Трофей в копилку

«Baby, I wanna touch you. I wanna breathe into your will… See, I gotta hunt you. I gotta bring you to my hell…»

***

      — Поздравляю с победой, это была славная игра.       Голос, не скрытый за обработкой маски, касается ушей, заставляя оглядываться по сторонам. Ки Хун выглядит растерянным, растоптанным и совершенно заблудившимся в жизни. Это немало веселит Распорядителя. Ин Хо покручивает в руке стакан уже привычным жестом.       Забавно наблюдать за выигравшим игроком. Кому ни скажи — любой навряд ли смог бы поверить, что именно он, Ки Хун, такой простой, открытый сердцем и душой неуклюжий растяпа, смог победить в смертельном марафоне игр. Пожалуй, это было интересно. Именно поэтому, наверное, Ин Хо так и подмывало заглянуть под черную повязку, увидеть растерянный взгляд.       Мужчина и сам, признаться честно, не до конца понимал, что конкретно так пленило в этом человеке. Точно лучик солнца в постапокалиптическом мире, Ки Хун был совершенно чужой во всех этих обстоятельствах. Его чувство разочарования, страха, даже, возможно, ненависти так и жгло, требовало прикоснуться. Ин Хо никем еще не мог настолько заинтересоваться последние лет пять, а теперь даже толком не понимал, что стоит делать.       Оставалось лишь попытаться сократить дистанцию со всеми условностями. Хотелось исследовать этого человека на предмет чувств, эмоций. Под микроскопом рассмотреть все душевные ранки и зазубринки. Возможно, в этом есть доля чего-то аморального, но приятно было понимать, что сам Ин Хо приложил к их созданию свою руку.       Совершенно точно не было никакой морали. Разве есть что-то светлое в том, чтобы собственноручно ломать людей, разбивать их на атомы? Особенно таких, как Ки Хун — контрастных, светлых. А потом наслаждаться тем, что удалось создать. Слепить не сызнова, а раскурочить по старым швам. Гордиться этим определенно нельзя, но Ин Хо иррационально гордился.       Пожалуй, сидя с таким человеком в одной машине, совсем не время думать о нравственности. Ки Хун не столько растерянный, сколько до болезненного жалкий. Сидит неуютно, чуть ли в комок не сжимается. Это веселит, но не удовлетворяет. Хочется заставить его говорить, кричать, проявлять хоть какие-то эмоции. Потому что за стеклянной маской, которую, к огорчению Ин Хо, сколотили те же игры, плохо выходит разглядеть искреннее, истинное.       — Вы смеетесь надо мной? — голос как будто совсем чужой, слишком расслабленный и невесомый. — С чем вы меня поздравляете? С тем, что все, кто мне дорог, погиб?       Ки Хун действительно не понимает. И это лишь подогревает интерес. Ин Хо еле-держится, чтобы не сдвинуться с места слишком резко, не спугнуть выступающий ужас. Крутит стакан в руке, сильнее сжимая пальцами, подносит расслабленно к губам, отпивает. Приятная горечь проходится кипятком внутри.       — Вы не оправдали ожиданий многих. Вы выиграли. И мне любопытно встретиться с вами лицом к лицу.       — Так снимете с меня эту чертову повязку, — злится. Ин Хо улыбается, даже тихонько посмеивается.       Говорят, горбатого лишь могила исправит. И, пожалуй, это верно. Даже в таком положении, надломленная сущность мужчины продолжает рваться вперед, выходить на передний план. Причудливый объект для исследования, интерес, лишенный здравого смысла.       — Это лишнее, — мягко осаживает Ин Хо и все же видит, как чужие губы почти надуваются от разочарования.       В его руках практически все становится игрушкой. И Ки Хун не исключение. Весь он, от макушки до самых кончиков пальцев, с закрытыми черной повязкой глазами, — памятный приз, подарок с огромным бантом на упаковке. И может, со временем Ин Хо придется очерстветь, но сейчас он слишком падок на соблазн увидеть больше.       Больше остальных, больше кого-либо другого. Никому не понять, каково прикоснуться к израненому человеку с искренней гордостью, кроме как тому, кто его покалечил. И даже не жаль. Новые грани личности раскрываются не такими аскетичными, как прежде, наоборот — поражают своими масштабами.       — Вы меня боитесь, — даже чересчур самоуверенно говорит Ки Хун.       — Ничуть. А вот вы меня — да, — Ин Хо улыбается, зная, что собеседник не увидит этого. И так будет лучше, пожалуй, всем. — Согласитесь, Ки Хун, есть нечто завораживающее в том, насколько мы с вами близки и, при этом, далеки.       — Я сниму повязку.       — Не снимете, — отвечает без напора.       Конечно, Ки Хун не снимет. Блефует, старается казаться храбрецом, героем, но на деле таковым отнюдь не является. И Ин Хо это знает, как никто другой. Кому как не Распорядителю знать? Он подробно изучал мужчину практически под лупой все это время, даже более того, до сих пор продолжает рассматривать.       И Ки Хун не снимает, продолжает сверлить темноту взглядом. Ин Хо уверен — глаза у него открыты. Не потому что видит, а потому что знает. Потому что сам был таким же. Потому что наизусть способен пересказать, о чем и как будет рыдать ночами мужчина. Но это не имеет смысла. Сейчас — слишком рано для каких-то признаний. Руки Ки Хуна дрожат, а значит им еще придется свидеться.       — Почему вы говорите сейчас со мной? — вопрос срывается с губ.       — Потому что вы мне интересны?       Ин Хо и сам толком не знает, объяснить — того сложнее. Но приятное напряжение, заставляющее выпрямиться в струнку, заводит сильнее любых нейролептиков. Адреналиновые горки щекочут нервы. И этого более чем достаточно, только вот хочется все больше и больше.       — Мне нравится то, как вы трепещете. Признайтесь, вам тоже нравится чувствовать себя беспомощным сейчас. Тогда я не стану скрывать, что мне льстит то, как вы дрожите и нервно царапаете сиденье кресла.       Ин Хо встает, тихо, точно кошка, подходит по салону ближе к мужчине. Тот чувствует это как-то машинально, лишь горячее дыхание обдает его. Ки Хун дергается скорее инстинктивно, но тут же себя осаживает, силой воли оставаясь на прежнем месте. И это смешно. Действительно смешно. Ради этого можно сесть еще ближе, лишь бы не упустить ни одной малейшей эмоции.       — Ерунда. Мне просто холодно, — фыркает, отбрыкивается. Ин Хо улыбается.       Между лицами дистанция сужается сразу в несколько раз. Приятно наблюдать за чужой растерянностью, интригующе не видеть глаз, способных рассказать куда больше, чем любые слова.       — Обманывать нехорошо. Вас не учили в детстве, Ки Хун?       Ин Хо буквально говорит это ему в губы, наслаждаясь преимуществом. Ликует, видя, как на щеках мужчины появляется румянец — не то от смущения, не то от волнения, не то от страха. Граница «личного» между ними стерта. Есть ощущение, что ее вообще никогда не существовало. Ки Хун хмурится, не отстраняется, позволяя крутить собой. И это лучшая награда за все бессонные ночи проведения игр.       — Кто ты такой, черт возьми? — давит из себя Ки Хун, почти задыхаясь. Дорогой парфюм бьет в нос, отпечатывается в памяти каким-то очень резким, но при этом нейтральным запахом табака.       — Разве вы не видите? — издевается, откровенно издевается Ин Хо.       — Каким образом? На мне повязка, которую я не имею права снять.       Нотки истеричности в голосе лишь распаляют, вызывают довольную ухмылку. Когда в руках вся власть, сложно не поддаться ее соблазну. Также как и нет причин отказывать себе в удовольствии поиграться.       — Досадно, не правда ли?       Ин Хо обходит чужие губы стороной, впиваясь укусом в шею, сам не зная, что конкретно ожидает увидеть. Сверху слышится обожженное сбитое дыхание, волнующее и загнанное, будто бы мужчина пробежал стометровку. Ин Хо не терзает, старается не перегибать палку, выпуская покрасневший участок кожи и проходясь по нему языком. И все же, границы дозволенного до конца увидеть не удается.       