого утра он еле ворочал языком и на приветствия одногруппников отвечал невпопад, словно и вовсе разучившись говорить. Оно и понятно: Келлерман превратился в одну сплошную отложенную радость, похожую на огромную золотистую собаку, до одури счастливую, тёплую... и тридцатикилограммовую, лежащую на груди и сдавливающую горло. Вроде и страшно, а вроде и приятно. Поэтому Дэмон переминался с ноги на ногу в нервозной, скорее даже мандражной, нерешительности, и без перерыва вдыхал никотин. Словно примороженный к подоконнику, он глядел то наверх, в ночное небо, укрытое серыми облаками, то вниз, на парадные огороженного спального района, — словно самоубийца, перед самым прыжком вдруг задумавшийся, куда он попадёт после того, как перемахнёт через оконную раму. Пробьёт ли собой землю и отправится прямиком в жар ада? Или же... — Это пятая. — Хриплый голос раздался совсем близко от уха Дэмона. Мурашки вздыбились до самых ног, пока чужие пальцы обожгли холодом: выхватили сигарету прямо из его рта, едва коснувшись губ. Чёрт. Чёрт. Чёрт. Дэмон возмущённо замычал, скрывая за этим вибрацию, охватившую его горло после прикосновения, что фантомно осталось на лице, словно свежий порез. Неоформленное желание вспыхнуло в его мозгу расплывчатым пятном, которое наслоилось на реальность мерцающим, гудящим фильтром. Одно случайное прикосновение, и всё в Дэмоне уже готовилось замкнуться и сыпать искрами. Он так сильно всматривался в чужой образ, что почти омывал взглядом фигуру Тэнэ перед собой, смотря на черты его лица так, как никогда до этого не смотрел: словно пытаясь отпечатать картинку реальности на сетчатке глаза, не отворачиваться, не моргать, а если и моргать, то так, чтобы в миллисекунду темноты из неясных очертаний кругов и вспышек увидеть Тэнэ. И видеть его снова. И желательно не только видеть, но и... Дэмон сглотнул, пытаясь сдержать лежащую на груди иллюзорную собаку, что от счастья не могла даже скулить и пыталась броситься на Тэнэ радостной гирей. Он так по нему скучал. Он так по нему скучал! Пятая, да?.. Он и не заметил. Только вот... Откуда Тэнэ знал, что это была пятая? Неужели он всё это время... Прислонившись виском к стеклу, Кёниг закурил украденную сигарету, но так странно, что Келлерман, и без того ошпаренный его присутствием, растерянно замер и нахмурился. Перед глазами, словно две картинки из игры «Найди отличия», встали недавние воспоминания. Обычно Тэнэ курил с нейтральным, иногда расслабленным выражением лица, держа пальцы на середине сигареты или ещё дальше. Вдыхал редко, но глубоко, сразу же отстраняя на достаточное расстояние от лица и одежды. Эти привычки он перенял от Дэмона, который не хотел, чтобы родители что-либо заподозрили. Сейчас отличия были почти незаметны. Если бы Келлерман сразу не увидел бы это, то даже и не обратил бы внимания... Огонёк сигареты горел ярко и по-родному близко, но Дэмон пристально смотрел только на чужие пальцы, так непривычно лежащие на фильтре, прямо на самом его начале, — вплотную к губам. То, с каким нежным и невероятно мягким выражением лица Кёниг делал затяжку, спутывало, скручивало жаром, вызывало вопросы, но завораживало, очаровывало своей естественностью, непроницаемым воском лица, по которому проносились кругляшки подсветки. Дэмон не мог оторваться: он хотел знать, о чём в этот момент думал Тэнэ, что