Когда дали ручку с бумагой (шипперим двух мужиков и радуемся)

Чхве Субон оказывается до невозможности удачливым человеком. Нет, не в том смысле, что он оказался в этом месте, — в этом удача, наоборот, не помогла — а в том, что игры проходит на раз-два и всё, ура, раунд пройден, овации и аплодисменты в студию. В качестве награды очередная цветная таблеточка в рот, а после остаётся только плевать в потолок. В порыве блаженства и расплывающихся пятен перед глазами вдохновение так и бьёт ключом, взбудораживая самое нутро сущности. Всё хорошо — и удачно — вот только негде писать гениальные тексты, зажжённые в моментах наркотических припадков. Ведь такие возможности прогорают… Тут он и решает попользоваться своим везением. Начинает лезть к персоналу, к этим молчаливым охранникам в розовых комбинезонах. Ставит их на уши, канючит продолжительно, набивая всем оскомину. Нет, просьба состоит не в пропустить в уборную посреди ночи, в обеде «повкуснее и чтоб как у матушки» или сменной одежде. Субон желает сущий пустяк: блокнот и ручку. Простое, человеческое. Творческое, обусловленное рэперской долей. Просит один раз, после игр с куклой. Потом второй, перед отбоем и когда проходит эффект от таблетки, а в ушах стоит нещадный писк. Потом предпринимает третью попытку, спозаранку заваливая охрану нытьём, длящимся часа полтора. Потом просит четвёртый раз, перед самым началом игры в «Шестиногий Пентатлон», стоя на радужном полу с кандалами на ноге (Намгю ему вторит как самый настоящий друг). Потом в пятый раз, сразу после выигрыша команды (и Намгю, опять же, решает пособить и начинает вместе с ним трубить о ручке с блокнотом), отчего все присутствующие в зале шикают на них двух, а игрок «001» и вовсе буравит таким взглядом, явно желая прожечь по дырке в пустых головах. Потом в шестой, когда они возвращаются в главную комнату. Нудит как умалишённый, но на этот раз чисто по выработанной привычке. И в итоге он достигает цели, и доказывает этому миру (то есть игрокам в зелёных спортивных костюмах), что прухи у него хоть отбавляй. В момент выдачи ужина один из «кружочков» молча даёт Субону металлический бенто, небольшой блокнотик на спирали и ручку. Кое-кто из игроков, заметив презент, начинает хулить «розовых» и выдвигать свои требования и недовольства (самым громким оказывается просьба притаранить вентилятор — «больно уж душно и жарко»). Субон собственному достижению и подарку доволен донельзя. Теперь он может творить сполна. Эта ночь и правда будет жаркой. Вот только ничего путного не выходит: на первой странице, в самом верху, остаётся лишь точка из кляксы, от которой Субон планировал начинать первый слог. А на второй строке прозаичное, чуть кривое «Танос очень хочет спать». И, что удивительно, спустя пару минут после этого он начинает зевать. Не успевает одеяло натянуть, как сон одолевает, хотя до этого клялся писать всю ночь. Видимо, он даже не догадывался о сокрытой нужде, пока о ней не написал. Утро не оказывается мудренее вечера. Голова трещит, а чертоги разума ломит извне, точно бьют чем-то чугунным, да с размаху и от всей души. Списав физическое недомогание на блокнот, Субон прячет его под подушку, и идёт в уборную, чтоб по-быстрому умыться и отвести душу. Прихорашивается перед новым днём. По возвращению, забрав булочку и молоко у «розового», он воссоединяется с остальными приятелями у своего спального места. Минсу и Сэми держатся вместе, садятся на ступеньки железной лестницы близ неубранной постели, а позже к ним подсоединяется робкий Кёнсу. Субон по-королевски заваливается на свою койку, а после лезет под подушку. Снова хватается за письменные принадлежности с надеждой на какие-то результаты. Музыку же выпускать надо. Не здесь, конечно, а когда выйдет из этих Игр. Намгю приходит позже остальных, умяв хлеб почти за мгновение, как говорится, не отходя от кассы. Садится у изголовья кровати, скрипит матрасом, замечая, что Субон не притронулся ни к завтраку, ни к молоку. А только всё пялится в одну точку и жуёт кончик ручки. Намгю ловит его взгляд, прослеживает конечную точку, находящуюся в противоположной стороне от них. Команда из пятерых людей: двух морпехов, беременной, «первого» игрока и «последнего» (если говорить о номерах на нашивках). Смогли выжить в «шестиногих» играх, зараза. Намгю недобро усмехается этой мысли, подсаживаясь ближе к другу. Врезается своим плечом его, негромко ойкнув. Шмыгает носом, а после погромче, но и тогда нет никакой реакции. Прикрывает глаза, вдохнув в лёгкие и правда спёртый от духоты воздух. А ещё пахнет тестом. Невкусно. — Ну, написал что-то? — вопрос глухой, и Субон отвечает на него не сразу: думает. — Не. Тихий смешок, ласкающий слух, и последующие слова: — А чё так-то? — Блокнот в линейку, а я привык писать в клетку. Fucking hell, man, для меня это важно. Моргнуть не успел, вдохновение как рукой сняло. — Какие мы щепетильные, однако. Субон пожимает плечами и больше на контакт не идёт — стух, как яйцо. Друзья сидят в тишине, пока остальная компашка ведёт непринуждённое молчание, а среди игроков продолжаются хаянье и жалования (кто-то сетует на чёрствую булку, а кто-то припоминает о несвежем воздухе и необходимости в вентиляторе). Через несколько минут покоя и блаженства Намгю приоткрывает глаза, и замечает, что рэпер все еще пялится в одну точку, прицельно на того самого аджосси, игрока с первым номером на нашивке. Тот самый, кто надавал им по морде аки «Т-1000». Проморгав сценку «воспитания», что стоит перед глазами, Намгю пробует раскачать Субона на разговор: — Чё глазеем? Запал, что ли? — Тихо, я вдохновение пытаюсь поймать за изворотливую жопу. — Как давно старческие рожи хоть как-то способ… — Тс-с, — шикает Субон. Задерживает дыхание, точно готовится к нападению, а затем выдыхает сипло, через рот. Проводит кончиком языка по нижней губе, смачивая. — Те флюиды, что я ловлю от него, намного лучше текстов для рэпа, my man. Просто сиди и смотри — поймёшь. Намгю решает не спорить с ним, а прислушаться к его совету (вроде как) трезвой головы. Ну, и посодействовать в