Ки Хун не отвечает, так и застывает в прежней позе, сбивчиво дыша сквозь приоткрытые губы. О самообладании и речи не идет, поскольку собой он обладать сейчас не имеет никакого права. Все в руках другого человека, и перед этим напором следует просто сдаться, а не вставлять палки в колеса во избежание непредсказуемых последствий.       Ин Хо нравится эта покорность. Какая-то неестественная, очень скованная, безмолвная. Пожалуй, любая покорность со стороны Ки Хуна вызвала бы в нем резонанс, как и обратная ей непокорность. Хочется лишь узнать, что ему позволят, а что запретят. И совершенно неважно, что правила здесь диктует Ин Хо.       Губы находят чужие, мягко целуя. Чувствуется вкус победы наравне с привкусом крови от царапин обкусанных губ. Скинув перчатку с одной руки, Ин Хо притягивает мужчину к себе ближе, мысленно отсчитывая секунды, когда же все-таки тот сдастся и поддастся откровенному натиску. И Ки Хун не разочаровывает, принимает правила негласной игры, с энтузиазмом и дерзостью кусая чужие губы.       Ин Хо улыбается, отстраняется, видя, как его заветный приз тяжело дышит. И все же, какими бы одинаковыми они ни были, есть существенное различие: Ки Хун играет с людьми. А вот Ин Хо — людьми. И этим все сказано. Именно поэтому сейчас рука в кожаной перчатке сжимает чужое колено, а не иначе.       — Вы такой покорный, Ки Хун. Ума не мог приложить, что вы умеете быть настолько самозабвенно подчиняющимся.       Теплая ладонь Ин Хо проходится по груди мужчины, из-за чего тот вдыхает глубже, пока вторая рука так и продолжает удерживать его на месте. Ки Хун опускает голову вниз, явно не понимая и не осознавая в полной мере всего происходящего. И это, как ни странно, злит. Хочется отпечататься в его черепушке разрядом молнии, оставить на нем не только алеющее настоящее клеймо, а добраться до самого нутра.       — Не желаете выпить? Я уверен, вам следует расслабиться.       И это больше приказ, чем просьба. Ки Хун лишь на секунду выдыхает, чувствуя, как Распорядитель убрал руку, но тут же заходится новым приступом то ли паники, то ли приятного волнения. В него буквально вливают алкоголь. А Ки Хун не говорит ни слова против, лишь послушно проглатывает, стараясь сбить накативший жар. Совершенно непонятный и необъяснимый. Оголенная ладонь резко перемещается на внутреннюю сторону бедра, заставляя поперхнуться. И, бинго, Ин Хо довольно улыбается.       — Какой-то вы больно напористый, господин Ведущий, — сдавленно все же тянет Ки Хун, стараясь откашляться.       — В чем дело? Вам не понравился алкоголь? — будто ни в чем не бывало отзывается Ин Хо, ухмыляясь. Этого и видеть не нужно, все читается в голосе.       — Что вы, скорее ваша рука слегка смущает… — Ки Хун как-то нервно фыркает.       Ин Хо без доли сомнения накрывает пах мужчины, срывая с губ отчаянное оханье. Вот так выходит идеально. Человек, сидящий сейчас прямо перед ним, даже ближе, находящийся в его руках, откровенно краснеет. Наверняка его глаза бы сейчас забегали. Какая жалость, что увидеть этого не получится из-за маски.       — Прошу прощения. Так комфортнее? — елейно, все таким же спокойным тоном спрашивает Ин Хо.       Ки Хун в смятении. Вжимается сильнее в кресло, но чужую руку убрать не может — что-то внутри не позволяет, останавливает. Где-то в глубине души скребут кошки, но отказаться сейчас, спасовать значило бы признать победу Распорядителя. Тело лихорадит. Каждое новое движение — неизвестность. Им буквально руководят, используют так, как нужно, не спрашивая о желаниях. А сам Ки Хун, уставший вечно ошибаться и сопротивляться судьбе, поддается, снимая с себя всю ответственность.       — Более чем, — лишь выдавливает из себя мужчина, чтобы не вызвать большего напора.       Но это и не играет особой роли. Ин Хо чувствует свою вседозволенность, упивается ею, мучая. Зубы смыкаются на шее бывшего игрока, как бы напоминая, — сейчас он никакой не победитель, сейчас он лишь трофей в руках умелого мастера. Ки Хун мычит болезненно, покрепче стараясь ухватиться за обивку, но руки соскальзывают. Грудь часто вздымается, а сердце будто вот-вот пробьет ребра и выскочит из груди. И, что самое ужасное, Распорядитель это прекрасно знает.       