происходило в его голове, и почему он выглядел таким расслабленным, таким умиротворённым, словно всё хорошее сбылось и всё плохое навсегда забылось, словно на другом конце сигареты — в крохотном оранжевом огоньке — он держал самое сокровенное, что у него было, тлеющее и медленно приближающееся к его губам. Спустя всего мгновение, Тэнэ с абсолютно невозмутимым лицом затушил сигарету одним мазком по керамической пепельнице. И не выдохнул дым. Дэмон застыл, несколько раз моргнув в слабом недоумении. Но, сложив всё воедино и заново прокрутив в голове, как трепетно и плотно Тэнэ прижимал пальцы к своему рту... Дэмон начал понимать. Осознание произошедшего медленно потекло по рекам его вен, пока, набирая скорость, не ухнуло вниз живота раскалённым толчком, после чего уже ударило в голову, раскалываясь и наконец вспыхивая искрами. Искрами, от которых Дэмон на секунду ослеп. Тэнэ не сделал затяжки. Тэнэ не просто прислонил к губам сигарету (она тут вообще была ни при чём!). Тэнэ поцеловал подушечки пальцев, которыми минуту назад случайно коснулся губ Дэмона. Кровь хлынула к лицу настолько интенсивным и резким потоком, что Дэмон всем сердцем понадеялся, что в темноте этого не было видно. И всем сердцем возблагодарил свою помешанность на Тэнэ (ох, неужели он признал это сейчас?) и тот факт, что не видел его достаточное количество дней, чтобы тактильно оголодать и не отпустить случайное прикосновение так быстро... Сколько таких моментов было раньше?! Сколько Дэмон не смог заметить, потому что не хотел или не был готов?! — Н-не понравилось? — выдавил он, пытаясь хоть как-то оправдать происходящее. Келлерман так крепко держался за подоконник, словно боялся, что от избытка эмоций не удержится на ногах, и без того ослабевших. Кёниг мельком глянул в сторону открытой двери, откуда, словно из прямоугольного прожектора, лился синеватый свет и разноцветные лучи диско-шара. — Понравилось. И поднял прямой взгляд на Келлермана, полуприкрытый, вязкий, почти вызывающий. Дэмон сглотнул уже в который раз, пытаясь успокоиться, не воспринимать всё так остро, и... — П-понятно. Здорово... К-круто. — Почему ты стоишь здесь? Дэмон проморгался и произнёс: — Ну... Мы же... Договорились. — А, да. Точно, — Тэнэ усмехнулся, сверкнув чернотой глаз, устремлённых на Дэмона как на... Келлерман боялся приводить сравнения. — Я и забыл, что ты предложил закрыться в спальне, — протянул он деланно спокойно и бесстрастно, словно подражая самому себе, пока изнутри светилось какое-то тайное удовольствие от происходящего. Как же он ждал этого момента, ублюдок! Чтоб его! Келлерман мысленно взвыл от злости, смущения и чего-то ещё, что... Почему он вообще не сделал вид, будто этого не было?! Обычно Тэнэ не... Запрещённые слова! На буквы, которые Дэмон уже не мог воспринимать иначе! — Т-ты нарываешься, да?! — зашипел он, краснея всем лицом и шеей. — Нет, просто мне захотелось сказать это вслух, — произнёс Тэнэ и коротко ухмыльнулся, а после его лицо приняло действительно спокойное выражение, но с непонятным оттенком, которому Дэмон не мог дать определения. Опустив голову, Кёниг поправил свою кофту каким-то смазанным, странным движением, и в Дэмона вдруг стрельнуло осознание. — Ты пьян? Всё так же не поднимая головы, тот проговорил: — Я решил проверить кое-что. То, каким тоном он это сказал, заставило