Момидзи-гари

Танума снял очки и потёр переносицу, потом поворочал головой, разминая шею, протянул руку к картонному стакану из Starbuks и выругался. Кофе, который с утра всегда приносила секретарша, оказался практически ледяным. Винить, правда, было некого. Он никогда не умел работать в полсилы: если уж садился за написание статьи или её редактирование, то полностью уходил в текст и не реагировал на внешние раздражители. Часы на стене показывали половину первого, а значит, стакан простоял забытым больше четырёх часов. Танума отхлебнул немного кофе и скривился — очередное сезонное изобретение маркетологов было невозможно пить. По крайней мере, холодным уж точно. — Зато номер почти свёрстан, — проговорил он вслух, надевая обратно очки и отправляя общей рассылкой по главам отделов электронный макет следующего выпуска журнала с конечными правками. Чуть больше полугода Танума занимал кресло главного редактора, являя всем в их журнале пример того, как вознаграждается труд и верность. Он как пришёл к ним во время одной из учебных практик, так и остался что после диплома, что после жуткого случая четырёхлетней давности с трупом, замурованным в полу, и ёкаями, о которых до сих пор тихо шептались в курилках. В то время Танума оказался в самом центре событий, но его, казалось, ничуть не тронула пугающая атмосфера, последующие визиты полицейских и чуть ли не якудза, которых также упоминали только шёпотом. А вот нервы тогдашнего главного редактора Ханэды сдали и не подлежали восстановлению: он ещё пытался вернуться к работе, но всё больше утомлялся, срывался и перекладывал львиную долю обязанностей и вины на заместителя, пока, примерно через год, не ушёл из журнала. После этого Тануму повысили далеко не сразу. Сначала владельцы издания подумывали о ком-то более зрелом и опытном, но пока они перебирали кандидатуры, номера журнала продолжали выходить, а ответственным оставался заместитель главного редактора. Бесперебойная работа и повышение рейтингов, а значит, и продаж, в какой-то момент обратили на себя внимание. Тануму сделали исполняющим обязанности главного редактора и назначили испытательный срок, как будто до этого он не доказал свой талант и способность организовать работу коллектива. Сказать, что тогда было нервно, — ничего не сказать. Помимо всей этой катавасии в редакции, масла в огонь подливала личная жизнь. Танума никогда не гнался за отношениями и отодвигал дела сердечные на задний план, всегда предпочитая поиску второй половины работу. Последняя занимала на порядок больше мыслей и времени, так что впору было на полном серьёзе говорить, что он уже женат и жена ревнивая и требует всё внимание себе. Но предшествовавшие события, детективные и мистические, что-то перещёлкнули в его голове, а также вытащили одного конкретного человека из школьных воспоминаний в реальную жизнь и заодно в сердце. Танума стоически выпил весь стакан мерзкого кофе, потому что ему было искренне жаль труд собственной секретарши. Она же не виновата, что ей достался такой невнимательный шеф. На сегодня у него почти не осталось рабочих вопросов — только почту разобрать да написать традиционное обращение к читателям для следующего номера. А потом можно ехать на вечеринку к бывшему коллеге, с которым они поддерживали общение, несмотря на разошедшиеся карьерные пути. Нет, друзьями это назвать было сложно — эта категория у Танумы заполнилась и закрылась на вход за школьные и студенческие годы. Но вот приятелями с довольно тёплыми отношениями они могли считаться по праву. Поводом для вечеринки послужило неоднозначное событие — расставание с девушкой. Не то парень собирал друзей, чтобы при свидетелях утопиться с горя в вине, не то, чтобы с восторгом оторваться за все годы несложившихся отношений. По короткому телефонному разговору Танума не успел оценить настроение виновника торжества, но надеялся быстро сориентироваться на месте — траурные марши играть или бравурные. Хотя ему самому сейчас больше хотелось первых. Открыв входящие сообщения, Танума с самого начала обратил внимание на письма от банка. Это были ежедневные отчёты по операциям, совершённым по банковской карте. Не только по собственной, но также выданной по партнёрской программе. Эта карта сейчас находилась не у него и использовалась довольно активно, судя по количеству списаний. Внимание Танумы, правда, привлекло другое. Его гораздо больше заинтересовал адрес проведения последних операций. Рука сама собой потянулась к телефону.

