Горячая линия поддержки

      – Доброе утро, Бокуто-сан.       Голос из трубки – мягкий и спокойный, отчётливый – ему не страшны никакие телефонные помехи. Бокуто невольно расплывается в ухмылке, представляя себе Акааши на другом конце линии: наверняка ещё сонный, ещё растрёпанный, словно птенец, а звучит всё равно так, будто на выступает с докладом перед президентом. У Бокуто многое в жизни строится на странных противоположностях, начиная с внешнего вида и заканчивая пасами на поле, но Акааши всегда останется главной, самой приятной несостыковкой.       – Ака-а-а-аши! Доброе утро! Погода сегодня – просто блеск! – восторженно восклицает Бокуто, поглядывая в распахнутое рядом окно: по лазурно голубому небу плывут кучерявые, похожие на овечий пух облака – интересно, кто там, наверху, их пасёт? По подоконнику приветливо скользят золотые лучи утреннего солнца, когда Бокуто складывает на него локти и проводит пальцами по нагретым полоскам.       Акааши коротко выдыхает в добродушном смешке, и Бокуто кажется, что щеку под прижатой крепко трубкой окатывает тёплым дыханием. Словно Акааши сейчас с ним, рядом, смеётся ему прямо в ухо.       – Только утро, а Вы уже полны энергии. Впечатляюще, – в сдержанном голосе скользит тень улыбки. Бокуто перекладывает пластиковую коробочку, чтобы не пропустить ни один еле заметный перелив чужой интонации, и дёргает за пружинистую змейку провода.       Когда Бокуто заявил, что хочет разговаривать и за пределами школьных стен, Акааши ответил ему расползшимся по шее румянцем и суховатым «Я буду звонить Вам на стационарный, чтобы знать, что Вы дома».       Это было признанием – одним из тысяч, что Акааши делал, пытаясь ни в чём не признаваться.       С тех пор каждый день Бокуто начинался со звонкой трели домашнего телефона, отзывающегося эхом во всех уголках дома, и заканчивался приглушённым «Доброй ночи, Бокуто-сан. Не забудьте сложить спортивную форму в рюкзак». Это стало своего рода ритуалом, без которого, вероятно, всё пошло бы наперекосяк. Бокуто вполне может себе это представить: молоко за завтраком убегает, контрольная по японскому оказывается слишком сложной, все его атаки успешно блокируют, а мясо на ужин подгорает до чёрной корочки и дыма. В метро раньше положенного закрывают станцию на ночь. От одной зажжённой спички горят сотни домов и лесов в округе. Рушатся корпорации, всё население планеты оказывается на грани экономического кризиса, а затем начинается апокалипсис. Человечество борется за кусок хлеба, но погибает на останках собственных технологических достояний. И спортивная форма, конечно, остаётся дома.       Иначе говоря, очень предусмотрительно, что Акааши всегда следует строгому расписанию и каждый день предотвращает мировую катастрофу.       – Как дела? Как тебе спалось? Снилось что-то сегодня? – Бокуто сыплет вопросами, словно из рога изобилия – за ночь их скопилось много. С другого конца только тихо усмехаются:       – Бокуто-сан, не всё сразу, пожалуйста… Над спиритической доской задают вопросы по одному, – и Бокуто раскатисто смеётся над шуткой, уже ставшей их своеобразным кредо. Акааши как-то раз поделился, что в классе его называют «ходячим призраком» – никем не замечаемый, никому не нужный, но постоянно где-то рядом, прямо за плечом, угрожающе молчаливый и всезнающий. Бокуто очень удивился на это открытие: как можно не запомнить такого, как Акааши?       «Это Вы в плохом смысле, Бокуто-сан, или в хорошем?» – спросил тогда Кейджи, нервно перебирая пальцами край школьной рубашки. И когда Бокуто, улыбаясь, ответил, что столь талантливого связующего и усердного ученика ещё нужно поискать, Акааши глянул на него со странным блеском в глазах.       «Такими темпами Вы меня в призрака превратите быстрее, чем любой из моих одноклассников».       Бокуто, усердно поразмыслив над этим, выпалил:       «Тогда я выброшу всю соль в доме!»       Это тоже было признанием – одним из тысяч, что Бокуто делал, пытаясь признаться сразу во всём.       – Сегодня мне не снилось ничего, – Акааши почему-то выбирает из всех вопросов только последний, выбрасывая остальные за пределы телефонного разговора. – Впрочем, как и всегда. А Вам, Бокуто-сан?       – Ух! Готовься слушать! Мне сегодня приснилось… такое! Будто мы поехали на матч всей командой, но мы с тобой случайно потерялись, а потом снова потерялись, только в лесу, и в итоге нашли странное племя… И у них вместо рук росли крылья, представляешь? В общем, они забрали тебя к себе, чтобы сделать местным королём, а я решил забрать тебя оттуда, и поэтому...       Бокуто, захлёбываясь, рассказывает Акааши о сказочном сне, вертясь на месте и закручивая себя в телефонный провод – ровно ему не сидится, когда он делится чем-то радостным с Кейджи. За окном под стать ему озорно щебечут воробьи, и Бокуто слышит их воркование через наполненные участием комментарии Акааши: «Оригинально, Бокуто-сан. А что было дальше?». С первого этажа тянет привлекательным запахом жареных яйц и кофе – и, не выдерживая нападения ароматами, живот Бокуто призывно, очень громко урчит.       – Думаю, Вам стоит позавтракать, – осторожно прерывает рассказ Акааши, боясь задеть неловким замечанием. Бокуто не обижается – как можно обижаться на искреннюю заботу?       Внезапно дом сотрясает истошный женский крик, словно вторя их болтовне:       – Бокуто Котаро! Быстро завтракать! Снова опоздаешь, – и вдогонку сердитое:       – Уже двадцать минут на проводе висит, что за неугомонный ребёнок…       На миг между ними застывает тишина, пока они оба отходят от звона в ушах, а потом Кейджи вполголоса хихикает в трубку, будто делится каким-то страшным, но драгоценным секретом. Это настолько очаровательно, что Бокуто хочется обнять трубку, ставшую горячей под ладонями, прижать к груди и оставить глухой смех Акааши где-то там, за ребрами, близко к сердцу. Когда он отвечает Кейджи, он слышит, что его собственный голос искрится какой-то топкой, вязкой нежностью:       – Я пойду, Акааши. Увидимся в школе! Я зайду за тобой на обеде!       – Обязательно, Бокуто-сан, – отзывается телефонный динамик перед тем, как Бокуто торопливо бросает его на станцию. – Обязательно. До встречи.       До встречи – это значит, до того, как Бокуто утащит его на крышу обедать вдвоём и будет незаметно – совершенно бесстыже и откровенно – таскать из его бенто морковку, нарезанную звёздочками. До встречи – это значит, до того, как Акааши пару раз нахмурится, наблюдая за этим, а потом махнёт рукой: всё равно ему будет достаточно сидеть рядом и смотреть, как в зрачках Бокуто, когда он кидает на него взгляды, отражаются шальные солнечные зайчики и сам Кейджи — маленький, строгий, смешной. До встречи – это значит, до того, как они спустятся по школьной лестнице и Бокуто будет сварливо ворчать на учителя, который решил, что крыша — не место для обеда, а Акааши успокоительно легко дотронется до чужой руки, закатит на возмущения глаза, но всё равно, всё равно будет улыбаться тайком.       До встречи – это значит, что Бокуто украдкой заведёт его за лестницу, оглядываясь на мельтешащих рядом ребят-младшеклассников, и в пыльной тесноте прижмётся к его губам трепетно и жарко, словно в первый раз, лукаво ухмыляясь прямо в поцелуй с ароматом сирени – от Кейджи всегда пахнет ей. До встречи – это значит, что, когда он отстранится, Акааши снова притянет его к себе.