Дэмона сглотнуть снова и бросить опасливый взгляд в сторону двери. Никому не было до них дела. Но Тэнэ действительно был пьян, и его аура почти поглощала, приковывала... Такой Тэнэ ничем как будто бы не отличался от обычного себя, но в то же время все его привычные черты исказились, следуя какой-то одной подоплёке. — Всегда ли происходит что-то новое... ммм, приятно новое, если хотя бы один из нас пьян. — Приятно новое? — севшим голосом повторил Дэмон, словно какое-то неприличное слово. — Например?.. Тэнэ поднял на него глаза, и в них ещё гуще скручивалось что-то топкое, и зазывающее, обманчиво мягкое. Они обводили его лицо и шею, и от накалённого удовольствия, что вызывал этот тяжёлый взгляд, лопались защитные троссы, рвались ограничительные ленты: у Дэмона сводило низ живота. Пьяный Тэнэ казался таким свободным и привлекательным, честным до сводящего горло смущения. — Например... — тихо выдохнул Кёниг и подошёл ближе, от чего горячие мурашки окатили тело Келлермана второй волной, а в горле снова пересохло. Он слегка отступил назад, почти готовый не то слишком громко вздохнуть, не то всхлипнуть от того, насколько сильно отзывалось его тело на присутствие Тэнэ. — То, что было в прошлый раз. — А что... было в прошлый раз? — спросил Дэмон, не в силах смотреть Тэнэ в глаза. Он смотрел в сторону гостиной, где мелькали чужие силуэты, вился аромат мёда и алкоголя. Тэнэ был относительно близко, но недостаточно близко... И Дэмон с затаённым ликованием осознавал, что специально задаёт такие вопросы. Хотелось закрыть дверь. Хотелось прикоснуться. — То, чего я так хотел. Келлерман резко поднял взгляд, призывая себя к спокойствию, к адекватности, но Тэнэ смотрел таким взглядом, будто горел от невыносимой жажды, а Дэмон был для него горным источником. Будто его магнитило настолько сильно, что просто оставаться на месте казалось для него тренировкой воли человека, пытающегося бросить курить и не сорваться, случайно вдохнув необычайно терпкий сигаретный дым. От такой откровенности у Дэмона окончательно поплыло перед глазами. Тэнэ не слушался разума. Тэнэ был ведом одним только языком тела Дэмона, который красноречиво давал однозначные сигналы. Тэнэ не сдерживал сейчас ничего и его тоже ничего сдерживало, и один только Дэмон контролировал обоих. Дэмон заторможенно глянул в сторону распахнутой двери. — Ч-чего ты хочешь... с-сейчас? Что он творит, что он творит, что он делает?.. Кёниг задумчиво промычал и плавно оказался ещё ближе, скользнув рукой по запястью Келлермана. Знакомое, до одури знакомое холодное тепло снова оказалось на коже Дэмона, и он едва не качнулся вперёд, чтобы вцепиться в ответ. Он всё это время слегка отступал, пока Тэнэ наоборот снова оказывался рядом, и позади осталась только стена... — Тебе перечислить? — прошептал Кёниг, ведя по его руке дальше, ненавязчиво оглаживая косточку запястья, задевая волоски на предплечье, слегка проводя ногтями по коже... Несмотря на прохладный вечерний воздух из окна, температура вокруг словно бы резко вскочила, искривляя волнами жара то оставшееся пространство между ними. Ощущать Тэнэ так близко было нестерпимо хорошо, и хотелось ещё ближе, ещё больше... — Тэнэ... — слабо протянул Келлерман, не в силах ни ответить на прикосновение, ни оттолкнуть. Наконец, он вымученно и побеждённо выдохнул. — Дверь...