«привет

ты вернулся?»

Танума написал сообщение и тут же отложил сотовый, даже не надеясь, что ему ответят быстро. Быть понимающим и не требовать от близких слишком многого — отец вкладывал это в его голову, как одну из основ, и приживалось довольно легко. Танума старался следовать этим принципам до сих пор. Он вернулся к своей электронной почте, отвечая на письма по работе и перемещая в особую папку счета. Пока световой индикатор не возвестил о входящем сообщении. «нет, буду занят ещё какое-то время привет»

«тогда, возможно, ты потерял карту?

или она вернулась в город сама»

На этот раз Танума не выпустил телефон из рук, гипнотизируя экран в ожидании ответа. Он пытался подавить неприятное чувство, словно припорошившее всё внутри. Очень не хотелось думать о чужом вранье, уже даже было стыдно за последнюю фразу в отправленном сообщении — она выглядела самую малость мелочно и по-детски. «карта со мной, не беспокойся»

«постараюсь

когда тебя ждать?»

«мы полюбуемся вместе клёнами»

«так же, как фейерверками?»

Раздражение медленно разрасталось внутри: его кормили пустыми обещаниями на Танабату и даже на его собственный день рождения. Танума осознавал, что будет корить себя, как только успокоится, за последнюю язвительную фразу. Но это будет потом. Сейчас ему хотелось оказаться на станции Нингётё, где была произведена последняя оплата картой, которая заставила его написать первое сообщение. Танума мысленно уже пробежал весь путь от метро до дома Натори, поднялся в его квартиру и успел застать там своего неуловимого вот уже порядка трёх месяцев парня. «прости ты же всё понимаешь» Танума правда всё всегда понимал, и это было самым отвратительным. И когда возобновлял школьную дружбу с Нацумэ, спустя десять лет, в которые они ни разу не виделись. И когда практически узнавал его заново — настолько образ жизни и выбранная профессия изменили того. И когда переезжал к нему, потому что снимать вместе жильё было дешевле и удобнее — ничего подобного, если честно, до работы добираться стало в два раза дольше и вставать пришлось раньше. И когда решился на отношения, осознав, что видит в Нацумэ совсем не друга, а подростковая симпатия к такому же необычному и потерянному мальчишке, каким был сам Танума, предстала вдруг в совершенно ином свете. Последние четыре года. Нет, всегда Танума всё понимал. Про время, которое невозможно полностью посвящать другому. Про то, насколько Нацумэ особенный. Про его работу частного детектива. Про свою собственную карьеру, наконец. Про ту самую личную жизнь, которая внезапно его посетила, не в том месте, не в то время, не того пола… В свете последнего было особенно весело. В журнале многие хотели знать семейный статус поначалу заместителя, а потом уже главного редактора. В первую очередь, молоденькие практикантки и стажёрки. Особо бойкие даже хотели бы стать этим самым статусом. Но ему три года удавалось водить за нос большинство любопытных и предприимчивых. Даже если кто-то и понимал, что их главред не одинок, ни разу нигде Танума не засветил лицо и пол Нацумэ. Последнее время ему, правда, казалось, что это сомнительное достижение. Иногда приходило на ум, что в процессе «сокрытия улик» он мог того оттолкнуть — слишком быстро на смену ярким краскам первых месяцев вместе пришёл какой-то устаканенный быт, когда ни один не гнушался пропадать на работе. Только если Танума мог задержаться до глубокой ночи в редакции, то Нацумэ мог не появляться неделями дома, проводя расследование по очередному заказу или помогая Натори с делами экзорцистов. Он отложил очки и зарылся в волосы руками. Складывалось ощущение, что совершенно неважно, сколько тебе лет — семнадцать или тридцать два, — больно от необдуманных слов, действий или бездействия человека, которого любишь, абсолютно одинаково. До Синдзюку Танума добрался гораздо раньше запланированного времени встречи. Он долго думал, пока ехал, стоит ли вообще идти на вечеринку, когда настроение ни к чёрту. Переписка с Нацумэ не просто не порадовала сегодня, но только добавила в копилку скребущего последнее