***

      – Тебе не надоедает вот так со мной постоянно болтать?       Почти сразу после сказанного Бокуто чувствует волну осуждения, струящуюся из трубки: вот она, бежит ручейком по проводу, заливает его лицо и стекает неприятно по телу, принося с собой холодные мурашки. Кейджи – самый добрый, самый понимающий человек на всём белом свете, но и он может быть очень зловещим, когда молчит – особенно, когда молчит.       – Акааши, скажи хоть что-нибудь, – жалобно тянет Бокуто в трубку, и следующая фраза каждым отрывистым словом опускается на его щёки отрезвляющей оплеухой:       – Бокуто-сан, как Вы думаете: тот факт, что я звоню Вам каждый день – достаточный показатель моей утомлённости?       – Всё, всё, я понял, – идёт на попятную Котаро, пока Акааши, словно в ужастиках, не вылез из телефона с изолентой и не заклеил его глупый рот – впрочем, даже в этом случае Бокуто смог бы найти орудию наказания гораздо более интересное применение. Например, крепко прицепить Акааши к себе и всю ночь обнимать, пока тот не пожалуется на затёкшие конечности.       – Вам стоит меньше беспокоиться о подобном, – равнодушно вырываясь из воображаемых переплетений изоленты, бормочет Кейджи в ухо Бокуто. В прохладном голосе слышится намёк на спрятанную глубоко нежность. – Я никогда не устаю от Вас.       – Куроо сказал, что я слишком прилипчивый, – уныло заявляет Бокуто и вспоминает, как капитан Некомы и по совместительству его лучший друг с безжалостным оскалом доказывал ему, что он похож на маленького ребёнка. Бокуто тогда совершенно не по-детски выпятил губу и совершенно по-взрослому надулся.       Акааши тяжело вздыхает в трубку:       – Я считаю, что Куроо-сану не стоит доверять в вопросе о навязчивости.       – Это почему? – с любопытством спрашивает Бокуто, и Акааши незамедлительно даёт ему однозначный ответ:       – Уточните у Козуме-сана. Он Вам во всех подробностях расскажет.       Бокуто представляет себе вечно хмурое, вечно насупившееся, вечно «я-отгрызу-тебе-руку-если-дотронешься» выражение лица Кенмы, и его немного передёргивает. Ну уж нет – ему нужно беречь свои конечности для волейбола. И для Акааши.       – Мне нравится Вас слушать. Почему Вы доверяете мнению Куроо-сана больше, чем моему?       – Акааши… – сокрушённо хнычет Бокуто в трубку, но Кейджи становится беспощаден:       – Вы предпочли бы говорить с ним сейчас?       – Акааши!..       – Хотите, чтобы я сбросил? Тогда все препятствия перед Вашей светлой любовью к нему будут устранены…       – Акааши, перестань! – голова Бокуто с грохотом опускается на подоконник, и он скрипит под неожиданным грузом. – Перестань издеваться надо мной…       Но Кейджи (вот бесстыдник!) на это только фыркает, будучи прекрасно осведомлённым об одном маленьком, но важном секрете: Бокуто совершенно безоружен перед его смехом.       Они делят много, много тайн: Бокуто в курсе, что Акааши всегда берёт с собой запасную бутылку воды на тренировки (уставший и вспотевший, Котаро пьёт очень много) и спит в прелестной пижаме с воронами («Это не потому что мне нравятся Карасуно, Бокуто-сан. Я просто читаю Эдгара По»). Акааши знает, что Бокуто украдкой, когда рассчитывает, что его никто не видит, рисует ему в тетрадях звёзды и маленькие улыбающиеся солнышки, а в плохом настроении прячется в укромные уголки школы, где отыскать его способен только Кейджи. Их секреты, спрятанные надёжно под кроватями и в шкафах, никогда их не пугают по ночам – наоборот, с ними спится слаще и крепче.       Ведь сны Бокуто будут самыми яркими, если в постели он думает о том, что завтра Кейджи, сделав вид, что это – одна большая случайность, пройдёт с ним мимо тёмного закутка под лестницей.       Ведь Акааши быстро проваливается в дрёму, если он, зарытый в простыни и одеяла, думает, что завтра Бокуто снова поцелует его в скрытом от чужих глаз полумраке и ему придётся притвориться, что он ужасно удивлён.       Для этого секреты, наверное, и нужны.       – Бокуто-сан, не забудьте захватить форму с собой. Лучше сразу положить в сумку, – напоминает Кейджи, предотвращая возможный апокалипсис, которому теперь не суждено произойти. Всё человечество вскидывает радостно руки, все мёртвые остаются проводить свою бесконечность в земле, корпорации облегчённо пересчитывают прибыль в кассах, а Бокуто расплывается в довольной ухмылке. Что-то в этом мире никогда не должно меняться.       – Как скажешь, Акааши! Спасибо, что напомнил, – оживлённо откликается он в трубку, и почти ощущает, как на другом конце улыбаются ему в ответ.       – Всегда пожалуйста. Надеюсь, Вы не позабыли, что завтра тренировка будет позже, чем обычно?       – Акааши, слушай… – в голове Бокуто мгновенно возникает одна светлая и очень нехорошая идея. – А можешь сказать несколько фраз громко и отчётливо?       – Это для чего, Бокуто-сан? – с подозрением отзывается на это предложение трубка телефона.       – Научный интерес, только научный интерес, – быстро, не позволяя Кейджи раздумывать над отказом, тараторит Бокуто и отдаёт себе отчёт, что он с наукой находится в отношениях «Мы не трогаем друг друга для блага всего населения Земли». – Вот, повтори: «Положите все учебники заранее, Бокуто-сенпай».       – Бокуто-сан…       – А, или вот: «Не забудьте почистить зубы перед сном, Бокуто-сенпай».       – Это что, расписание какое-то?       – Придумал! Скажи: «Выключите ночник и задёрните шторы, Бокуто-сенпай».       – Бокуто-сан, подскажите, я похож на приложение для напоминаний? – настороженно вставляет Акааши в его непрерывный поток слов.       – Так! Ты не то говоришь! Я на диктофон запишу! Говори: «Ваши атаки сегодня были просто восхитительны, Бокуто-сенпай».       – Я Вам это и без диктофона могу сказать, – смеётся Кейджи, игнорируя все до единой просьбы.       – Ну Акааши! Пожалуйста… Ладно, одно, только одно – но самое важное.       – Если только одно, то я согласен, – с тщательно скрываемым интересом отзывается голос, владельца которого Бокуто всё-таки смог подцепить на крючок.       – Договорились! Так вот… «Я люблю тебя, Котаро».       Несколько секунд трубка молчит, словно застыв у Бокуто в руках, и он слушает прерывистое дыхание на той стороне закрученных, протянутых через всю префектуру проводов. А затем в ней что-то шуршит, будто Кейджи проходится спиной по стене у телефона – или опускается на пол – и наконец раздаётся тихое:       – Доброй ночи, Котаро. Жду встречи завтра.       Уже в постели Бокуто перекручивает запись десяти, сотни, тысячи раз, пока внутри без всяких диктофонов не начинает отдаваться немного хрипло, немного смущённо новое, самое лучшее признание. И думает: он правильно попросил.       Ведь шесть слов иногда бывают лучше трёх.