***

С щелчком замка схлынуло всё то, что сдерживало и ограничивало, и влечение зашумело в теле, как электрический ток. — Дэмон... — Да? У Тэнэ взгляд неудержимый и чёрный-чёрный. Его рука снова ползла к плечу, собирая все мурашки, и Дэмон дрожаще выдохнул через нос. — Дэмон. — Что такое?.. — Ммм, ничего. Мне просто нравится произносить твоё имя, — проговорил он, наклоняясь опасно близко к уху и шее. — Т-Тэнэ! Кёниг остановился, сосредотачивая на нём полыхающие глаза. Он смотрел с таким голодом, будто хотел впечатать в себя Дэмона целиком, впечатать в своё тело и даже не остановиться на этом. Смотрел с каким-то всепоглощающим желанием, которое чернилось в его зрачках и едва не выплёскивалось наружу. Келлерман не мог ничего с собой поделать, отчётливо ощутив, как горячо стало в паху, как слегка задрожали конечности от смущения и возбуждения, которое охватило всё его тело — собираясь чувствительностью по коже шеи, рук, затылка, бёдер... Пока он пытался нормально вдохнуть и вытолкнуть мысли, Тэнэ, не получивший никаких указаний, прижался к нему и плавно запустил руку под футболку Дэмона, оглаживая торс. Келлерман вцепился в его плечо и выдохнул сквозь зубы: — С-стой... Кёниг послушно остановился, хоть и медленно, выглядя так, словно сейчас умрёт, если не продолжит. Словно прося убить его, если нельзя продолжить. Дэмон не мог перестать думать, и эти секунды активного бесполезного размышления будто причиняли Тэнэ физическую боль, настолько сложным и словно обожённым стало выражение его лица. Тот наклонился ближе к лицу Дэмона, но больше ничего не делал, всем своим видом — даже, возможно, не отдавая себе в этом отчёта — выражая терпение и смиренность, почти покорность. Дэмон слабым откликом повернулся в ответ, беспомощно смотря то на губы Тэнэ, то в глаза. — Тэнэ... — Можно? И дело было вовсе не в мыслях, не в неуверенности, потому что Дэмон хотел Тэнэ, он невыносимо желал его прикосновений, но остаточный страх претворять это в реальность, страх близости остался, такой... подростковый. Хоть и у Дэмона уже был опыт, который он вообще не хотел сейчас вспоминать... Тэнэ нежно огладил его щёку, дыша часто-часто. В его глазах плескалась любовь. Мельком заметив это и безошибочно определив, словно по буквам прочитав в чужом облике, словно Дэмон сотни и тысячи раз уже это видел, он на миг задержал дыхание, весь вытянулся и выпрямился. И, снова полуопустив веки, взглянул на Тэнэ так, как всегда боялся смотреть, боялся не скрыть — от самого себя, от Тэнэ, ото всех. Смотрел, сам не зная, как конкретно он смотрит, но зная, что Тэнэ видит. Кёниг замер, в его лице произошло какое-то микро-изменение, словно по нему прошла мерцающая волна, уходящая вглубь зрачков сверкающим следом, как от падающей звезды, которая вдруг сама опустилась ему на ладони. В голубой полутьме всё было спутано и ново. Но Тэнэ безошибочно нашёл его губы. Судорожно выдохнув в поцелуй, Дэмон, словно по наитию или выученному сценарию, одной рукой прижал к себе Тэнэ за плечи, а другую руку уложил на затылок, с лихорадочным удовольствием оглаживая его волосы, утыкаясь спиной в стену. Сбросил всю зажатость, как слой застывшего цемента с кожи; ожил, раскрылся, весь как-то распахнулся, словно заново расцветший и выпрямившийся лютик — в обратной съёмке. Кёниг слегка простонал, и, замыленным взглядом очертив его лицо, обнял поперёк рёбер так крепко, что Дэмон издал слегка задушенный звук, впрочем, не сопротивляясь, а лишь охотнее целуя Тэнэ. Жгучее нечто в животе, утихнув на одно уязвимое мгновение, начало воспламеняться с прежней силой, и, как горячий воск, стекать, стекаться вниз, пока кровь окончательно не вскипела огненной необузданной рекой. Её приливы и отливы, бешеное течение раскачивали Дэмона, и амплитуда этих качаний всё нарастала. Он чувствовал, как внутри всё накалилось до воспалённо-розового состояния металла, когда металл больше не скрывает, не удерживает, не