творчестве. Нет, помощь заключается не в попытке достать гипотетическую задницу за мясистую часть, — вдохновение с изворотливой жопой — а в наблюдении за «001» и его дружбанами. Он не знает как, зачем и к чему точно это приведёт, но время покажет. Спрятав худощавые стопы под тонким одеялом, Намгю принимается за долгую и скрупулёзную работу: начинает слежку за ничего не подозревающей жертвой, ведущей праздные разговоры с приятелями и употребляющей скудный завтрак. Через пятнадцать минут наблюдения заскучавший Намгю просит у Субона содержимое крестика, что висит на шее, но ему отказывают. В отместку хочется обидеться и отсесть подальше, вот только уж лениво, да и местечко такое родное, пригретое: разлепиться от дружбана будет непросто, да и нежелательно для хрупкой психики. Приходится запасаться терпением: жертва со своим окружением ведёт исключительно мирные переговоры, на стычки не идёт, но порой на них двух кидает мимолётные, ничего не выражающие, взгляды. Намгю присасывается к бутылке молока, дабы отвлечься от желания закинуться таблеткой, пока Субон сбоку, такой одновременно живой (так как тёплый) и мёртвый (так как молчит и почти что не дышит), строит из себя недотрогу. Через какое-то время внимание Намгю привлекает одна деталь. Если честно, он уже и забыл с какой целью сидит на чужой койке, как и забыл о проблеме, что тревожит Субона. Голодный по веществам мозг наконец загорается от бурлящих химических процессов, и вспыхивает резонный вопрос: как он мог быть таким слепым? Как мог ошибочно классифицировать что-то как «рутинное, дружественное», когда оно таковым не является? И это точно не самовнушение от скуки: он обнаружил то, что было сокрыто от обычного глаза. Голос Намгю, сипловатый от продолжительного молчания, выражает истинное уразумение: — Смотри… Ответ, также хрипловатый, не заставляет себя ждать: — Смотрю, пристально. И делаю это дольше, чем ты. — Нашёл чем гордиться, бро. Я сейчас кое-что увидел… — Только сейчас? — Да бля, не перебивай, лады? Так вот, погляди, как этот аджосси, наш агент ноль-ноль-один, лыбу давит на челика рядом. — На четыреста пятьдесят шестого? — Ага. Прям глаз оторвать не может от этого «два метра сухостоя». Конечно Субон, что неотрывно (прерываясь лишь на моргание) наблюдает за этой командой, видит ту же картинку, что и Намгю: хоть людей пятеро, но двое, «первый» и «последний» игрок, находятся в более близком контакте, держатся будто обособлено. Что сидят ближе остальных, что чаще друг к другу обращаются. Четыреста пятьдесят шестой — и правда высокий, худой мужчина — хоть периодически и переговаривается с триста девяностым игроком, но «первый» удостоен куда большего внимания. — Когда другие балабонят, ноль-ноль-один в основном отмалчивается, глядит на них безынтересно, — вполголоса делится Намгю, в короткой задумчивости шумно выдохнув. — А жирафа слушает так участливо, прям видно, что ни одной детали и слова не пропускает. А взгляд на него другой, такой горящий, жадный. Внимание на никого другого не смещает. — Ну да, есть такое. Это kinda по-братски, знаешь. — По-братски? Ты чё, башкой ударился? Он же от него отлипнуть всё не может, словно в тесноте сидит. Погляди, как коленом жмётся к его ноге. Будто срослась. — Ага, это как мы с тобой. Субон в доказательство слов дёргает вверх левым плечом, скользнув по чужому левому, намгювскому. Шум трения синтетики режет слух. Намгю отодвигаться не собирается, потому сначала локтем получает слабый толчок, а после уже удар под рёбра. Это помогает. Субон какое-то время наслаждается представленной картиной: Намгю отсаживается от него на какие жалкие десять сантиметров, потирая ушибленное место. Тот только сейчас понимает, насколько сильно затекли мышцы. Ощущаются так, точно атрофированные. — Ну не-е, мы другое, — Намгю начинает массировать другие части тела (в рамках приличия, разумеется), а взгляды их обоих устремлены снова на «001» и «456». — Знаешь, эти парни из тех, кто в санаторий ездят со своими жёнами и детками, но гуляют, ходят на массажи и сауну сообща, только вдвоём. Будучи в такой крепкой мужской дружбе, доживают до старости, пока их жёнушки с третьим любовником на Чеджудо отдыхают. За ручку иссыхают в креслах-качалках, а когда уже всё, ложатся на соседние могилки, так как их не разнять. И все года такой дружбы повторяют «no homo». Субон нечего ответить: лишь мычит полу-утвердительным тоном, да задумывается. Намгю невозмутимо продолжает: — Вот погляди, как тянка влюблённая улыбается, а в глазах сердечки. Не боится, что морда треснет от эмоций. Ну и правильно — главное ведь, чтобы жопа цела была. — М-м-м… — Ты не смотри, что он ростом с хоббита. Придури и силы в нём навалом. Знаешь, перед началом второй игры он за каланчу этого перед дедом, у которого долг в десять ярдов, заступился. А когда по командам разделились, он первый к своему ненаглядному примкнул. Неприкрыто заискивал, хвостиком следовал. Не то, чтобы я прям пялился на них, просто заметил непроизвольно. И лебезил он, и пытался угодить всякими словечками. Не то, чтобы я прям прислушивался, просто с рождения слух хороший. — What the fuck… — Мне даже рядом сидеть с ними не надо, и так понятно, что та же самая хренота сейчас повторяется. Он буквально светится перед ним, и только ему своё внимание уделяет. И вот, заметь, что пытается своим телом преградить обзор что на морпехов, что на девчулю. Чтоб только с ним болтал и время посвящал. Ну любовь неписанная, согласен? У Субона щелкает. Сначала в шее, — хрустнул позвонок — а после и в голове. Озарение. — Точняк, бро, — и выдвигает стержень ручки наружу, издав характерный звук. Щёлк. Окончательное отсоединение мозга от здравого смысла. Ручка приходит в действие: вырисовывается такие фигуры и формы, к каким на фабрике при производстве не подготавливали. А Намгю от неприкрытой слежки не отвлекается: — Странно, что он ему прилечь на кроватку не предложил, чтоб тет-а-тет, чтоб по всем канонам этих ваших «old men yaoi», — не будь Субон занят рукописанием, то — снова — подчеркнул бы, что они сами не