***

      На следующий день, после закончившейся почти в одиннадцать тренировки, Акааши поспешно собирает вещи в ком и убегает домой раньше Бокуто – иначе родители будут упрекать его за позднее возвращение ещё целую неделю. Бокуто ничего не говорит, только с тоской поджимает губы и давит в себе желание последовать за ним, проводить, поболтать ещё: весь день его не оставляет в покое странное чувство, расползающееся вязкой паутиной где-то под ребрами. Они поговорят немного позже, как и всегда – путаясь в словах, засыпая на ходу, но всё равно счастливые, словно это их первая беседа – и это единственное, о чём думает Бокуто, пока плетётся по накрытым ночной мглой извилистым дорожкам Канто.       Неожиданно начавшийся ливень единым непроглядным полотном омывает его до хлюпа в кроссовках и замерзающих ладоней, и Бокуто дрожит во влажной, неприятно липнущей к коже рубашке. Его почти окатывает противно пахнущей водой проезжающий рядом автомобиль; на краях синих брюк остаются тёмные, грязные разводы, от взгляда на которые хочется поморщиться.       На повороте сквозь полотно темноты в его глаза пробивается ослепляюще белое мигание огней. Бокуто поворачивает голову и смотрит на них, пока под веками, словно на световом шоу, не начинает тяжело рябить в такт зычным, гомерическим стонам грозы. Ледяная вода катится по нему ручьями, облизывает пятки, проходится по дороге, задевая бурые, почти чёрные пятна и затапливает волнами водосток.       Бокуто смотрит, и смотрит, и смотрит – на дыру стока, на перебивающие друг друга лучи света, на испещрённый асфальт и чёрное авто у обочины. Он смотрит, пока внутри не становится слишком громко и слишком ярко, пока внутренности не сжимаются в маленькую, бьющуюся единственной мыслью точку.       Шум дождя и рёв сирен оглушают его.       Он смотрит и не видит ничего.       Для чего он продолжает смотреть?       На что?       Он смотрит, а потом поворачивается и несётся по тротуару, не обращая внимание на задевающих его плечами прохожих.       Ещё никогда ему так сильно не хотелось поговорить с Акааши.

***

      Он возвращается домой, где оглушительно трещит стационарный телефон на втором этаже.       Когда Бокуто небрежно скидывает с себя промокшую до нитки обувь и бросается наверх, он думает только о том, что непременно должен взять сейчас трубку в руки и услышать – одного слова, одного чужого дыхания ему бы хватило, чтобы успокоиться после такой ошеломительной грозы. Но как только он, спотыкаясь на ступеньках, подлетает к телефону, тот, словно обманутый слепой надеждой, замолкает прямо в его руках.       Бокуто прижимает трубку к уху и кричит прямо в неё – абсолютно бессмысленно и бесцельно. На другом конце слышен лишь рваный писк несостоявшегося разговора.       «Опоздал» – отчаянно проносится в его голове. «Я опоздал. Акааши уже спит».       Он сушит волосы полотенцем, переодевается в чистую пижаму и перед сном снова включает запись на диктофоне, пока не проваливается в беспокойную дрёму прямо с вкрадчивым голосом под ухом.       Ему не снится ничего.