время грудь одиночества. По-хорошему, им стоило поговорить обо всём, найти какое-то совместное решение, но трудно сделать это, когда твой парень неуловим и пропадает неизвестно где уже который месяц. После долгих раздумий Танума всё-таки решил сходить на встречу с приятелем, чтобы отвлечься хотя бы немного и не накручивать себя ещё сильнее. А остававшееся до неё время потратил на нормальный ужин. Танака — тот самый бывший коллега — обещал отвести всех в хост-клуб, а значит, их ждало обилие алкоголя, но никак не еды. Танума никогда не был особенным любителем выпивки, но сегодня развлечения заказывал не он. Клуб, едва открылась дверь, обрушил на них дискотечные огни и громкие возгласы. Пара довольно больших компаний уже что-то праздновала, и казалось, что одна пытается перещеголять другую в количестве пустых бутылок. Танума искренне надеялся, что они не вступят в это негласное соревнование. К ним сразу же подошли две хостес и провели к заказанному столику в соседнем зале, где было немного тише. Пока парни рассаживались по белым диванчикам, обтянутым приятной на ощупь тканью с небольшим ворсом, к ним присоединились ещё девушки. Двое коллег Танаки, имён которых Танума не успел запомнить, оказались завсегдатаями этого клуба — так сходу они начали называть хостес по именам, а те их в ответ какими-то ласковыми прозвищами. — Танака, я отойду ненадолго. — Хлопнул он по коленке хозяина вечеринки, пользуясь моментом, пока к нему ещё никто не подсел. — Не задерживайся, все красавицы закончатся, пока будешь ходить, — рассмеялся тот и поиграл бровями. — Ну что вы такое говорите, — мягко тронула его за руку одна из хостес. — У нас здесь много красивых девушек, а у вас очень привлекательный друг — он точно не будет обделён вниманием. Танума не слушал дальше обычный для таких мест щебет, призванный и польстить, и заинтересовать клиента. Он двигался в сторону уборной, скользя взглядом по сидящим за столиками и разносящим напитки и бокалы девушкам. Многие были действительно красивы, многие — слишком юны, никак не старше выпускниц школы. Танума такое не одобрял, но не считал себя вправе лезть к другим с нравоучениями. В любом случае все присутствующие здесь девушки сливались для него в один яркий, сияющий глазами и украшениями размытый образ. Кажется, всё-таки не стоило приходить, он определённо чувствовал себя здесь лишним. Вымыв руки и ополоснув лицо, Танума посмотрел на себя в зеркало и решил, что через пару часов будет вполне прилично уехать. Друг всё-таки праздновал начало вольной жизни, а его настроение годилось разве что хоронить её, и чем дальше - тем хуже. Танума поправил пиджак, провёл рукой по волосам и вышел обратно в зал. Он не успел сделать и пары шагов, как споткнулся на ровном месте. Во всех смыслах: с ним столкнулась девушка, пытающаяся избежать излишне наглого прикосновения от уже успевшего набраться посетителя, а когда она повернулась, поспешно извиняясь, Танума почувствовал, словно его ударили под дых. Светлые волосы были довольно коротко подстрижены, по сравнению с остальными хостес, длинные локоны которых собирались в замысловатые или наоборот нарочито небрежные причёски, серые глаза смотрели испуганно и до боли знакомо. Он готов был поклясться, что никогда раньше не видел эту девушку, но в то же время ему казалось, что они где-то уже встречались, настолько знакомыми выглядели её черты и отдельные жесты. Они цепляли что-то в его душе, заставляя хмуриться и задумываться над поселившимся в груди тянущим ощущением. Светловолосая хостес последний раз поклонилась с извинениями и упорхнула в сторону барной стойки, видимо, за новой бутылкой. Танума смотрел ей вслед, даже когда начал идти. На третьем шаге он заставил себя отвернуться, встряхивая головой и стараясь сбросить наваждение. За их столиком уже вовсю кипело веселье, словно его не было не несколько минут, а несколько часов. Трое играли во что-то сложное: хлопали себя по коленям определённое количество раз, при этом явно стараясь не сбиться с какого-то счёта и не пропустить свою очередь. Танака, затеявший всё