лучше, и, вообще-то, разделяют одну ложу. Намгю без посторонней помощи этого не осознаёт. — Если такой услужливый, мог бы подложить ему подушку. Руки же длинные, свисают. — Подушка, да-а-а… — О, глянь, поднимаются. Что, неужели уединиться на кровати решили? А, не — в туалет пошли. Идут как подружки, чуть ли не за ручку. Ой, бля, глянь, он его пропускает первым, джентльмен хренов. Коврик красный постелил бы перед этим, нубас. — Угу… — Как ты думаешь, они уединяться в кабинке или один второго разложит прямо у всех на виду? — Намгю подленько хихикает, неприлично усмехнувшись. Фантазия у него хорошая, а визуальное представление ювелирное — любой аниматор и художник обзавидуется. Субон качает головой, промычав что-то нечленораздельное под нос. А на лице состроил такую выразительную гримасу, почти что с высунутым наружу кончиком языка, что сразу становится понятно: безумный — и, самое важное, недопонятый — гений. Ноль-ноль-один и четыре-пять-шесть покидают помещение, потому комментирование происходящего на какое-то время приостанавливается. Намгю не сразу разбирает знакомый звук под боком — ручкой что-то старательно выписывают на бумаге. Поворачивает голову, роняет взгляд и, заметив результат прибывшего вдохновения, поражается от количества написанных слов — Субон настоящий буквенно-слоговой скорострел! Намгю быстро по диагонали читает состряпанный текст из трёх абзацев. Написано наспех, но разборчивым почерком. Он издаёт неподдельный смешок, состоящий из восторга и благоговейного почитания. — И давно ты такими «фанфиками» промышляешь? — Я свою первую фанбазу на фанфиках и построил, — Субон пишет дальше, а дальше, как известно — больше. И Намгю взгляд не отводит от бумаги. Следит за рождением слов одним за другим. Они создают цепочку предложений, которые образовывают историю. Он замечает момент с «подушкой», и улыбается как самый отмороженный дурак. Понимает: Субону понравилось это замечание, и он использовал его в своём творчестве. Намгю обязательно попросит указать себя в посвящениях — заслужил ведь! Он решается прочитать один из свежих абзацев целиком. Но не с первой строчки, а с того момента, где «…проявление заботы в мелочах что-то большее, чем приятельская помощь: ноль-ноль-один наслаждается близостью с четыре-пять-шесть сильнее, чем стоило бы любому здравому мужчине. Внимательность не напыщенная, а исходящая от неравнодушной натуры. Ноль-ноль-один не может не заметить неудобство приятеля, а сердце не может поступить бесстрастно и бездействовать. Если бы он мог, отдал бы жизнь и все ценности бренного существования ради светлой улыбки вроде чужого, но такого родного человека…». Брови Намгю настолько вздёрнуты, что почти касаются линии роста волос. Но он не останавливается, и, делая небольшой пропуск, читает конец абзаца: «…а принятие подушки со стороны четыре-пять-шесть является чем-то большим, чем простой вежливостью: хочется невозможного и самого порочного. Являться эпицентром жизни мужчины, связаться с ним нитями судьбы. Чтобы его запах остался на наволочке подушки, и напоминал о нём всю ночь. Чтоб уткнуться в неё, в точности как уткнуться носом в изгиб крепкой шеи, а в мыслях лишь тот, кто ближе родного сердца и собственных мыслей в сладострастной голове…». Намгю пытается заглушить визг за ладонью, но получается плохо. Перед тем как заговорить, ему приходится перевести дыхание. — Бля, ну и кринж. Продолжай, я в экстазе. А Субон останавливаться и не собирается. Вдохновение так и валит из него, а первый лист исписан с обеих сторон. Намгю понимает, что мешаться под рукой нежелательно, но помочь-то хочется. В голову приходит гениальная идея, и остаётся лишь претворить её в жизнь. Под шум шариковой ручки Намгю выжидает, и минуты не проходит, как цель, сама того не понимая, начинает осуществления плана: молодой морпех из группы «001», триста восемьдесят восьмой игрок, встаёт и направляется к выходу, в уборную. Намгю впопыхах — почти что мажет локтем Субону по лбу — вскакивает на ноги и уносится, и вполне вовремя нагоняет его. Субон, не отвлекаясь от писанины, лишь хмурит брови и дёргает уголок губ. Морпех, окинув Намгю недоверчивым взглядом, спешит отстать от него, а тот вприпрыжку следует по пятам до самого туалета. Шесть минут для Субона проходят особенно стремительно — когда пишешь время не ощущается, а мир перестаёт существовать. Он не замечает, как Намгю возвращается, но ощущает то, как прогибается матрас под весом второго тела, а затем к левому плечу прижимается чужое, хоть и худое, но тёплое. И понятия не имеет, что друг возвращался в комнату не один, а с тремя мужчинами — морпехом и действующими лицами свежайшего текста. Намгю что-то изрёк с чуть кичливым видом, но Субон с первого раза не расслышал. — А? — чуть хмурится он, продолжая выводить слоги. — Сон Кихун и О Ёниль, — улыбка так и проглядывается в жизнерадостном тоне самодовольного голоса. — А? — повторяет. — Говорю, дылду с кривой стрижкой зовут Сон Кихун, а его поклонника-гнома — О Ёниль. Субон, прижав ручку к бумаге и оставив жирную кляксу, отвлекается от текста. Резко поворачивает голову, впившись изумлённым взглядом в улыбчивое и до жути хитрое лицо Намгю. Аж светится весь, и корона на макушку напрашивается. — Как ты узнал? — Да начал расспрашивать морпеха молодого, а он как в несознанку ушел, хоть ручкой угрожай проткнуть. Но те двое сами ко мне подошли, чтоб заступиться за паренька. Ну, я им и говорю, что мы тут фанфиками занимаемся. Знаешь, что они сделали? Представились, — Намгю, ощерившись, придвинув ноги к торсу, обняв их руками. Жмётся своим бедром чужого. — Походу с похабными текстами не знакомы, раз не смутились. Невинные души, слишком целомудренные для этого мира. Субон беззвучно смеётся. — Чтобы я без тебя делал, my friend! — Ничего, успеешь ещё отблагодарить. Субон пишет дальше — в тексте невинность начинает рассеиваться, и постепенно в последующих словах наблюдается всё меньше и меньше. События закручиваются похлеще прежнего — чернильные мужчины на грани того, чтоб перейти в более открытую демонстрацию чувств. Кто знает, может