защищает... Он плавится. — Тэнэ... — высоко, на выдохе. Тэнэ ещё сильнее прижал Дэмона к стене, и ещё плотнее прижался сам. Так, что волосы Дэмона слегка приподнялись у корней от движения его головы вниз, словно распластанные не по стене, а по подушке постели... Тэнэ оставлял на его теле горячие касания и глубоко целовал, выбивая постанывающие вздохи, которые Келлерман через десяток другой уже перестал сдерживать, — только громкость. Он отвечал и даже перехватывал инициативу, чувствуя себя таким счастливым от того, как сильно Кёниг обнимал его, как прижимался, как выглядело его лицо, отображающее такую страсть и желание, что Келлерман боялся представить, как же выглядит его собственное. Он лишь ловил себя на том, как неудержимо выгибает брови, чувствуя удовольствие каждой клеточкой тела, а особенно там, где они соприкасались голой кожей, открытыми участками тела, нагревающимися от тепла друг друга. Перенимая его как чужую кровь, смешанную в один опасный состав и циркулирующую в них красно-синим потоком. Тэнэ не останавливался даже на секунду: словно дорвавшись, он осыпал лицо Дэмона поцелуями, обводил пальцем линии шеи, проводил по ним языком — заставляя ноги Келлермана дрожать, — обнимал руками его руки, и плечи, и торс, забираясь под футболку, оглаживая соски и ключицы, проходясь горячим языком, а после — ледяными подушечками пальцев, зарываясь в волосы, проводя ладонями по поджимающемуся животу, и снова целуя, сплетаясь языком, обхватывая губы, прижимаясь своим лицом к лицу Дэмона, чтобы провести носом по линии скул и поцеловать за ухом. Келлерман дышал громко и обрывисто, реагируя на каждое проявление любви-страсти-желания новым вздохом, новым оттенком удовольствия, что судорожно исходил из голосовых связок и приподнимал кадык сухим глотком воздуха. Он прижимал к себе Кёнига за спину и позволял делать всё, что тому хотелось, чувствуя себя таким любимым, как никогда раньше. В штанах уже было совсем мокро, и, скользнув взглядом за плечо Тэнэ, Дэмон толкнул его в сторону кровати. Тот даже не обратил внимание и заметил изменения только тогда, когда матрас врезался ему под колени и не позволил удержать равновесие. Келлерман не дал времени сориентироваться: опрокинул Кёнига полностью и сел сверху, издав долгий стон от того, что наконец-то смог всем весом вжаться в чужие бёдра. Тэнэ в ту же секунду обхватил его за поясницу двумя руками и надавил на себя сильнее, слегка качнув его податливым телом, заставляя застонать их обоих, жалко и нуждающе. — Ч-чёрт, чёрт... Дэмон хотел бы вечно оставаться в такой позе и чувствовать на боках крепкую хватку Тэнэ, сползающую до бёдер. Желая сделать то же самое с ним, просто чтобы ощутить его в своих руках, огладить пальцами косточки таза. Мокрые от пота и дрожащие от возбуждения, они избавились от верхней одежды не глядя, едва находя в себе силы отползти друг от друг хотя бы на пару секунд. Из-за того, что темнота позволяла видеть ровно столько, сколько было нужно, Дэмон перескочил секунды стыда, быстро снимая нижнее бельё, но Тэнэ просто не дал прочувствовать неловкость ещё больше: тут же опрокинул его на спину и, обхватив под шеей, слегка приподнял к себе, чтобы нетерпеливо и жадно поцеловать под челюстью. Прикосновения к шее заставили промычать что-то несуразное. Ноги свело сладкой судорогой. Это было так хорошо, так хорошо, что Дэмон жмурился до звёзд и пятен перед глазами, двигающихся под веками даже ярче, чем диско-шар, больше не попадающий в эту комнату. Он отрывисто и высоко постанывал, дрожащими пальцами сжимая волосы Тэнэ и тут же смягчая касание, плавясь и испытывая то самое удовольствие, которому он так боялся отдаться, воспринимая скорее как свою слабость. Когда они соприкоснулись членами, Келлерман практически успел издать по-настоящему громкий звук, но Кёниг резко впечатался в него поцелуем, болезненным и грубым, однако, пережидая острую вспышку удовольствия, ни