Губы неистово терзают нежную кожу. Ин Хо глубоко вдыхает то ли чтобы немного успокоиться, то ли чтобы лучше запомнить этот запах. Специфический, естественный — так, как пахнет лишь конкретный человек. И это удовлетворяет сполна. Мужчина в его руках тяжело дышит, кусает свои губы, силой заставляя молчать. И это выглядит настолько трогательно, что даже не верится, что плавится он сейчас под руками своего злейшего врага.       Физиология играет на руку. Ин Хо называет это спортивным интересом. Так проще обманывать себя, когда собственные руки начинают азартно блуждать по телу. А Ки Хун вздрагивает, но так и продолжает молчать со зримым усилием. Для него это своя игра, для Ин Хо — своя. Только вот цели совершенно отличные, полярно разные.       Распорядитель не отказывает себе в удовольствии наблюдать за тем, как по-иному Ки Хун реагирует на прикосновения: вот рука в перчатке сжимается на его шее, слегка придушивая, но лишь слегка, чтобы ненароком не спугнуть, как маленького зверька — мужчина размыкает губы, словно хочет что-то сказать, но не говорит; а вот уже теплая, интимно обнаженная ладонь забирается к нему под футболку, легким движением пробираясь к соскам — Ки Хун мелко дрожит под пальцами, кусая внутреннюю сторону щеки.       И все это настолько причудливо, что Ин Хо даже несколько начинает понимать удовольствие делать ставки на игроков. Между ними сейчас никакой святости, лишь точно такая же игра — грязная, испытывающая, тлеющая где-то на краешке души. И этого более чем достаточно. Распорядитель вторгается своим языком в чужой влажный горячий рот, срывая наконец нечто похожее на полустон — то ли протестующий, то ли сдающийся, то ли приказывающий продолжить. Лучшая музыка для ушей. Чужая, совершенно неизведанная доселе страсть пробирает Ин Хо скорее морально, чем физически.       Ки Хун не касается его. Может, боится столкнуться с тем, чего знать не должен. Может, слишком смущен. В мотивах его поступков и бездействий Ин Хо разбирается уже не первый и даже не второй день, а понять так и не может до конца. Что управляет этим человеком, который сейчас самозабвенно отдается чужим рукам, не отталкивает, дышит теплом в губы? Как толковать это, кроме как искренним страхом, боязнью неизвестности? Что, если сейчас выпустить ему в голову пулю — так и застынет навеки мутное блаженство на лице или же наконец проявится искренняя эмоция? И что вообще среди этого всего — искренность?       Ладонь левой руки — та, что без перчатки, — снова перемещается между бедер мужчины, заставляя его задохнуться, судорожно стараясь отнять в поцелуе побольше воздуха. А Ин Хо не дает отстраниться, все ближе прижимаясь, будто пытается напрочь раствориться в человеке — или же растворить его? Хочется побудить к активным действиям. И это даже удается в борьбе за кислород, когда несмелая подрагивающая рука Ки Хуна ложится на его плечо, мягко стараясь отстранить, лишь бы отдышаться.       И хоть Ин Хо по-прежнему не видит глаз, знает наверняка — взгляд сейчас туманный, с поволокой, с каким-то совершенно неправильным вожделением.       — Вы так напряжены, Ки Хун. Это будоражит, — беззастенчиво, таким же спокойным тоном говорит Ведущий, — Я хотел бы слышать ваши стоны. Я уверен, вы и это умеете делать блестяще.       Ин Хо перехватывает руку мужчины за запястье, возвращая себе на плечо. На губах — ухмылка, в сознании — дикий разрушающий пожар. Лучше их взаимоотношения, пожалуй, не описать в целом. Ки Хун закусывает свою губу, но вновь подчиняется этому движению — сжимает дорогой костюм мужчины, задевая и кожу. В том самом месте, где лишь немного ранее была пуля. Ведущий и бровью не ведет, лишь рвано вдыхает, не пытаясь ослабить хватку.       — Я и не знал, что вы настолько хотите дотронуться до меня.       