через несколько страниц они и вовсе потеряют всякое приличие и целомудрие, готовые разжечься страстью и ненасытностью друг к другу. Ничто не тревожит поток мыслей Субона, пока Намгю, наблюдающий за «парочкой», что заняли свои прежние места (и прежнюю близость) на привычном месте, снова не начинает комментировать. А Субон и не против. Это его не особо отвлекает от дела. Наоборот, вдохновляет. — Ух, глянь-ка, — но друг, разумеется, не смотрит, пишет ведь. — Явно шутки травит, а Кихунчик посмеивается — а только он и смеётся, остальные с пустыми мордами сидят. М-да-а, у них не просто «третий лишний» в команде. Терпилы какие. Смотри, у дылды, кажись, румянец на щеках! Смущается как типичный пубертатный подросток. — М-м-м… — А эти трое, девка и морпехи, тупо в пол смотрят и молчат, пока Ёниль подсаживается ближе к своему глисту худощавому. Субон доказывает, что слова Намгю не проходят мимо его ушей, когда на доли секунды останавливается от текста и бросает ёмкое: — Скоро начнётся интенсивный sexual tension. — Так точно, бро. Ты бы слышал, что в туалете Ёниль говорил Кихуну. Опять же, не то, чтобы я прям прислушивался — просто слух феноменальный. — И что же? — Цитировать не буду, но Ёниль ведёт с ним как верная собачонка. Вот даже сейчас, погляди. «Погляди» опять уходит мимо получателя. Но Намгю и в одиночку наслаждается картиной маслом. Кихун что-то говорит, — Намгю хрен знает о чём именно, так как не умеет читать по губам — бросает слегка расстроенный взгляд на свою руку в районе запястья, а после неловко пожимает плечами. Ёниль же, выразив беспокойство приподнятыми бровями и чуть опущенными уголками губ, мягко касается его правого предплечья, смяв пальцами ткань олимпийки. Чуть массирует, задерживает тактильный контакт на большее время. Что-то отвечает ему, пока Кихун внимательно слушает, кивнув под конец. Не смущает ни близость тел, ни касания, а в глазах преданность, ласкающее душу тепло и благодарность. Намгю щурит взгляд, словно это поможет ему лучше разобраться в происходящем, пока Субон пишет, не отрывая взгляда от блокнота. Всё ещё не последовал совету друга поглядеть. Какое поглядеть, когда чернила создают линии, а линии слоги, а слоги слова, а слова безудержную и вящую страсть. А страсть — одержимость, а одержимость — смысл жизни. Смысл жизни изначально и есть причина рождения мироздания, а мир существует ради этого момента. Напишется последнее слово текста, после точка, и всё, вселенная схлопнется. — Они о всяком говорили. У Кихуна проблема, кстати. На прошлой игре, в «шестиногих», повредил правое запястье, и оно ноет до сих пор. Так Ёниль места себе не находит, всё советами бросается. О, глянь, — хлопает непоколебимому Субону по плечу, но тот всё также не отвлекается. Не глядит. Строчит, творит, дышит текстом. — Он начал массировать ему запястье. Бля-аха-ха, портативная аптечка какая-то. Если понадобится делать искусственное дыхание, первым побежит оказывать. И поцелуй, и медицинская помощь, два в одном. — Ох, yes, ртом ко рту… — стержень усиленно шуршит по многострадальной бумаге. Субон звучно щелкает ртом: это нужно запомнить. — Страстная засосамба до самых гланд. Кстати, что ты успел написать в то время, пока я был в кабинке? Намгю заглядывает в блокнот, а от обилия чернильных строк глаза разбегаются. Страницы с лёгкой платонической любовью и ёнильской подушкой остались позади, и вместо них новые события и чувства. Намгю, конечно же, принимается читать, хотя на сердце появляется лёгкая тревога пропустить что-то архиважное и интимное между реальными Кихуном и Ёнилем. Страничному Кихуну прохладно, до художественного, до «…кожа на костяшках сухая, посиневшая, напоминающая кровоподтёк тёмными, бездонными цветами галактики. Побелевшие подушечки пальцев впиваются в тонкую наволочку подушки, а ногти цепляют за швы, поддевают белые нити…». Намгю самого дубак одолевает на мгновение: дрожь по спине проходит, которая передаётся и Субону, отчего оба вздрагивают как осенние листья на морозе. Намгю натягивает края рукавов до костяшек, прячет нос за ворот своей олимпийки, и шустрым взглядом следует чуть ниже от недавнего. Абзац начинается мягко, как шерстяное одеяло, согревающее донельзя. Намгю чуть киснет от уюта, от «…на плечах Кихуна оказывается кофта. От неё не сразу чувствуется особый аромат, такой притягательный, проникающий в потаённые глубины сентиментальной души. Аромат Ёниля, ставший таким родным, находит отклик, проходится разрядом тока по коже. Оно как крепкое объятие, отзывающееся взбудораживающей негой в каждой частичке тела. Мурашки проступают по бледной коже, но не от холода. От накатившего жара, от доселе незнакомой близости. Такой желанной, что кажется то ли былью, то ли далёкой, несбыточной мечтой…». — Нихера ты много настрочил, — следующее он зачитывает вслух, почти беззвучно, одними губами. Воротник глушит голос. — «Крепкие, мозолистые ладони Ёниля ложатся на изгибы плеч Кихуна. Кофта с нашивкой «001» поверх собственной, сводящие разум руки — мужчина окружил его со всех сторон. Жар от ладоней, заботы, близкого тела и дыхания на ухо, проникают через все слои одежды, заползают под кожу, гуляют по мышцам, обхватывая Кихуна словно изнутри. Даже если Кихун хотел бы избежать контакта, то не смог: Ёниль точно проник в его сердце, а от него, словно кровеносные сосуды, простирается по всему организму, согревая каждую частичку вожделенного тела. Кихун не сбежит от него, и не потому, что это невозможно физически или ментально, нет. Потому что это всё, о чем он когда-либо мечтал. Это даже большее, о чем он когда-либо осмеливался надеяться: быть с ним близко, будто единым», — под конец голос почти пропадает: Намгю больше тратит концентрацию на визуальное представление, нежели чтение. Присвистывает, дёрнув уголком губы. — Бля, аж захотелось зачитаться бульварным романом. Где ты таких слов понабрался? — It’s a secret, man. Там, где я их раздобыл, больше не толкают. Смотри и учись, пока я жив. Талант не пропьешь (и не растворить в кислоте и других веществах), потому из чернильного стержня