веселье, довольно улыбался, сидя между двумя хостес, судя по всему, близняшками, и приканчивал очередной бокал, куда те ему щедро подливали шампанское с обеих сторон. Ещё одна из девушек держала в руках какой-то блокнот и, кажется, рисовала небольшие скетчи. На неё восхищённо смотрел Накамото — Танума запомнил его, потому что тот работал дизайнером в конкурирующем журнале. — Мой друг вернулся, — захохотал Танака и похлопал по дивану рядом с одной из своих компаньонок, явно намеренно задевая её бедро ладонью. — Нам нужна ещё девушка для Танумы! — А мы не сможем ему угодить? — очаровательно улыбнулась одна из близняшек. — Нет, а как же я? Я умру без вашего внимания, — вдруг заканючил Танака и состроил умильную мордашку. Говорившая мягко рассмеялась и тихо захлопала в ладоши. Танума поразился, как естественно выглядели все её реакции: не чувствовалось никакого смущения или принуждения, она словно действительно была рада сидеть именно здесь, именно с этим человеком, словно не было ничего более приятного для неё в эту минуту. — Вы всегда мало пьёте, или вам до сих пор никто не предложил? Не сразу Танума понял, что этот вопрос задали ему. Он поднял голову и встретился взглядом с серыми глазами, что уже изучал несколько минут назад. Непонятно отчего по спине пробежали мурашки, возвращая в то время, когда подростком он поглядывал в сторону симпатичных одноклассниц. Танума сглотнул и на автомате пододвинулся на диване, освобождая место. — Я не особо любитель, на самом деле, — подал он, наконец, голос. — Предпочитаю пить приятное на вкус. — А как же хмель и это чувство, когда всё можно и всё по плечу? — мягко улыбнулась светловолосая незнакомка, продолжая стоять. — Я предпочитаю отдавать себе отчёт в действиях. Хотя в приятной компании мог бы провести эксперимент. Слова сорвались с языка Танумы раньше, чем пришло осознание, что вообще он несёт и сколько в этом подтекста. Девушка рассмеялась, прикрыв рот изящной ладонью, и кивнула своим мыслям. — Очень люблю научные эксперименты! Готова быть вашим ассистентом, — она взяла под козырёк и тряхнула головой, отчего её волосы вспыхнули тёплыми золотыми искрами в мягком свете настольной лампы. Танума заворожённо смотрел на неё снизу вверх и не знал, что ответить. Он понимал, что это всего лишь её работа, но где-то в глубине её глаз он видел тепло, предназначенное именно для него, и это подкупало. Очень подкупало. Особенно на фоне постоянного ощущения одиночества в последние недели. Танума кивнул, не в силах вымолвить и слова. — Сию минуту принесу экспериментальный раствор для проведения опытов, — девушка снова взяла под козырёк и чётко развернулась, словно маршировала перед этим. Он рассмеялся, с удивлением ощущая, как улучшилось настроение. — Полчаса — эксперимент проходит успешно, — отрапортовал Танума, на этот раз уже сам козыряя хостес. — Ассистент, нам нужен новый образец раствора. — Санни, — вдруг выдала та внезапно серьёзным голосом. — Что? — он наклонился к ней, силясь расслышать голос за громко смеющимися соседями. — Санни, — прошептала она ему прямо на ухо, щекоча горячим дыханием и, кажется, даже задевая губами. — Это моё имя. Танума хотел было отстраниться, но что-то ему не позволяло. Тело не слушалось, а мурашки продолжали покорять просторы его кожи, обитая теперь не только на спине, но и двигаясь вниз от уха по шее. Где-то на задворках сознания появилось и исчезло сомнение, что ему пора остановиться и ехать домой. Но во что-то серьёзное этому помешал оформиться шёпот хостес: — Я знаю, что так нехорошо. Но вы меня не выдадите? Он отодвинулся и непонимающе посмотрел на Санни. — А что ты сделала? — Танума пытался вспомнить, где та прокололась, но пока все её действия были приятными и занимали его, а что ещё требуется от местных работниц? — Я не сделала. Я должна была сразу представиться. А ещё я не спросила ваше имя… Причина её беспокойства показалась до ужаса нелепой. Подумаешь, имя не назвала. Но наверное, здесь были свои правила поведения, за нарушение которых её могли оштрафовать. Танума заговорщически подмигнул