***

      Наутро до него доходит, что он, наверное, обидел Акааши своим опозданием, потому что будит его мама, а не привычный звонок. Пока Бокуто стоит в душе, он раздумывает над извинением, пока завтракает, размышляет, как подобрать нужные слова – на ум почему-то ничего дельного не приходит. Он ловит каждый шорох в доме, надеясь расслышать среди всех звуков долгожданную трель со второго этажа – но телефон молчит.       Почти перед выходом он наконец решает позвонить сам. Мама кидает ему странный взгляд, когда он берёт в руки трубку и набирает номер с бумажки: они с Акааши так долго говорили по телефону, а Бокуто даже не догадался выучить номер наизусть. Он просто полный идиот.       Ожидаемо, что на другом конце его, как полного идиота, встречает абсолютная тишина.       – Акааши?.. – робко, на пробу кидает Бокуто, давя внутри странную безысходность, наполняющую его тело с каждой секундой молчания всё больше и больше. – Акааши, извини…       Тишина в трубке растягивается на несколько мрачных, ложащихся неподъёмным грузом на плечи мгновений. Бокуто ждёт, перекатывая в голове мысли, словно Сизиф со своим неразрушимым, бесполезным камнем.       – Я хочу поговорить с тобой… Мне так жаль. Пожалуйста, ответь мне.       Вдруг на другом конце что-то трещит, и внезапно раздаётся ровный голос:       – Да, Бокуто-сан? – и Бокуто подпрыгивает на месте от неожиданно всколыхнувшейся в животе радости.       – Акааши! Я… Я так рад тебя слышать! Извини, я вчера не успел ответить тебе! Мне так жаль, я задержался по пути домой! Извини, прошу! Надеюсь с тобой всё нормально, – поспешно лепечет он извинения в трубку, боясь растерять их по пути, боясь снова опоздать.       – Всё хорошо, Бокуто-сан, – голос Акааши, всё такой же гладкий, упругий, податливый, дребезжит помехами – но Бокуто слышит его, слушает, ловит каждое слово, будто в последний раз. – Я в порядке. Не беспокойтесь, я не сержусь на Вас.       – Прости, Акааши, больше я не пропущу твоего звонка, – моляще тянет Бокуто, зажмуриваясь на миг, отгоняя от себя картину прошлого вечера. – Расскажешь, снилось ли тебе сегодня что-то?       В ответ снова на несколько секунд наступает гробовая тишина, пока её не разрезает голос Кейджи:       – Снилось, Бокуто-сан. Мне сегодня снилось небо.       – Просто небо? – Бокуто улыбается в трубку, жмётся к ней – как прижался бы в реальности, слушая рассказ Акааши.       – Чёрное небо. И падающие звёзды.       – Как красиво… Мне тоже однажды снилось небо, и я в нём летал, как орёл!       – Я не был птицей, Бокуто-сан, – слова прерываются помехами, стопорятся, разлетаются на отдельные слоги и ломают однотонный голос Акааши; у Бокуто в детстве так же искажалась жутковато песенка, которую выдавал поломанный игрушечный медведь. Его мама, натерпевшись слушать механические запинки, через несколько дней выбросила медвежонка на мусорку – но Акааши Бокуто никому не позволит оставить за бортом.       – Я был этим небом.       – Извини? – тупо переспрашивает Бокуто, выползая из клубка воспоминаний и вновь прислушиваясь к чужому рассказу.       – Я был самим небом, Бокуто-сан, и звёздами, и луной за облаками. А облака я пас, словно овечек. Вы никогда не думали, что они похожи друг на друга?       Бокуто охватывает странное и отчего-то неприятное чувство дежавю, скребущееся по стенкам разума иглами, оставляющее царапины на внутренней стороне черепа – не пойманное, забытое воспоминание. Ему кажется, что он должен был сейчас угадать довольство в голосе, раздающемся из телефонной трубки, но может угадать там только размеренное, однообразное ничего. Пустота: все чувства выжаты, актёры уходят со сцены, разорившийся театр закрывается на ночь – или навсегда.       – Было дело… – растерянно выдаёт Бокуто и прочищает горло, пытаясь избавиться от застрявшего где-то внутри горького кома. – А мне сегодня ничего не приснилось… Непривычно, правда?       – В самом деле, Бокуто-сан, – отзывается Акааши, и голос его проходится по нервам, дёргает за них, словно опытный хирург на операции. Ещё минута – и вы потеряете сознание. Ещё минута – и мы вырежем вам сердце.       Бокуто глубоко вздыхает, прогоняя все неестественные ощущения, поселившиеся внутри.       – У тебя был хороший сон сегодня, – наконец выталкивает он из себя и пытается улыбнуться – но улыбка получается нелепой, дрожащей, отчего-то очень грустной. – Очень хороший сон, Акааши.       – Очень хороший сон, – эхом вторит ему бесцветный голос в трубке.       Бокуто слышит шаги за спиной и оборачивается, чтобы встретиться взглядом с мамой – застывшей у лестницы, с отчего-то напряжённым, немного испуганным выражением на лице.       – Котаро, милый, что ты…       Бокуто виновато кивает ей и бросает в трубку последнее:       – Акааши, я побегу! Уже опаздываю! Увидимся сегодня, – и под молчаливое согласие телефона сбегает по лестнице вниз, хватая по пути сумку с вещами и пролетая мимо ошеломлённой женщины.       Уже только по пути в школу он вдруг задумывается о том, что Акааши ничего ему не ответил.       И о том, что он забыл спортивную форму.