выливаются последующие — шедевры — слова. Намгю внимает каждому движению чужой руки, как и появляющемся словам, пропитанными дикими чувствами. Порой кивает как умалишённый, возбуждённый от происходящего на бумаге. Ёниль в тексте и правда услужливый: и подушку свою дал Кихуну для комфорта, и кофту накинул, чтоб отогреть. Субон также решает воспользоваться второй наводкой от Намгю. Той самой, что о губах и «медицинской помощью». Посторонние шумы их вообще не отвлекают. Сэми о чём-то рассказывает Минсу, а Кёнсу пытается включиться в разговор, но не особо успешно. Игроки готовятся к началу третьих игр, волнуются, вспоминают игры детства и строят теории. Команда, за которой ведётся наблюдение, переживает условный раскол: голубки, «первый» и «последний» игроки, входят в подобие ража и лепечут о чём-то своём, пока трое остальных членов ожидают момент воссоединения. Субон берет небольшую паузу, во время которой съедает булочку. Она сухая и какая-то чёрствая, приходится запивать молоком. Когда заканчивает, то раскрывает предварительный план поцелуя: у Кихуна пересыхает во рту, а Ёниль предлагает ему свою помощь, чтоб смочить горло. Слюны предостаточно, потому поцелуй обещает быть продолжительным. Чего и следовало ожидать: Намгю в восторге. Дураки не замечают, что пока они придуриваются и глумятся с шакальным смехом, их буравят взглядом трое людей с противоположной стороны комнаты. Молчание среди тех длится недолго: первым заговаривает тот, что постарше: — Ну да, что-то пишут и хихикают. Смотрят на Кихуна с Ёнилем, да и только. Думаешь, это может обернуться чем-то плохим? Сложивший на груди руки крестом Чонбэ, вопросительно приподняв насупленные брови, оборачивается на Дэхо, игрока три-восемь-восемь. Девушка рядом с ними, Чжунхи, в тихой борьбе пытается раскрыть прозрачную упаковку, в которой заключена булка. Свою она давно съела, а вот у Ёниля аппетита не было: поделился с ней, той, которой за двоих наедаться надо. Дэхо не сразу отрывает взгляд от тех, кто ему в страшных снах сниться будет (хоть речь идёт именно о Субоне и Намгю, но до жути любвеобильные Ёниль и Кихун тоже грозят стать причиной кошмаров). Приобнимает себя, пальцами касаясь острых локтей. Хоть здесь и душно, но холодок заползает под все слои одежды, и беспощадно кусает за кожу. — Мне не нравится, что они не в своё дело лезут. Неприятное впечатление у меня от них, понимаете? — объясняет он свой недуг. — Да ладно тебе, — Чонбэ в поддержку хлопает его по плечу, стараясь приободрить. Получается из рук вон плохо, но старший не бросает попыток. — Они же как шкодливая детвора, которой побеситься просто нужно. Дэхо становится неловко от своих подозрений насчёт этих двух парней: уже второй десяток они не являются «детворой», однако мозгов и правда не больно прибавилось с тех пор. Ничего не попишешь, нужно смириться с окружением, состоящим из таких людей. — Ну вот зачем им знать имена хёнов? — невнятно бурчит он себе под нос, отчего ни Чонбэ, ни Чжунхи ничего не понимают. Вспоминает события в мужской уборной: хоть Намгю и представился после старших, однако обращался к ним в непозволительно неформальной форме. — Ась? — Не доверяю я им, вот и всё, — произносит он более чётко и звучно. Троица на какое-то время затихает, снова уронив взгляды в пол. Двое, что в метре от них сидят, всё ещё о чём-то увлечённо болтают, а в глазах горит запал, который точно неукротимые языки пламени. Тему оживлённого разговора не разобрать: игроки всё ещё обговаривают игры, шумят, жалуются и громко дышат (а ещё кто-то никак не перестанет ныть по поводу ужасного завтрака и спёртого воздуха). Ёниль помогает себе жестами описать какое-то примечательное событие, то хмурится, то лёгкой улыбкой осветляет. Позже опускает левую руку к кихуновскому правому запястью, невесомо касаясь его, подушечками пальцев порхая над чувствительной кожей. Дэхо ещё немного искоса наблюдает за ними, но когда замечает то, что Ёниль подсаживается к товарищу ещё ближе, а носки их стоп жмутся друг к другу, он с небольшим румянцем на щеках разворачивается к Чонбэ с Чжунхи. Беспокойно проводит ладонью по собранным волосам, проверяет нет ли выбившихся прядей, а после гладит резинку. Нервы у него не самые крепкие, да и срывы случаются на раз-два, — Не мучай себя смутными мыслями, оставь всякое смятение в стороне, — от чуткого Чонбэ не проскальзывает поведение младшего. Легонько шлёпает по коленке, отчего тот вытягивается как струнка и чуть ли честь не отдаёт. — Думай в позитивном ключе. Что-то наподобие: чудо, что эти двое писать и читать умеют, так что пусть резвятся. Как говорится: «чем бы дитя ни тешилось, лишь бы не плакало»! — Это уж точно, — горестный выдох Чжунхи выражает неожиданные тягости, словно она в свои молодые года успела породить и взрастить уже не одно дитя. Она выдавливает из себя не особо утешающую улыбку, — но на Дэхо это, на удивление, срабатывает — и вгрызается в булочку. Ту самую, которой поделился Ёниль. Что самое странное и непонятное: она намного мягче и слаще, чем та, что выдавалась самой девушке. Хмыкнув, она решает не портить завтрак лишними мыслями, и продолжает уплетать мучное. Троица снова замолкает, изредка поглядывая на Субона, мучающего бумагу интенсивным выведением слов, и Намгю, всячески поддерживающего его, хищно вчитывающийся в написанное. Когда доносится кроткое копошение, Чжунхи обращает взгляд на шум, и застаёт Ёниля, поднимающегося с насиженного места. Он уходит недалеко, пропадая за металлическими балками в районе своего спального места, пока девушка неспешно жуёт и любопытствует. Морпехи неспешно оборачиваются ровно в тот момент, когда мужчина возвращается, но не с пустыми руками. Разумеется, он подходит к Кихуну, не обращая никакого внимания на остальных, и пялится только на него. — Подставь под локти, — говорит он. — Как расслабишь мышцы и не будешь тревожить запястье — полегчает. — Да оно само пройдёт, — Кихун, поняв для чего принесли подушку, машет здоровой, левой, рукой и пытается отказаться от заботы, но товарищ напористый, потому приходится сдаться и