тот, ни другой не заметили этого. Келлерман обхватил его ногами, скрещивая их за поясницей Кёнига, чувствуя какое-то особенное возбуждение от осознания, что они находились настолько близко, желая быть одновременно и на своём месте, и на месте Тэнэ. Тот откинул со лба влажную чёлку и сделал первое движение, резко закусывая губу и утыкаясь в плечо Дэмона, продолжая резкими размашистыми толчками. — Т-Тэнэ... Пожалуйста, п-пожалуйста... — от новых ощущений Дэмон всхлипывал и едва успевал прикрывать рот ладонью, другой оставляя мокрые следы от пальцев на спине Тэнэ. Его всё подбрасывало вверх, выгибало, позволяя Кёнигу просунуть руку под его поясницу и усилить ощущения. Спустя несколько долгих секунд, в течение которых Келлерман упивался чужой хваткой на пояснице и движениями тел, он перевернул их обоих, вжал Кёнига в постель и задвигался с новой, ещё не расстраченной силой, держа его как и хотел до этого — за бока, крепко и настойчиво. Кёниг срывался на стоны даже хлеще него самого, и выгибаясь ещё больше, почти до хруста. Между ними было скользко и влажно, а ещё очень горячо, и в какой-то момент стало неудобно. Кто из них потянулся к другому — невозможно выяснить: словно поддавшись интуитивному общему желанию, они обхватили члены друг друга и соединились в ещё одном болезненном поцелуе, чтобы не вырвалось ни звука, чтобы чувствовать только сладкую дрожь и чужой язык, горящие истерзанные губы и тела, покрытые испариной и слюной. После один из них снова оказывался сверху, а другой вжимал в себя всеми конечностями, выгибался навстречу, чтобы почувствовать максимальную площадь чужой открытой кожи, вспотевшей и горячей. Они шептали имена друг друга, не в силах сказать что-либо ещё, словно их имена стали неизбежными, логичными спутниками того удовольствия, что они испытывали, от которого захлёбывались и теряли несколько букв, звуков, замирали и цедили сквозь зубы, — заново, стоном или ругательством, когда оргазм наконец настиг ошеломляющей вспышкой, от которой помутилось в голове почти до полного отключения. Они отлипли друг от друга только тогда, когда их члены свело болезненной чувствительностью, не позволяющей даже соединить ноги вместе. Мокрые, ослеплённые, они наугад искали губы друг друга, чтобы отдать всё то, что осталось, что не сошло с именем, слетевшим с языка, что не удалось передать переплетённым ладоням, вжимающим одна другую, что удержалось в груди, когда от переполнявших чувств они обнимали друг друга сильнее, чем нужно, доставляя удовольствие другому старательнее, словно одни только горячие поцелуи и не менее горячий язык, скользящий по шее и ласково обводящий челюсть и кадык, не довели бы до крайней точки. Они, не переговариваясь, стянули простыню и кинули заместо неё какой-то плед, что нашли в шкафу. Вымотанный всем сегодняшним днём, Дэмон провалился в сон сразу же, как только накрылся своим одеялом. Тело впервые ощущалось так легко, так расслабленно, особенно вся нижняя часть, словно вместо костей в его ногах теперь был пух. Словно Дэмон лишился части своего веса, а то и всего веса вообще. Он будто лежал на облаке и сам состоял из этого облака, настолько невесомым он себя чувствовал, как если бы всё накопленное за жизнь напряжение наконец покинуло его. Наверное, так оно и было. Келлерман иногда просыпался среди ночи, всё ещё не чувствуя себя в реальности, не пробуждаясь до конца, но ощущая, как Тэнэ нежно целовал его лицо, или гладил по голове, или притягивал к себе. Дэмон воспринимал эти ощущения как один непрерывный момент, едва замечаемый, едва откладывающийся в памяти, как серебрящаяся алая нить, натянутая настолько, что невозможно было увидеть, но возможно ощутить. У Келлермана не было сил отвечать на прикосновения, — да и Кёниг не ждал этого, — однако у него нашлись силы, чтобы вымолвить то, что с недавних пор прилепилось к его сердцу, как марлевая повязка, вымоченная в заживляющей мази:

«Тэнэ...»

То тихое, почти беззвучное, что и донеслось больше из сердца, чем из голосовых связок; то, что произнести всегда было легче, чем поднять перо, и одновременно тяжелее, чем вынести собственные мысли.

***

Утро встретило Дэмона знакомой бамбуковой хваткой чужих рук, из которой у него не было никакого желания вырываться. Но, конечно же, на кону опять стояла целостность рёбер, а сердце внутри них снова радостно грохотало колоколом. — Нет. Дэмон замер, почувствовав, как хватка чуть ослабилась. Не то чтобы существенно. Просто, чтобы он мог дышать. Как великодушно. — Чх... — Прочистив горло, Дэмон продолжил. — Что «нет»? Мне в туалет. — Потерпишь. Тэнэ на всякий случай прижал его к себе плотнее, но, слава богу, между ними была прослойка одеяла. — В смысле «потерплю»?! — Ты опять уйдёшь на сорок минут. — Н-неправда... В этот раз так не будет. — Да с тобой всегда там что-то случается. — В этот раз не случится. Из-за кусочка одеяла показался недовольный и сощуренный серый глаз. Отпустив его и перевернувшись, Тэнэ вдруг болезненно застонал, схватившись за голову: — Ёмаё... Дэмон хмыкнул, уже выползя из вороха двух одеял и с небольшим смущением ища на полу своё нижнее бельё. — Хуёво пиздец, чё ты... там усмехаешься. — Тошнит? — присев на кровати, Дэмон огладил чужую спину, сгорбленную в позу креветки. В ответ послышалось короткое «угу», и Тэнэ высвободил из-под одеяла одну руку, чтобы сжать запястье Дэмона. Тот сориентировался и погладил пальцами чужую ладонь. — Пойдём со мной, — нежно произнёс Келлерман. — Я ссать, а ты блевать. — Ммм, романтика. Келлерман засмеялся и увидел краешек чужой ответной улыбки. — Ну хочешь волосы тебе подержу, пока ты блюёшь. — Ты ебанутый? Дэмон снова засмеялся, вставая с кровати навстречу нужде. Утреннее солнце заполняло комнату пыльными широкими лучами, а из так и не закрытого окна веяло тёплым ветром. На полу лежали листья. Надо будет убрать... И не только листья... — Ночью тоже было плохо? — Дэмон внезапно вспомнил трогательную ночную нежность Тэнэ, от которой иногда просыпался. Может, в эти моменты Тэнэ только ложился в постель после похода в туалет?.. — Нормально... Ничёшный у Хелен толчок, изучил досконально, правда не понял, зачем там столько кнопок... — Это выключатели. Один включает свет, другой выключает. — Ты дебил? Я же не про... Тц, иди куда шёл. — Вяло кинув в него подушку, Тэнэ закутался плотнее. — Расскажешь потом, чё за кнопки. — Принести на обратном пути таблетку? — Принеси... Келлерман быстро натянул свои вещи, прекрасно зная, что потом обратно их снимет, и уже было намеревался выйти из комнаты, как Тэнэ окликнул его: — Дэмон. — Чё, всё-таки пойдёшь со мной? — Я... Ой, иди нахрен! — Сам иди!

***

Уже умываясь перед зеркалом, Дэмон почувствовал вибрацию в кармане джинсов. Он уже знал, что там будет, а потому счастливо разблокировал телефон и открыл Саппан, где в непрочитанных от Тэнэ висело: «Я влюблён в тебя. Даже если ты бессовестно пропадаешь в туалете тогда, когда мне нужен» 10:34 «Я тоже влюблён в тебя. Даже если ты сбегаешь по утрам на рабоиу возвращая мне мою одежду словно при расстаавании, и ничего не объясняешь прося передать другого человкка расплывчатую фразу» 10:35 «Я всё могу объяснить» 10:35 «Да да, "дело не в тебе, дело во мне"?:D» 10:35 «А ты не подумал, что у меня, как и у тебя, разрядился телефон, а передавать через другого человека очень личные послания может быть чревато?» 10:36 «Ну... А кофту зачсем оставил...» 10:36 «Потому что не хотел запачкать на работе» 10:36 «Это же просто кофта!» 10:36 «Она твоя. И мне она нравится» 10:36 «Ну... Хорошо...» 10:36 «Извини, если заставил переживать. Я хотел уйти так, чтобы ты заметил меня, но ты не выходил, а я и так опаздывал» 10:37 «Ничего страшнго. Всё равно жду то от яего я там со смезу должен умереть» 10:37 «Конечно» 10:37

***

«Дэмон?» 10:41 «Да?» 10:41 «Я влюблён в тебя, даже если ты любишь драматизировать о том, как я умираю и лежу в гробу в смокинге или как я бросаю тебя, просто уходя на работу, которую мне пришлось пропустить за день до этого по твоей же просьбе» 10:42 «Я иоже влюблён в тебя лаже если ты злопамяный придурок так ещё и без смокинга» 10:42

***

«Дэмон?» 10:46 «Дай я теперь скажу. Я влюблён в тебя и бкз алеоголя, Тэнэ» 10:46 «Я тоже влюблён в тебя и без алкоголя» 10:46

***

«Дэмон?» 10:49 «Ты влюблён в меня даже ксли я очень долго сижц в туалете?» 10:50 «Смекаешь» 10:50 «А я влюблён в тебя даже ечли ты совсем не умеешь ждать» 10:50

***

«Дэмон?» 10:53 «Я у двери» 10:53 — Я влюблён в тебя без «если», Дэм. — И я влюблён в тебя без «если», Тэнэ. И ведь в конце концов Кёниг был прав: на утро, пусть и не на следующее, у них действительно было всё.