***

      Акааши больше ему не звонит.       Бокуто принимает это как данность, новую условность мира, в котором он очутился. Мир этот – непривычный, таинственный, скрывающий под собой загадку, ответ на которую он почему-то не в силах отыскать. Каждый раз, когда ему кажется, что он вот-вот ухватит за хвост воздушную, мимолётную мысль, она ускользает из его рук и пропадает в недрах сознания.       Когда он был маленьким, после дождя он ловил в бабушкином саду белянок, лёгких и трепещущих на прохладном ветру. Даже с потяжелевшими от влаги крыльями они отчаянно барахтались в его ладонях, чтобы наконец вспорхнуть и улететь навстречу сизому небу. Сейчас Бокуто не оставляет чувство, что он снова остался в саду один ловить красиво порхающих бабочек, каждая из которых улетает, оставляя за собой только тень переливающихся чешуек на кончиках пальцев и надежду – следующую он точно сможет оставить себе.       Он звонит Акааши сам – каждое утро, каждый вечер; раз за разом эти разговоры оставляют в нём гулкую радость и разгорающуюся пламенем в голове растерянность. Его счастье – их счастье, разделённое на двоих – стало отдавать горечью, и он сам не знает, почему.       Голос Акааши всё больше глушат телефонные помехи. Бокуто хватается за него, сгребает в пылающих ладонях, чтобы не потерять. Ему всё равно чудится, что он неизменно что-то упускает.       Тусклые, безмолвные осенние пейзажи за окном сменяют приближающиеся зимние холода. В воздухе впервые за долгое время разит морозной свежестью, и жёлтые, печально пригнувшиеся травинки по утрам покрывает иней – словно баюкает их, дарит долгожданное оцепенение и покой, обволакивая узорчатой пеленой мерзлоты. Когда Бокуто спешит в школу, за ним шлейфом тянется теплый пар, и он оглядывается на него, представляя себя драконом из сказок – а потом закрывает покрепче рот, чтобы не растратить весь жар раньше времени, чтобы оставить его до разговора с Акааши.       В начале декабря мама привозит его на кладбище. Перекопанная земля там, обыкновенно мягкая и рыхлая, теперь покрыта первым юным снежком, который приятно хрустит под ботинками Бокуто. Его не особенно вдохновляет атмосфера, царящая здесь: заунывная тишина, пробирающая до мозга костей, тёмные горбы памятников, ветки сухих, словно тоже мёртвых вязов, жмущихся к воротам редкими рядами. Белизна одевает надгробия, будто вечную невесту перед никогда не случившейся свадьбой, еле заметной, пушистой фатой.       Пока его мама, склонившись над одной из могильных плит, медленно выкладывает на чёрный земельный холм цветы, подмёрзшие на свежем воздухе, Бокуто широкими шагами исчерчивает дорожки вдоль и поперёк. За ним тянутся змейкой следы – единственный признак жизни здесь, в запустении молчащих мемориальных досок. О каждом написано совсем немного: имя, годы, несколько хвалебных строчек о том, каким замечательным был мужем, каким достойным сыном, как примечательно и славно жил и как трагично погиб. Бокуто думает: это всё, что остаётся после человека. Невыразительные, безликие рубцы слов и серый осколок камня.       Он бы хотел никогда не умирать.       И Акааши тоже должен никогда не умирать – тогда они всегда останутся в памяти друг у друга без всяких надгробных плит.       – Мам, поехали уже отсюда, – скулит он, когда холод забирается под тонкую ткань куртки и начинает покалывать уши. – Я замёрз.       Мама отрывает лоб от сложенных в молитве рук и смотрит на него пронзительно долго; на бледном лице с поразительной скоростью скорбь сменяется досадой, намёком на невнятное разочарование, но голос звучит кротко:       – Хорошо, родной.       – Почему мы именно сегодня должны были приехать сюда? – обиженно мямлит Бокуто, пока они возвращаются к автомобилю. – Мне обязательно нужно позвонить Акааши… У него сегодня день рождения! Пятое декабря, помнишь?       Краем глаза Бокуто замечает, как мать закусывает губы до крови, и на миг её брови изгибаются в каком-то затаённом, пугающем страдании.       – Конечно, помню.       – Я приготовил ему самый лучший подарок! Он же любит разные пижамы – я сам сшил ему потрясную ночную кофту с совами! Они очень похожи на нас с ним. Получилось, конечно, кривовато, – Бокуто неловко потирает шею, вспоминая, как сотни раз колол себе пальцы иголкой, пока пытался сделать ровные швы, – но ему понравится, я уверен!       Мама на это только кивает и прячет лицо куда-то в сторону.       – Это очень приятный подарок, дорогой. Я его отдам Акааши непременно.       – Почему ты? Я сам, вообще-то, должен его пода…       – Нет, – обрывает она на полуслове, и голос её звучит почти грубо, почти резко. Не успевает Бокуто возмутиться на это, мать снова поворачивается к нему, берёт за запястье и говорит с непоколебимой уверенностью:       – Ты уже не сможешь сегодня ему что-то подарить. Я сделаю это сама.       В машине Бокуто, нахохлившись, наблюдает за падающими на Канто снежинками и раздумывает над словами матери – но их смысл улетает от него, улетает, улетает прямо в свинцовое небо.