принять услугу. Ёниль не позволяет Кихуну забрать подушку из рук. Ждёт, когда тот позволит за собой поухаживать и приподнимет руки, отняв их от ног, и только тогда Ёниль подпихивает в освободившееся пространство свой «преподнесённый дар». Кихун её подправляет, тянет её поближе к себе, прижав к животу. — Сразу удобней, не так ли? — уголки губ Ёниля непроизвольно приподнимаются на мгновение, а наблюдательный и чуткий взгляд обращается к каждой детали, к изгибу худого тела и мягкому, но серьёзному лицу. — Тебе не стоило так стараться ради меня, — слегка качает головой Кихун. От подушки веет прохладой, немного пружинистая: невероятно удобная в качестве подставки и поддержки для побаливающих мышц. Он упирается в неё локтями, гладит боковые швы наволочки в лёгкой задумчивости, не отрывая глаз от мужчины, впритык подсевшему к нему. — Пустяк, это же мелочь для меня. Последующие слова для троицы недосягаемы: звучат тише. Дэхо отнимает от мужчин взгляд последним, тогда, когда явственно ощущает посторонний взгляд, обращённый в их сторону. Чуйка сразу подсказывает, что это Намгю, и правда, тот вместе с Субоном выглядит так, словно призрака увидел. Приоткрытые рты, немигающих взгляд глаз, полные потрясения. Сплошное замешательство, переросшее в неприкрытый шок. Дэхо наклоняется ближе к Чонбэ, мнёт край рукава олимпийки, шепчет почти на грани звука: — Эти двое пялятся… — Да, я тоже заметил, что им как будто мёдом намазано. Не обращай на них внимание, скоро интерес потеряют и следующих, так скажем, «жертв» найдут. Спорить со старшим не хочется, — да и не нужно — ведь Дэхо чует, что просто так те не отвяжутся. Они меняют тему разговора на непринуждённое: на гражданскую жизнь вне Игр. Дэхо даже немного жалеет, что решился на это: Чонбэ, оказывается, много есть что рассказать по этому поводу, за столько лет жизни историй у него хоть пруд пруди. Скоро к ним присоединяется Чжунхи, которая изредка делится некоторыми подробностями своих школьных лет. Спёртый воздух начинает сменяться свежим и прохладным: выходит, жалоба одного из игроков по поводу вентилятора дошла до «верха». — Чжунхи-я, ты знаешь, что такое «фанфик»? — обращается к девушке Дэхо с вопросом, который как гром среди ясного неба. Та, смутившись, дожёвывает последний кусок булки, прикрыв нижнюю часть лица ладонью. На щеках проглядывается розоватый румянец. — А зачем тебе? — вопрошает она с набитым ртом. — Просто я когда в туалет шёл, этот Намгю за мной последовал. Всё требовал выдать имена хёнов, а когда пришло время объясняться, то он сказал, что ему это для этих самых «фанфиков» нужно. Это что, типа биография или что-то в этом роде? — Н-ну да, — Чжунхи удаётся сдержать неловкий смешок даже под заинтересовавшийся взгляд Чонбэ, кивнувшего с воодушевлённым «ничего себе». Трудно ему влиться в молодёжное течение и новые термины. — Может, пишут о событиях, что разворачиваются на этих играх. Ну, или что-то другое… Чонбэ, прикинув в голове такую возможность, хмыкает. — Да кто в это поверит и будет читать? — с неподдельным сомнением в голосе рассуждает он. — Всякую жестокость и убийства в богом забытом месте, кому это интересно будет? — Люди разные ведь. Молодым обычно такое нравится. Я вот люблю тру-краймы смотреть, — она, зашумев целлофановой упаковкой от завтрака, пожимает плечами. Отставляет сбоку от себя, где лежит остальной мусор, который нужно будет передать «розовым» перед началом третьих игр. Она приобнимает себя за плечи, локтями чуть касаясь выступающего живота. — Мне кажется, или холодно как-то стало? — Это уж точно, так и есть, — не могут не подметить морпехи. Дэхо знает, кому понравилось бы читать о бесчеловечных событиях, что разворачиваются здесь — тем, кто способен написать о них. Потому обращает внимание на Намгю с Субоном, что так и восседают на постели, находясь в тени от верхних ярусов спален. То, что случилось с их лицами, невольно поселяет дикий страх и непонимание. Если Намгю, хоть и испытывая видимое, несомненное ошеломление, но находится в приподнятом настроении, — теребит соседа по руке, а уголки губ растекаются в широчайшей улыбке во все зубы, сулящей ничего хорошего для окружения — то Субон же непомерно растерян. Отвисшая нижняя челюсть, округлившие глаза от изумления, перебегающие от Ёниля на блокнот в руках и обратно. Дэхо понимает: дело плохо. Он оборачивается опасливо, по миллиметру, точно как какая-то карикатура. И сначала не понимает причину такого шока: ничего значительного не поменялось с прошлого раза. Возможно, дистанция между Кихуном и Ёнилем сократилась, так как подсели ближе, почти что рука к руке (а стопы прижаты внешними сторонами, как половинки зеркального сердца). Выглядит так, будто их голоса перешли на шёпот, так как их взгляды устремлены на губы друг друга, словно в страхе даже чутким слухом проворонить чужую речь, а потому следят за каждым движением рта напротив. Дэхо тяжело сглатывает: всё выглядит подозрительно. Зачем они ведут себя так, словно гул стоит такой, что слов соседских не расслышать, отчего и приходится сидеть почти впритык, чуть ли с губ срывать слова? Словно настал час отбоя, а им так не хочется расставаться, потому шушукаются, уткнувшись друг в друга, чтоб никто не услышал и не увидел, и насильно не разъединил? В башке, и так склонной утрировать и излишне беспокоиться, вырисовывается мысль, что между мужчинами происходит какая-то чертовщина. А потом он замечает кое-что. Сначала руки. Ладони Ёниля покоятся на плечах Кихуна. Они будто обнимают мышцы, а большие пальцы в медленном темпе скользят по телу. В целом, картинка выглядит органично: потому сразу в глаза и не бросилось. Потом замечается одежда. На Ёниле с каких-то пор лишь майка с зелёными рукавами. Опрятная, чистая: он её не успел ни запачкать, ни помять. А на Кихуне… Дэхо приходится нещадно проморгаться, чтоб смахнуть перед взором галлюцинаторное наваждение — ему видится, будто на Кихуне надета олимпийка с нашивкой «001». Но тщетно. Ведь это оказывается не мороком слабой психики, а явью: на Кихуне и правда чужая верхняя одежда, а под