Санни и поманил пальцем, как малый ребёнок, которым внезапно почувствовал себя рядом с нею. — Ка-на-мэ, — по слогам прошептал он ей на ухо и с удовольствием глубоко вдохнул аромат её духов, смешанный с тёплым и каким-то неуловимо домашним запахом волос и кожи. — Канамэ? — переспросила Санни, и в её глазах заплясали искорки удовольствия. Она принялась перекатывать его имя на языке: — Канамэ. Ка-на-мэ… Почему-то то, как самые обычные и за всю жизнь привычные звуки вдруг по-новому отдались в его ушах, Танума нашёл невероятно приятным. Ему нравилось, как переливается её голос, произносящий его имя. Ему нравилось видеть, как двигаются при этом её губы. Он слушал и слушал, просил повторить снова и снова. Это звучало словно мантра, казалось, что его даже покачивает на волнах в такт нежному голосу. Когда и как они оказались в такси — Танума так и не смог вспомнить. Он только поймал взглядом проплывающий за окном силуэт Небесного дерева, и тот словно на крючке вытянул его в сознание из какого-то приятного полузабытья. Это было странно: Танума не помнил, чтобы так уж много выпил, кажется, они с Санни остановились на двух бутылках шампанского, но в голове стоял какой-то лёгкий шум и кружилась клоками вата вместо мыслей, как если бы он знатно надрался. Зато ощущения были обострены, особенно тактильные. Танума чувствовал под своей ладонью девичье бедро, защищённое лишь лёгкой тканью платья. Если проскользить рукой пару сантиметров, можно было коснуться голой ноги. Ладонь Санни легла поверх его, помедлила немного, а потом уверенно сдвинула её с места и подтолкнула пальцы как раз в том направлении, о котором он только что думал. Подушечки, правда, вместо нежной кожи, встретились с тонким капроном чулок. У него вырвался разочарованный вздох, но в следующее мгновение Санни подтолкнула его руку ко внутренней стороне бедра и чуть вверх по нему. Если до этого можно было о чём-то думать, то теперь в голове остался только белый шум. Рука Танумы скользила, словно притягиваемая магнитом, под юбку, задирая её и сминая. Самыми кончиками пальцев он очертил кружево на резинке чулка и потянулся дальше, пока по нервам вверх по кисти и выше, по предплечью, бежали разряды от этого волнующего прикосновения. Было так приятно от этого живого и податливого тепла рядом с ним и под его рукой. Тануме казалось, что он пьёт воду после долгого марафона в пустыне, когда ни капли не попадало в горло. Он потянулся пальцами ещё дальше, приподнимая юбку всё выше, пока не коснулся волос. Танума даже не сразу понял, что не так. В его голове ощущение должно было быть иным: шёлк гладкий, хлопок мягкий, кружево было похоже, но не… — Я сняла бельё, — прошептал всё тот же завораживающий голос на ухо, отчего снова мурашки побежали вниз по шее. — Когда ты позвал меня с собой, я сняла бельё. Ка-на-мэ… Раньше Танума думал, что заводиться с полоборота — это очень образное выражение, используемое пошлыми подростками, ломаемыми гормональной бурей. Но нет. Кажется, он только за этим и дожил до тридцати двух лет, чтобы понять — каково это. Когда хочешь кого-то до дрожи, когда член встаёт всего лишь от шёпота, когда от одного прикосновения и больно и горячо. Таксист им попался то ли тактичный, то ли привыкший к ночным парочкам, забираемым от сомнительных заведений. Танума весь остаток дороги смотрел на него в зеркало заднего вида, пока пальцами ласкал Санни. Она была такая мягкая и податливая. Ёрзала на сиденье, навстречу его руке. Очень тихо и мелодично вздыхала, давя стоны. Дорога казалась какой-то бесконечной. Танума был, наверное, немного потерянным, потому что давно не трогал женское тело. И в полной мере ощущал диссонанс, отвыкнув за три года отношений с парнем. В какой-то момент Санни снова накрыла своею ладонью его руку и направила пальцы уверенней и глубже, чуть раздвигая ноги, позволяя ощутить в полной мере, что не он один заведённый, что она тоже мокрая и ей нужно больше. Два лестничных пролёта они преодолели, не заметив, а потом — щелчок замка и темнота прихожей. Санни толкнула Тануму спиной на едва закрывшуюся