***

      Одноклассники смотрят на него с сочувствием. Бокуто не понимает, за что ему нужно сочувствовать, и в ответ только недоверчиво щурится.       Команда подаёт ему пасы осторожно, с опаской, словно жалеет. Бокуто не понимает, за что его нужно жалеть, и обижается на них.       Куроо на встрече хлопает его по плечу и говорит: «Крепись» - пытается поддержать. Бокуто не понимает, для чего его нужно поддерживать, и кривит на это губы.       Акааши теперь не желает ему доброй ночи. Это расстраивает больше всего.       Теперь ему ничего не снится – будто на телевизоре включили сплошной белый шум вместо обычных передач. Этот шум напоминает ему тошнотворные капли дождя, и каждый день Бокуто проваливается в него, не желая больше засыпать вовсе.       Ужин с родителями Акааши, куда приглашают его с мамой, проходит в угрюмой тишине, прерываемой только звоном посуды и стуками деревянных палочек. Бокуто не может вынести этого молчания: будь здесь Акааши, он бы тайком взял его за руку под столом и пошутил бы так, чтобы тот несдержанно захихикал. Или задел бы случайно пиалу с чаем, облил бы им Кейджи и под этим неловким предлогом утащил бы его в комнату, только чтобы обнять без посторонних глаз. Или рассказал бы историю о неудачном матче, где Акааши поставил его на ноги, и все бы хвалили его лучшего в мире связующего и его самого умного парня.       Но Акааши здесь нет.       «Снова, наверное, оттачивает где-то пасы» – обречённо думает Бокуто, поднимаясь из-за стола и отправляясь в ванную – ему срочно нужно хоть где-то отдохнуть от этой жуткой, невыносимой обстановки, царящей в чужом доме. В ванной он улыбается самому себе в зеркало, корчит рожицу и смотрит на две забавные тёмные щётки для зубов в стаканчике. Полотенца тоже лежат по двое, мочалки – две штуки – смешно свисают с крючка – всего в это ванной по два, два, два, сплошная математика.       «Точно! Может, он делает домашку по алгебре в своей комнате?» – проносится в голове Бокуто. «Нам в этот раз её много задали».       Он выскакивает из ванной, намереваясь проверить своё предположение, совершенно позабыв о том, что Акааши на год его младше.       Когда он проходит к лестнице на второй этаж, до его ушей долетает тихий разговор из гостиной:       – …убрала на чердак на всякий случай. И его вещи… тоже там оставила.       – Акааши-сан…       – Всё равно хочется уехать из этого дома поскорее. Здесь ведь всё о нём… Поговори с Котаро ещё раз, пожалуйста. Это просто мучение.       – Я уже говорила, – голос матери звучит устало, словно она смертельно измождена. – Уже не знаю, что и делать… Тоже телефон вовсе убрать, что ли…       «Зачем его убирать?» – размышляет Бокуто, поднимаясь на второй этаж. «Мы ведь с Акааши по нему общаемся».       Паркет под ногами стерильно чистый, словно его усердно отмывали до скрипа, но лампочка не желает работать, сколько бы Бокуто не щёлкал по выключателю. Сумрак бродит тенями по стенам, отскакивает от них пятнами, напоминающими человеческие силуэты. Призракам бы здесь понравилось – в этой пронизанной ночной дымкой темноте, пахнущей чем-то тяжелым, разящим ноздри. Бокуто с трудом вдыхает этот аромат, принюхивается, пытаясь определить источник, бродит по коридору.       Дверь в комнату Акааши заперта: он дёргает за металлическую ручку несколько раз, но та не поддаётся, только отзывается печальным скрипом – зато внезапно пяткой он натыкается на деревянные ступеньки прямо в углу. «Чердак» – вспоминает Бокуто, и поднимается по ним к захлопнутым створкам под потолком. «Они что-то говорили про чердак».       Увесистая дверца поддаётся с трудом и резким скрежетом. Бокуто на миг замирает, прислушиваясь к звукам с первого этажа – не заметил ли кто его незаконного проникновения. Он расскажет об этом только Акааши, чтобы в очередной раз разделить с ним небольшой, греющий душу секрет. Кейджи не обидится, что он залез на его чердак – может, только немного пожурит и попросит быть осторожнее.       Когда он просовывает голову в зияющий мглой чердачный рот, его встречают клубы пыли; запах становится настойчивее, яснее, и Бокуто еле сдерживается, чтобы не чихать от заползающего в нос душка. «Это сирень» – вдруг понимает он. Это аромат сирени, аромат плеч и непослушных волос, школьной рубашки, изгиба шеи и изящно очерченных губ. Это аромат Акааши.       Но Акааши здесь нет – есть только покрытый тонкими ниточками паутины, очерченный лунным светом из окна, очевидно, давно не используемый и покинутый стационарный телефон, заставленный грудами коробок.       И этого просто не может быть.       Просто. Не может. Быть.