ней проглядывается молния от собственной униформы. Обмотали его так, словно дитя малое. Но Дэхо напоминает себе, что это называется заботой. И после сразу звучит «а ещё — любовью!». Ёниль, поделившийся собственной кофтой с товарищем, сидит непрошибаемый, словно его не способен сразить холод от кондиционеров. Согревает Кихуна своим присутствием, ладонями и томными, практически рот ко рту, речами. Друзья какое-то время как ни в чем не бывало переговариваются дальше. Глуповато улыбаются, а взгляды замирают то на губах, то на притягательных, полные бездонным восхищением, глазах. Им по боку на пронзительные взгляды что в метре от них, от удивлённой троицы, которой нечего сказать, что в противоположной части помещения, от Намгю и Субона, которым есть, что сказать, но они не смеют смещать фокус. — Неужели настолько холодно? — вопрос Дэхо, еле слышный, уходит в никуда. Пропадает на фоне слов Чонбэ, брошенных в экспансивном порыве: — Етить колотить… Кихун, наконец, опомнившись, что он с Ёнилем здесь не одни, удостаивает остальных товарищей вниманием. Чуть отсаживается, чтоб получше разглядеть друзей, и с его плеч уходят чужие руки. — Ребята, чего вы мёрзните, давайте пододвигайтесь, а то обледенеете! — он подзывает их жестом руки. — А мы вам это, ну, не помешаем? — решается уточнить Чонбэ, поймав недоброжелательный взгляд Ёниля, убирающего ладони с кихуновских плеч. — Садитесь-садитесь, нечего стесняться, — интонация его ровного голоса хоть и благожелательная, однако сверлящий взгляд совершает немыслимое: подпаливает могильным холодом. В последний раз небрежно их оглядев, он складывает ладони на колени, сохраняя расстояние с Кихуном (а по глазам видно — делает это через не хочу). Троице делается совершенно неудобно: ну явно же мешают этим двум, но что поделать — Кихуну трудно отказать (да и умереть от рук Ёниля тоже). Им повторять приглашение не надо, потому поднимаются со своих мест, чтоб подсесть поближе. Товарищи образуют круг, напомнив о том, что они команда, а не «двое голубков и трое лишних». — Чжунхи-я, может, накинь на плечи одеяло? Тебе в нынешнем положении нужно очень следить за своим здоровьем, — выражает беспокойство Кихун, окинув бережным взглядом выглядывающий живот девушки. — Несомненно, — тут же влезает Ёниль. Он, прочистив горло, расплывается в лёгкой улыбке, а в глазах больше нет того яда. Тон мягкий, с хрипотцой. — Ты, кстати, достаточно поела? — Очень, да, — слабо кивает девушка. Дэхо рядом с ней вскакивает на ноги и следует к своей постели недалеко отсюда. — Спасибо вам большое, что поделились своей едой. Из-за физических нагрузок аппетит разыгрался, а завтрака оказалось мало. Дэхо возвращается с одеялом, и накидывает его на тонкие плечи Чжунхи. Та равномерно распределяет его, и прячет в складках ладони — они промёрзли первыми. Подсевший к ней Дэхо приобнимает её за плечи, чтоб помочь быстрее отогреться (а Чонбэ смотрит с отцовской поддержкой. Был бы шанс, то вслух бы похвалил парня за примерное поведение и опекание). Странно, но благодаря этому забота Ёниля насчёт подушки и кофты теперь выглядят куда более обыденной и просто дружественной. Ёниль тревожит возникшее молчание: — Прошлая зима выдалась хоть и бесснежной, но такой студёной. Здешний колотун напомнил мне о тех временах, — и смеётся. Остальные соглашаются с ним, начинают вспоминать какие-то важные и тёплые моменты своей жизни в этот период. Ёниль берёт в левую руку бутылку молока, но не откупоривает. У него непереносимость лактозы, а поставщика попросить поменять на безлактозное всё время забывает. — Если ничего не предпримут, то игроки умрут от окоченения, а не от игр, не иначе. Не хотелось бы такого развития событий, — а после буравит одного из «треугольников» близ железных дверей испепеляющим взглядом. Тот, чуть ли не подпрыгнув от страха, при развороте целует стену, а после торопится на выход, чтобы передать «розовому» более высшего ранга невербальный приказ высшего начальства. — М-да, это уж точно, — вздыхает Чонбэ, шмыгнув носом. Косится на Ёниля, сидящего в одной майке, и мысленно вопрошает: как ему не холодно? — В моём детстве зимы такие стояли, что мама не горюй, — подключается Кихун к ностальгической минутке. Задумчиво глядит в пол, а в голове вырисовываются сценки беззаботной юности. Чуть качает ногой, коленом проезжаясь по ёнильскому бедру (у «001» сразу приподнимаются уголки губ, но только на мгновение). — В Ссанмундоне всегда так было, не то, что сейчас, — Кихуна от воспоминаний, которые настолько запомнились, что будто следуют по пятам, окатывает холодок. Проходятся мурашки по коже, а голос делается хриплым, слабоватым. — То, что кладовка промерзала было даже неплохо: у нас, как непогода настанет, с электричеством проблемы бывали, потому холодильник часто стоял пустой. А куда продукты девать — вариант лишь один. Заносили в кладовку, только одеться нужно было, точно на улицу выходишь. И шапку, и перчатки, а после голову за шерстяным шарфом спрятать. Плохо было когда… Он замолкает из-за недомогания в горле, отчего остальные вопросительно смотрят на него. При попытке заговорить, выходит лишь сухой и сдавленный кашель. Кихун понимает — голос сел. Он под озабоченные взгляды хлопает себя по груди, а из горла вырываются сиплые вдохи и выдохи. — Горло пересохло? — уточняет Ёниль, одним резким движением подсев поближе (куда ещё ближе, простите, на колени что ли?). Когда Кихун ему кивает, — словесно ответить никак не может, ведь глотку дерёт, точно наждачкой — Ёниль приподнимает руку с непочатой бутылкой. Кихун, несмотря на такую же непереносимость лактозы, готов принять и её, лишь бы хоть как-то спастись от недуга. — Ничего страшного, сейчас смочим. Пластиковое дно молока стучит по железной конструкции, на которой сидит Ёниль. Он убирает бутылку в сторону, чтобы не мешала. Приподнимается на коленях, нависнув над недоумевающим Кихуном. С серьёзным и безапелляционным видом пятернёй зачёсывает волосы назад, чтобы не мешались, а после тянет ладони к чужому лицу, мягко обхватывая его, любовно касаясь пальцами. Наклоняет