Ин Хо соврал бы, если бы сказал, что ему не было приятно от этого болезненного прикосновения. Ки Хун усмехается, выравнивая дыхание.       — Я и сам не знал, — голос хриплый, чужой, с потрохами выдающий все накатывающее волнами возбуждение. — Еще больше мне хочется лишь убить вас.       Ин Хо улыбается, слыша эти слова. Такое трогательное признание лучше всяких слов о любви и верности. Это подстегивает, распаляет, хотя куда уж больше. Тело реагирует на этого человека неоднозначно — хочется впитать его всего побольше и поскорее, чтобы не забыть этой сладости на языке. Действительно интересно наблюдать было за ним с экранов, но вживую куда интереснее — щупать, сжимать, не таясь.       — Прекрасно вас понимаю. Однако, сдается мне, вы бы хотели отдаться мне прямо сейчас все же чуть больше.       — Не льстите себе, — все тот же гонор, который хочется погасить.       И Ин Хо гасит его. Гасит без особого труда, ладонью, как бы невзначай проходясь по выпирающей ширинке. Одежда, создавающая между ними внятный барьер, с одной стороны успокаивает, с другой — становится лишь призрачной иллюзией безопасности, которой отнюдь нет в этих откровенных движениях и от которой почему-то ужасно хочется избавиться. Но Распорядитель этого не делает, даже не собирается. Не в его принципах, не в его планах. Иначе все было бы слишком просто. Сейчас довольно лишь одного сдавленного стона, который Ки Хун не может сдержать от неожиданного прикосновения.       — Хорошо, признаю, я хочу вас во всех контекстах, — как бы сдаваясь, жалко сипит Ки Хун.       — Спасибо за честность.       Ин Хо поднимается, заставляя встать и мужчину. Глаза жадно бегают по всему силуэту. Он знает все досконально — где и в каких местах расположены маленькие ранки, где — швы от ранений в последней игре. Ладонь Ки Хуна перебинтована, и Ведущий прекрасно помнит, из-за чего. Осознание, что он знает куда больше, чем человек, так трогательно дрожащий в его руках, точно мед на губах.       — Расслабьтесь, Ки Хун, — прямо-таки мурлычет. Точно лис ходит кругами вокруг да около, заставляя томиться ожиданием. — Мне жаль, что сейчас вы не можете видеть себя. Такой пылкий, разгоряченный, готовый на все, лишь бы получить удовольствие. Азартность в вас все же не угасла.       И снова руки где-то на теле. Не видя белый свет, даже его отблески, создается ощущение, что их совсем даже не две. Они как будто бы везде и одновременно нигде. Ласкают в самых постыдных местах, до боли сжимают ягодицы через брюки, мечутся по торсу, но не дают полностью вкусить удовольствие. Ин Хо заставляет играть по своим правилам, подчиниться и отдаться без остатка. А мужчина не знает даже, что и как может возразить — и может ли вообще?       — Зачем вы меня мучаете? — стонет Ки Хун, еле держась на ногах.       Ума не приложить, для какой цели его заставили подняться с места. Наверняка, чтобы пристальней понаблюдать, как трясутся, подгибаются от возбуждения колени. И в этом нет ничего унизительного, но Ки Хун чувствует себя птичкой в ловушке, на которую сам же добровольно попался.       — Вам разве не нравится? — сквозь голос слышится улыбка. — Вы возбуждены, я это прекрасно вижу. Более того, чувствую, — рука потирает сквозь одежду пах, от чего хочется сгореть со стыда, но прекратить это было бы смерти подобно. — Я определенно хотел бы большего, если вы желаете знать. Думаю, секс в лимузине у вас прежде в жизни не случался.       — Так, может, вы прекратите наконец болтать и сделаете со мной уже то, о чем говорите? И мы покончим с этим поскорее!       Ки Хун раздражается. Рука постоянно исчезает, стоит ему только начать наслаждаться процессом. Это нервирует, выводит из себя. Но Ин Хо, напротив, выглядит донельзя удовлетворенным таким эффектом. Хочется довести до той степени, чтобы этот мужчина умолял его прикоснуться к себе.       — Нет, так неинтересно, — ухмылка. — Я не стану вас раздевать. И не позволю себе тронуть вашу честь, поверьте. Но не полюбоваться своим личным призом я не могу.       