***

      – Кейджи, это всё один большой сон, правда? Я скоро проснусь?       – Да, Бокуто-сан, – еле разбирает он слова с другого конца. Акааши звучит так зыбко, так далеко, словно Бокуто уже не достать до него, сколько бы он не старался. Аппарат трещит в его горячих руках, когда он сжимает его, отзывается заторможенно, отдаёт мертвенным холодом и землёй, землёй, землёй.       – Это же просто невозможно. Мы каждый день говорим с тобой. Тот телефон просто не мог оказаться у тебя на чердаке, правда?       – Наверное, Бокуто-сан.       – Они все так странно смотрят на меня – будто я сошёл с ума, будто мне нужна помощь. Мама вечно говорит быть аккуратнее на дорогах. Зачем она мне это говорит?       – Я не знаю, Бокуто-сан.       – Какая ерунда, – Бокуто нервно усмехается, проводит рукой по лбу, сжимает переносицу до боли. – Это всё – один большой бред. Я не понимаю, что происходит.       – Я тоже, Бокуто-сан, – монотонно, отчуждённо отвечает ему голос.       Бокуто лихорадочно облизывает пересохшие губы и начинает медленно, робко:       – Знаешь, Акааши… Тебя уже давно не было в школе и на тренировках. С тобой что-то случилось? Ты заболел? Ты только скажи – я приду и вылечу тебя. От любой болезни, Кейджи, ты ведь знаешь. Я буду рядом с тобой.       – Нет, Бокуто-сан.       – Скажи, что болеешь, Кейджи, – Бокуто чувствует, как отчаянно надрываются его связки, как надрываются внутри какие-то струны, натянутые ещё с начала осени. – Пожалуйста, я прошу, скажи, что ты болен.       – Я в порядке, Бокуто-сан.       – Тебя же не было там, правда? Ты просто не мог быть там, Кейджи.       – Нет, Бокуто-сан.       – Ты не мог быть там в ту ночь. Это был не ты. Не ты, не ты, не ты. Тебя никогда там не было.       – Да, Бокуто-сан.       – Ты всегда был так осторожен. Ты просто не мог оказаться на том повороте. Ты никогда там не сворачиваешь.       – Да, Бокуто-сан.       – Почему там было твоё имя? Почему там было написано твоё имя?       – Я не знаю, Бокуто-сан.       – Боже мой…       – Да, Бокуто-сан.       – Скажи мне что-то ещё! – кричит он в глухую трубку, впиваясь ногтями в ладони. Щёки начинают гореть, и по ним, он чувствует, стекают глупые, бесполезные слёзы обречённости. – Говори, Кейджи! Расскажи мне о снах! О своих проблемах! О чём угодно – говори, Кейджи, пожалуйста. Скажи мне хоть что-нибудь.       Несколько секунд телефон молчит – и Бокуто сглатывает соль со своих губ, давится ей и ждёт.       – Я люблю тебя, Котаро, – доносится еле слышно из динамика.       – Нет, – Бокуто надрывно смеётся в ответ, щипает себя с силой по ногам – что вообще происходит?       – Я люблю тебя, Котаро.       – Нет! – яростно рявкает он в трубку. – Нет, нет, нет! Ты бы никогда так не сказал, Кейджи! Перестань!       – Я люблю тебя, Котаро.       – Ты никогда так не говоришь!       – Я люблю тебя, Котаро.       – Скажи: «Доброй ночи, Бокуто-сан»!       – Я люблю тебя, Котаро.       – Скажи: «Возьмите форму на завтра, Бокуто-сан»!       – Я люблю тебя, Котаро.       – Что угодно! Умоляю тебя! Говори: «Увидимся завтра, Бокуто-сан»...       – Я люблю тебя, Котаро.       – Это всё не ты! Ты так не говоришь! Это. Не. Ты. Слышишь?!       Бокуто остервенело бросает телефон на пол, и ледяная трубка хлопает о дерево с гулким треском – трубка, давно не прикреплённая к корпусу, трубка с беспощадно, безнадёжно, непоправимо перерезанными проводами.       – Это всё глупо! Это обман! Кейджи, поговори со мной, пожалуйста!       – Я люблю тебя, Котаро, – раздаётся в его ушах скрипящими по асфальту шинами и перекатами грозы.       – З-замолчи! Это не ты… Ты – не Кейджи! Верни мне его! – Бокуто беспомощно проезжается спиной по стене, стискивает уши в пульсирующих ладонях и опускается нескладным комком из собственных конечностей в углу коридора. – Молчи… Молчи, молю тебя…       – Я люблю тебя, Котаро, – звенит в его воспалённом разуме пятнами крови, отпевальными колоколами.       – Это просто невыносимо, – цедит он через крепко стиснутые зубы, давя рыдания, которые неумолимой волной рвутся из глубины его лёгких. – Перестань… Хватит с меня…       – Я люблю тебя, Котаро.       – Я так устал… Как же я буду без тебя?       – Я люблю тебя, Котаро.       – Ты предатель, Кейджи. Ты оставил меня. Почему ты оставил меня здесь одного?       – Я люблю тебя, Котаро.       – Я ненавижу тебя, – через больное горло выскальзывает из него хриплое, злобное признание – очередное из тысяч, которое Бокуто делает, желая признаться сразу во всём. – Мне плохо… Из-за тебя, Кейджи.       – Я люблю тебя, Котаро.       – Я так устал… Я везде тебя ищу – и не могу найти нигде. Где ты, Кейджи? Скажи мне. Я приду к тебе.       – Я люблю тебя, Котаро.       – Ты просто призрак… Это даже смешно.       – Я люблю тебя, Котаро.       – Уходи. Уходи. Уходи. Оставь меня одного.       Он тянет на себе волосы, почти вырывая их с корнем. Акааши так сильно любил его по ним гладить, хотя никогда в этом и не признавался: всегда так несмело, стыдливо проводил по прядкам пальцами, словно боялся, что от его прикосновений они всполыхнут огнём – а Бокуто всегда подставлялся под его нетвёрдые руки, желая получить побольше ласки.       Глаза болят от слёз, и Бокуто знает, что если дотронется до них, то веки там будут пухлыми и горячими. Когда он плакал после проваленных игр и неудачных атак, Акааши с нежностью вытирал его щёки и потом, оставшись с ним наедине, несмело целовал в каждую.       Колени, сжатые вместе, судорожно дрожат. Он иногда сажал Акааши прямо на них, чтобы обнять его целиком, оказаться ближе, чем когда-либо – а Кейджи утыкался носом в его макушку и – он знает – украдкой улыбался, тая от родного тепла.       Бокуто бы отдал всё на свете, лишь бы снова ощутить его рядом.       Но его здесь нет. Его нет дома. Его нет нигде.       – Я люблю тебя, Котаро.       Он знает, прекрасно знает, как может остановить это, заставить голос наконец обрести покой; одной фразы бы хватило, чтобы прервать биение разрывающего его сердце горя и получить передышку. Он знает, но ему никогда, никогда не хватит сил произнести это – ни в голове, ни вслух.       – Я люблю тебя, Котаро.       За окном начинается снегопад. Трубка, разбитая на части, молчит у его ног.       Это останется секретом. Секретом только на двоих.       Губы его дрожат, когда он открывает рот:              – Доброй ночи, – говорит он сам себе легко и беспечно. – Доброй ночи, Кейджи. Жду встречи завтра.