его голову и приближается к сухим, дрожащим губам своими, приоткрытыми и стремительными. Опаляет жгучим, горячечным дыханием перед тем, как накрыть в настойчивом, податливом поцелуе, в то время как на заднем фоне морпехи тянут протяжное «чё-ё-ё-ё-ё…». Но эти разворачивающиеся события для кого-то на этих Играх не сюрприз — таки сами являются виновниками сего безобразия. Намгю в умалишённом припадке дикого восторга дёргается на кровати, и успевает даже случайно лягнуть пяткой Кёнсу по затылку. Неконтролируемо бьёт впавшего в прострацию Субона по плечу, отчего блокнот с ручкой норовили бы выпасть из рук, если бы не окоченевшие от шока мышцы. Заговорить удаётся не сразу, так как безумные физические движения отнимают много кислорода. — Бля-а-а-а, говорю же, блокнот волшебный! — говорит Намгю на грани писка от бессилия. Трёт глаза тыльной стороной ладони, смахивая выступившие слёзы. — Исполняет всё, что ты напишешь! Почти точь-в-точь! — That’s some crazy shit, bro… — вырывается у Субона чисто на рефлексе, нежели осознанно. Намгю приходиться тормошить дружбана до тех пор, пока толика осознания и прояснения не начинают проглядываться в пустом, словно стеклянном взгляде. Какое чудо — это результат достигнут и без чудотворной таблетки! Субон приходит в себя за минуту. — Давай, пиши соитие! Чтоб жгучее, на всю глубину, слышишь? До бурных криков и безудержных стонов, давай! — Are you for real? — уточняют напоследок. — Ещё как, бро! Субон собирается с мыслями и силами: взгляд хоть и расфокусированный, обращённый мимо Намгю, однако в глазах думы на уровне философских размышлений о создании мироздания. Яркие всполохи кружат в буйным танце, смешиваются и разъединяются, мельтешат до тех пор, пока не вырисовываются в силуэты чего-то определённого, значимого. А после — в одну сплошную идею. Одну конкретную, доселе непозволительную и сокрытую от всех глаз. Мысль шальная, и Намгю её не может ни распознать, ни идентифицировать. Но ему и не нужно: он доверяет своему другу. Субон кивает несколько раз подряд, улыбается аки маньяк во все тридцать два зуба, а потом щелкает ручкой, что перенесла такое, что невиданно всем другим письменным принадлежностям. Щёлкает ещё раз, и в бурой радужке вспыхивают искры невиданных масштабов и несклоняемой решимости. Кончик стержня прижимается к белой бумаге, и между линий появляются новые штрихи. Слоги создают слова, а слова выстраиваются в предложения. Строки создают абзацы, а абзацы текст рейтинга повыше. Но чем дальше — тем больше. Намгю, насколько бы не было сильно желание, не смеет заглядывать в блокнот. Предвкушает, кусает сухие губы. Отвлекается на то, чтобы поправить смятую простынь под собой, но безуспешно, а потом думает: какая ещё к чёрту простыня? Садится к Субону на пригретое место, под боком, и наблюдает за брыкающим Кихуном в хватке цепкого Ёниля. Тот всё ещё его держит, буквально топит в настойчивом поцелуе, помогая промочить горло. От увиденного Намгю одолевает безумный жар, заползающий глубоко под кожу, и окатывающий жидким пламенем с головы до ног. Или это от фантазий рейтинга «восемнадцати плюс» в такой жар бросило… Намгю не знает. Но странное и звериное желание прячется под язык, просачивается в организм, травит его. Отодвигает ворот олимпийки, за которой, на шее, бусинками покрывает кожу проступившая испарина. Тяжкий выдох покидает грудную клетку Намгю, а после слетает с губ и тихое ругательство. Он пододвигается впритык к Субону — но сначала оценивает его внешний вид, ведь сейчас, с донельзя воодушевлённым, погруженным и страстным выражением лица он выглядит как изваяние искусства древней цивилизации — и глядит на текст. Десятки слов, сотни, и он не знает, за какие ухватиться в первую очередь. Все, что вышли из-под пера рэпера, достойны особой похвалы. В его руках безудержная сила — всё, что он напишет в этом блокноте, случится наяву. У Намгю перехватывает дыхание, точно кто-то схватил за горло. Сжимает, не даёт шевельнуться, тянет в тёмный омут. Тяжко вдохнуть, а голову от кислородного голодания чуть кружит. Намгю жмурится, пытается стабилизировать дыхание — получается — и прилипает щекой к плечу Субона. Невидимая хватка на горле пахнет именно им. Так и хочется сказать, необъяснимо, но верно, как по предсказанию судьбы, «души сильнее». Но вслух выходит иное: — Это сводит меня с ума, — и глаза наконец-то замирают на одной точке, выше от строки, создаваемой Субоном. Чернила высыхают постепенно, а новый исход событий проявляется прямо на глазах. Намгю с придыханием и томным голосом начинает читать. — «…касаний рук не хватает. Они утопают в нужде коснуться чужого тела каждой частичкой своего. Тела, такого долгожданного, как обетованные небеса, и необходимого, как глоток свежего воздуха. Проникнуться другим, слиться своим заполошным сердцебиением чужого, такого же; зеркального. И забыться от остального мира. Только ощущать его всем телом, снаружи и изнутри». У-у-у, нормально идёт, нормально! У Намгю покалывают кончики пальцев, а в горле пересыхает. Невольно вспоминается чужой поцелуй, и отчего-то хочется испытать такое же на себе. И чтоб удавиться, и чтоб спасли от всех жажд и нужд. Не отпускали, держали также крепко и жадно. Пьяно на душе, сухо на языке. — «От предвкушения перехватывает дыхание, мучает голод что физический, что моральный», — читает он дальше. С упоением. Так, будто каждое последующее слово даст ответ на самый заветный вопрос и успокоит бешеное сердце. Намгю протирает лоб от влаги, рвано выдыхает через приоткрытый, пересохший рот. — «От этого жара пот течёт по коже, стекает по изгибам тела, где хочется испытать чужие касания. Они оба нуждаются в большем, в проникновенном уединении, в крайней близости, заполняющей всё, и везде. Каждый нуждающийся уголок, каждую изнывающую клеточку тела. Ощущать внутри себя пламя, разрывающее сознание от невозможного, сладострастного удовольствия. Этого нестерпимо желает млеющий от томления и пьяного предвкушения Намгю: чтоб Субон его ревностно, жёстко тра…». Через секунды две следует заторможенное: — Так, стопэ-э…