Ки Хун стонет в голос, отчаянно так, протяжно, чувствуя чужие прикосновения. Каждое движение ожогом остается на коже. Неизвестность следующего действия манит за собой. Что же будет дальше? Ударят его? Поставят на колени? С какой силой перехватят запястья? Но ответов никто давать не собирается, а они и не особо нужны.       — Я прошу вас. Умоляю, — переступая через свою гордость, шепчет мужчина. — Дайте мне закончить.       Губы искусаны. Ин Хо не без интереса подмечает это про себя. Красиво.       — Я подумаю.       Не успевает разочарованный стон слететь с губ, как мускулистое тело впечатывается в тело Ки Хуна. Его прижимают ближе к себе, откровенно выцеловывают шею, оставляя на ней красные отметины и широко их облизывая. Если бы не удерживающие на месте руки, Ки Хун бы непременно упал на пол, но сейчас держится лишь благодаря чужим объятиям. И как бы Ин Хо не говорил с мнимой нравственностью в голосе о нетронутой чести, то, что он сейчас делал с этим человеком, — в сто, а то и в двести раз хуже обыкновенного секса. Такое впечатывается в память прочно и не уходит никогда. Тьма перед глазами Ки Хуна сверкает вспышками воображения, такого неуемного сейчас. Он ведом и до конца открыт черт знает кому, от этого хочется кричать — настолько это будоражит голову.       Ин Хо толкает несильно, все еще помня о пережитых залеченных травмах своего выигрыша, но достаточно внушительно, чтобы мужчина вновь оказался на кресле. Колено опускается между расставленных ног, не давая свести их вместе. И это так хорошо. На каком-то другом уровне — не любовном и не сексуальном, а куда глубже.       — Я бы хотел поставить вас на колени, Ки Хун. Хотел бы попробовать то, что вы умеете делать ртом. Но это так неправильно, вы же согласны со мной? — мягкий голос звучит где-то над ухом, а Ки Хун натурально задыхается, дергает бедрами вперед, стараясь потереться об чужое тело, но это не всегда получается — лишь тогда, когда сам Ин Хо этого захочет.       — Просто возьмите меня уже, довольно всего этого… — отчаянно тянет Ки Хун, слепо оглядываясь. Но Ин Хо как будто не слышит, продолжает.       — Прекрасно, просто прекрасно… Мне так жаль, что вы не видите этого, — точно змей искуситель, горячо обдает дыханием ухо. — Не мог себе представить, что вы способны на такую грязь и развратные стоны.       Ин Хо использует чужую беспомощность. Вновь и вновь приближается к разгоряченному телу, жмется максимально близко. У Ки Хуна перед глазами рябит до звездочек. Обжигающе дышит, напрочь теряя самообладание, стонет в голос. Чужие губы то и дело сталкиваются с его губами, властно вторгаясь языком в рот. Пальцы оглаживают грудь через футболку, потирают соски, щиплют кожу, заставляют выгибаться дугой — лишь бы поближе.       Желание кончить увеличивается в разы с каждым прикосновением. Ки Хуну невероятно жарко, хочется скинуть с себя всю одежду под пристальным взглядом, чтобы сейчас она не мешалась, позволила слиться в одно целое, но ему не дают такой возможности. Ин Хо руководит процессом собрано, не ступая ни шагу в сторону в необдуманном бреду. У него какой-то свой, одному ему понятный план. И Ки Хун, честно сказать, уже настолько устал думать о том, чего же все же добивается этот человек, — он просто хочет наконец расслабиться и беспрепятственно толкнуться в чужую ладонь.       Ин Хо прижимает его крепче, то и дело болезненно сдавливая, но это сейчас не особо волнует. Волнует лишь порхающее удовольствие, блуждающее на задворках сознания. И Ведущий все это видит, прекрасно видит. Рука вновь оказывается на ширинке мужчины, изводя сладостной мукой, заставляя трепещать. Локоны волос Ки Хуна совсем растрепались, челка сбилась и наверняка бы лезла в глаза, если бы не повязка. Но сейчас на все это так плевать. Чужая рука, прощупывающая сквозь одежду напряженный член, не прекращает движения. Сквозь приоткрытые губы Ки Хуна слышатся надрывные стоны, учащающиеся с каждой секундой. Он буквально одной ногой стоит в финале, готовый вот-вот вознестись. В полной темноте мужчина чувствует это огромное напряжение тела, точно наэлектризованного, готового в следующую же секунду вылиться в приятную судорогу.       