дверь и прижалась всем телом, глухо простонав ему на ухо, когда он сжал её ягодицы, прижимая за бёдра к себе, давая ощутить, насколько он её хотел, насколько она его возбуждала. — Са-анни, — протяжный стон, хриплый и почти болезненный, но звучащий сладкой музыкой, наполнил прихожую, когда тонкие пальцы сжали набухший член через ткань брюк. Танума подхватил её под бёдра, заставляя обнять себя ногами, и прижал к стене, первый раз за весь вечер целуя. Это точно было безумием не сделать этого раньше. А может, он просто истосковался по близости и ласке. Но сейчас его язык изучал самый нежный рот на свете — это не вызывало никаких сомнений. Танума скользил руками по упругим бёдрам, стягивая такие ненужные чулки. Какой же мягкой и приятной оказалась кожа под ними. Но вот Санни перехватила инициативу, выказывая силу, которой не ожидалась в таком хрупком теле. Она прикусила нижнюю губу Танумы и опустила одну ногу, потом вторую, за плечи отодвигая от себя его, весившего почти в два раза больше. Её глаза хищно блеснули, а улыбка на мгновение показалась не такой уж ласковой, а скорее угрожающей. Но Танума списал всё на игру света и тени. Он лишь потянулся за новым поцелуем — не хотелось отрываться ни на секунду. — Канамэ. Канамэ, — простонала Санни и снова прикусила его нижнюю губу, а потом принялась целовать и вылизывать его подбородок, кромку нижней челюсти, шею. Почувствовав ещё один укус, где-то у ключицы, Танума отстранённо подумал, что его не пугало это, а только заводило. Хотя раньше он не замечал за собой особой любви к боли, скорее, даже наоборот. Санни же не теряла времени: она ловко расправилась с ремнём и ширинкой, пока языком и губами исследовала мочку и ушную раковину. Танума застонал, когда его члена коснулась рука. Словно разряд пробежал по позвоночнику, бёдра непроизвольно подались вперёд, толкаясь в чужую ладонь. — Такаши, — сквозь зубы выстонал Танума, зарываясь в светлые волосы, мельтешащие перед глазами, пятернёй. Раздался разочарованный стон, а следом мочку уха обожгло болью. Но тут же юркий язык зализал место укуса, а по головке члена слегка провели ногтем. Танума, уже не стесняясь, потянул за волосы вниз, а второй рукой надавил на плечо, намекая, какого внимания и ласок он ждёт. — Такаши, — снова застонал Танума, когда почувствовал, как член погрузился в горячий влажный рот. Он так давно этого хотел, он так соскучился. — Такаши, я так устал тебя ждать… Санни — какое глупое имя, но сейчас ей приходилось жить под ним — сделала несколько движений головой и выпустила член изо рта, громко и с причмокиванием втягивая слюну. Этот несчастный мужчина перед ней вздрогнул от пошлого звука и заскулил, вцепляясь сильнее в её волосы. Такие всегда велись на её уловки и получали удовольствие до последней минуты. Она облизала головку, затем двинулась языком вдоль члена к основанию, вернулась обратно к головке, сосредоточившись на уретре, сочившейся смазкой. Ей было всё равно, что там сейчас бормотал Канамэ, чьим именем её звал. Он давал то, что ей было нужно. Столько энергии — неизрасходованной, погибающей внутри этого тела впустую. Такой одинокий, такой манящий. Любящий и тоскующий. Давно не попадалось ей настолько вкусных людей, в душах которых уже успел расцвести букет нужных эмоций, вызревший как дорогое вино. В этом мире осталось мало искренних душ, тем ценнее была такая пища для неё. Пощекотав щёлку уретры языком, Санни собрала прозрачные капли и размазала их по члену, а потом взяла его за щёку. Одной рукой она массировала яички — Канамэ захлебнулся стоном на вдохе, ему явно нравилось. Не могло не нравиться. Санни снова выпустила член изо рта, а потом приняла его максимально глубоко, скользя по стволу плотно сомкнутыми губами и расслабляя горло. Канамэ явно близок был к оргазму, он включился в процесс, сжав пальцы в волосах и двигая её голову в удобном ему темпе. Это ничего, пусть расслабится напоследок, ещё немного — и ей должно было достаться то, за чем она охотилась на протяжении многих веков. Человеческая душа и жизненная энергия. Столь немного, чтобы насытиться и снова чувствовать себя живой. Танума двигал рукой, сжимавшей светлые волосы между пальцев, лишь краешком сознания оценивая, что делает больно Нацумэ, вбиваясь в его рот так глубоко. Но он не мог остановиться, не сейчас: когда вот-вот дойдёт до пика, когда кто-то достаточно виноват, чтобы немного потерпеть, когда… Когда открылась дверь в квартиру, Танума вздрогнул и его накрыло оргазмом. Оглушило, скрутило, выкинуло куда-то в параллельную реальность. Иначе, как можно было объяснить, почему он видел в дверном проёме Нацумэ с перекошенным лицом, что-то кричащего, но беззвучно, раскрывая по-рыбьи рот. Нацумэ, который только что делал ему минет, стоя на коленях в их прихожей, и всё ещё обхватывал его член тем же самым ртом. Что-то было не так. Тануме вдруг стало холодно, в груди начал разливаться липкий страх, постепенно перерастающий в панику, не позволявщую нормально вдохнуть. И почему-то всё ещё не возвращались звуки. Куда они все делись? Он смотрел на Нацумэ, который почему-то не спешил перешагнуть порог, и пытался прочесть по губам, что тот произносит. Тело плохо слушалось, словно он долго лежал или сидел в одной позе и все мышцы затекли и одеревенели. Кое-как справившись с шеей, Танума смог повернуть голову и посмотреть вниз, где у своих ног он ожидал увидеть тоже Нацумэ, или уже не его. Постепенно пришли воспоминания из такси — с ним там была девушка, такая же светловолосая и сероглазая, как любимый человек. Любимый человек, по которому Танума так скучал. Осознание того, что он успел наворотить, опустилось тяжёлым грузом на плечи. Тануму уже не держали ноги, он хватал ртом воздух, пытаясь хоть немного рассеять марево ужаса и темноты, которые застилали глаза. Последнее, что он успел увидеть, это жуткое существо у своих ног, с безобразными крючковатыми пальцами, впившимися до синяков в его бёдра, кожистыми крыльями, подрагивавшими в такт долбящему в его виски пульсу, чёрными без белка глазами и мерзким раздвоенным языком, который блестящей змеёй овивал его член. Темнота стала не такой густой, и первыми сквозь неё пробились запахи. Аромат карри и овощей, жареных в темпуре, спорящие с чем-то лекарственным, что раздражало слизистую носа. Танума поморщился и попробовал открыть глаза. Но не тут-то было. Веки ощущались стотонными стальными плитами, которые невозможно сдвинуть с места без помощи строительного крана. Попытка поднять руку и почесать нос тоже не увенчалась успехом — мышцы пронзила такая боль, что он невольно застонал. Последний раз у него так ныло тело, когда он подрался на первом году работы журналистом. Ну как подрался, скорее его избили, потому что полез куда не следовало. Когда ему всё-таки удалось открыть глаза, пришлось тут же зажмуриться: в окно светило закатное солнце, посылая блики от зеркальной дверцы шкафа прямо на подушку. Со стоном отвернувшись, Танума всё же сумел проморгаться и увидеть прямо перед собой стойку с капельницей, тонкий шланг от которой тянулся к игле, воткнутой в его вену. Пакет, висящий на крючке, был уже почти пуст. Неловко пошевелив рукой, он нечаянно дёрнул за шланг, чуть не роняя всю конструкцию, которая с грохотом снова встала ровно. Со стороны кухни послышались шаги босых ног, и в комнату вошёл Нацумэ. На его лице мешались волнение, страх, усталость и облегчение. — Слава богу, ты очнулся, — выдохнул он и тут же подскочил к кровати, потому что Танума снова пошевелился, повторяя попытку свалить стойку с капельницей. — Ш-ш-ш, я тебе помогу. Только он не хотел, чтобы ему помогали. Он бы вообще хотел сейчас побыть один и не видеть Нацумэ, чтобы устаканить в голове произошедшее и понять, где успел наломать дров, кого во всём винить и как теперь с этим разбираться. Но, кажется, с его желанием никто считаться не собирался. Нацумэ перекрыл ток раствора и осторожно вытащил иглу, тут же обрабатывая место её введения. Осторожно сгибая руку Танумы, он встал на колени возле кровати и потянулся к его лицу, чтобы поцеловать. Тот же был совсем не готов — он отвернулся быстрее, чем успел подумать, как это будет