Ин Хо видит это, улыбается, внимательно прислушивается к каждому вдоху снизу. И вдруг резко и весьма цинично убирает руку, заставляя разочарованно простонать. Ки Хун старается отдышаться, но и это удается слабо. Искусанная шея прибавляет этой картине шарма.       — Черт вас возьми, прекратите со мной играть! — он изо всех сил старается звучать убедительно, но выходит отвратительно жалко.       — Мне нравится с вами играть. А вам нравится то, как я с вами играю. Так зачем же мне прекращать? — Ин Хо откровенно глумится, и это слышно.       — Я больше не выдержу… Пожалуйста…       Это признание — почти что поднятый вверх белый флаг. Ки Хун выглядит развратно, весь растрепанный, на лбу выступают капли пота. Это вполне походит на то, что конкретно хотел бы увидеть Ин Хо. Ведущий присматривается, медлит, стараясь растянуть мгновение, но в конце концов удовлетворяется. Да будет так. Этот человек и так уже изрядно вымучен, чтобы продолжать свою пытку. Будет еще время. На Ки Хуна взглянешь, и сразу понятно — это не последняя их «последняя встреча».       Ин Хо не отвечает ничего, лишь возвращает свою левую руку на чужое, уже болезненное возбуждение, а поверх своей ладони опускает руку мужчины, давая право руководить. Прикосновение кожи к коже отзывается неведомым порывом внутри. Ведущий начинает двигать ладонью, разгоняя мурашки по всему телу, а сам губами припадает к чужим искусанным губам.       Ки Хун не сразу понимает все происходящее, выпуская весь объем кислорода из легких, но когда понимает — с благодарностью и с пронзительным стоном прямо в чужие губы обхватывает чужую ладонь покрепче, задавая темп. Ему позволили хоть сколько-то завладеть своим телом, и это понимание выбивает из легких весь воздух. Свободной рукой мужчина обхватывает шею Ин Хо, притянув его к себе, а сам утыкается носом в сгиб, щекоча горячим дыханием.       Движения смятые, неровные, постоянно ускоряющиеся. Ки Хун на пределе, это видно и невооруженным глазом. Протяжный вымученный стон почти что оглушает Ведущего. Мужчина обмякает в его руках, стараясь восстановить дыхание. Его одежда пошло и совершенно постыдно вымазана, но на это все становится минутно плевать.       Ин Хо застывает на месте, не сдвигаясь и позволяя обнимать свою шею, пока наваждение окончательно не отпустит. Ки Хун — пожалуй, чересчур интересный объект для изучения. И эта мысль не отпускает, даже находясь в таком положении — совершенно неудобно согнувшись над расслабленным измученным телом.       — Простите… — слабо шепчут чужие губы. Ин Хо лишь хмыкает в ответ.       — Вам не за что извиняться. Как-нибудь угостите меня выпивкой в благодарность.       Ведущий мягко выпутывается из чужой хватки, подняв со стола стакан с недопитым алкоголем и залпом его осушив. Ему самому сейчас не мешало бы проветриться, но на это время еще будет.       — Кто вы такой?.. — расслабленное лицо Ки Хуна кривится в непонимании.       Ин Хо отходит все дальше, цепляя собственную маску с противоположного кресла. В воздухе так и остается висеть вопрос. Ки Хун ищет его глазами, но через повязку не может разглядеть абсолютное ничего. Ведущий кидает на него последний взгляд, прекрасно зная, что тот отнюдь не станет последним, надевает черную маску на лицо, поправляя капюшон. В салон лимузина начинает поступать газ.       — Почему я? Почему вы со мной?.. — как в бреду, повторяет Ки Хун.       Статичный заинтересованный взгляд Ин Хо так и запечатляет эту картину, пока мужчина напротив, его самый ценный приз, первый и лучший трофей в копилке, не отключается, полностью теряя связь с миром. Так будет лучше. В конце концов, будет еще время поговорить, но точно не сейчас.