выглядеть. Нацумэ застыл в неудобной позе, но потом выпрямился, тяжело вздыхая: — Если это всё ещё обида говорит, то она сейчас несвоевременна. Я знаю, что виноват, что долго не появлялся и подвёл тебя, но давай оставим этот разговор на попозже. Тебе надо сначала восстановить силы, а потом можешь хоть по шее мне настучать. Но если в тебе говорит стыд за то, что я вчера увидел, то прекращай. Ты здесь ни в чём не виноват, а только это существо и косвенно, опять же, я. — Что это было? Или кто? — не смог сдержать любопытства Танума и повернулся лицом к Нацумэ. Это было ошибкой. Тот в мгновение ока запустил руку в его волосы, не давая больше отодвинуться или спрятаться, и наклонился за поцелуем. Танума почувствовал на своих губах чужие, совсем не нежные, как были у вчерашней девушки, обветренные и искусанные, но такие родные, что не смог больше сопротивляться, глупо тратя время на обиду, а просто подался навстречу и сделал то, чего хотел все эти месяцы отсутствия Нацумэ дома. — Это был суккуб. Пришлось искать в интернете — вообще не наше существо, оно откуда-то из западных стран. Охотится на мужчин, соблазняет и выпивает душу вместе с жизненной энергией. Суккубов тянет к тем, кто испытывает одиночество и неудовлетворённость, либо неразделённую любовь. — То есть, если бы тебя вдруг вчера не занесло зачем-то домой, я мог бы не видеть тебя сейчас и вообще не быть уже? — Танума не смог удержаться от колкости. — Меня не занесло, я пришёл к тебе и из-за тебя, — Нацумэ подчёркивал голосом каждое “ты” в своём возмущённом ответе. — Нянко-сэнсэй почувствовал, что твоя защита была сломана, — я забеспокоился, что что-то случилось. Собственно, он же это существо и съел, иначе я бы не знал, что с ним делать и как тебе помочь. Только сейчас Танума вспомнил, как сам же открыл суккубу своё имя. А она его столько раз называла, после чего у него помутилось сознание. Он поразился, каким глупым был, когда и отец, и Нацумэ всегда твердили про важность имени и его силу, особенно в неправильных устах: “Никогда не говори, как тебя по-настоящему зовут, ёкаям — беды не оберёшься!” Да и сам видел же, что обладание именем значит — сколько лет наблюдал за попытками духов завладеть тетрадью дружбы или освободиться. — Вот это я идиот. Ладно, спасибо, что спас — запиши на мой счёт. И Нянко-сэнсэя поблагодари. Можешь дальше заниматься своими расследованиями. Дева в беде больше не в беде, — Танума не смог выдержать ровный тон. Он на самом деле был благодарен за свою жизнь и что всё ещё дышал, и был в сознании, и в относительном порядке. Но невысказанные претензии стояли желчью у горла и требовали выхода. Возможно, в другое время, в другом состоянии обида могла быть проглочена, ведь взрослая жизнь не может пройти круглосуточно рука об руку. Танума правда всё всегда понимал. Они были двумя разными людьми, которые в какой-то момент решили встречаться и жить вместе — ну или в обратном порядке, — а не приложениями друг к другу по умолчанию. Но прямо сейчас, когда он едва не побывал в могиле, хотя бы сейчас он имел право на слабость, капризы и любимого человека рядом. Ну и чтобы этому человеку было хотя бы немного так же больно, как и ему, чтобы он тоже начал всё понимать. — Никуда мне не нужно, — вздохнул Нацумэ, осторожно утыкаясь подбородком в плечо Танумы. — Я испугался за тебя и слишком соскучился, а Натори и без меня не пропадёт — я к нему Нянко-сэнсэя отправил. Прости, пожалуйста, что я такой: пока не увидел тебя, даже не осознавал, как долго отсутствовал и как мне тебя не хватало. И я обещал тебе момидзи-гари — хоть это я должен сделать, раз всё остальное пропустил. Прости меня… Танума посмотрел на грустного Нацумэ и больше не захотел говорить ничего из того, что копилось всё это время. Любимый человек был наконец-то рядом, чего больше всего хотелось в последние дни, ему было явно не всё равно и явно больно. Он поднял руку, зарываясь в светлые, прилично отросшие волосы Нацумэ, и позволил себе ещё раз поверить его обещанию. И где-то под окном начинал алеть клён, словно подтверждая, что оно не будет пустым.