In Bloom

Намгю просовывает руки в карманы ветровки и ёжится. На улице неоправданно холодно для середины мая. В воздухе стоит характерный запах холодного ветра, а на улице ровным счётом ни души. Только один чёрт знал, на кой фиг в такую холодрыгу нужно идти и работать — всё равно никто цветы покупать не будет. Уже который час Намгю сидит на поребрике и мониторит пробегающих туда-сюда людей: на случай потенциального покупателя. Он чувствует, как его задница постепенно обретает углы, а организм готовится к поздневесенней простуде. Намгю прячет нижнюю часть лица в воротник ветровки и утыкается взглядом в асфальт. Коробки с цветами он занёс внутрь ещё добрых несколько часов назад, а витрины протёр и вовсе утром. Но по регламенту начальства, внутри он оставаться не мог. По крайней мере по летней поре: мол, тепло. Смысла сидеть в магазине всё равно нет, а тут хоть подзовёшь кого, да и цветочков лишних продашь. Намгю не идиот — не будет он бегать за незнакомцами и пытаться всунуть тем меж зубов несчастную розочку. Но в магазин он не заходит. Знает, что в том случае, от начальства влетит раза в два, если не в три, больше. Намгю не знает, насколько измеримо наказание от шишек сверху, и измеримо ли оно вообще, однако лишний раз подзатыльники расхапывать не хочется. Препротивный голосок дамы-менеджера его конкретно уже так достал, а слышать его по такой чуши не хочется. Будь его воля — уволился бы к чертям собачьим. Как когда-то поговаривала его мама: «лучше быть бедняком, да жить счастливо, нежели чем страдать, да быть богатым». Возможно, мировоззрение его матушки сыграло с ним злую шутку. В ином случае он бы не продавал цветы. Продолжая тему увольнения. У Намгю выбора, как такового, не было. По грустно-горько-ненужному образованию, он — флорист. От собственной лени, названный флорист из него некудышный. Да и по той же причине Намгю в целом сам по себе дурачок. Ничего он не знает и ничего ему не нужно. Пивка, абы соджу по пятницам, и цоканье каблуков менеджера в дни зарплаты, и жизнь удалась. Намгю хрипло прокашливается. У него двадцать лет жизни за спиной, работа в магазине цветов и искренняя ненависть к начальству. На том, в целом, можно и закончить. Его это не удручает. Намгю знает, что в каждой бочке своя затычка. И он тоже, своего рода, важный элемент общества и тому сопутствующей социальщины. Он вносит свою обязанную в казну и недовольно закатывает глаза на новости о политике. Проблема в одном — толку ноль. В той системе человеческого устройства, в которой ему несвезло оказаться, такие как он — опора. Многолетняя, вытекающая ещё из около-рабского класса, опора. Она построена из ненависти к начальству, пристрастию к вредным привычкам и самокопании. Намгю точно не знает, было ли о чём подумать австралопитекам, однако он уверен — будь он одним из них, то его бы жизнь ни сколько бы не поменялась. Намгю с грустью подмечает про себя тот факт, что он вновь задумался об ужасе существования. Надо перестать читать филосовствования Цицерона и вернуться в суровую реальность. С таким не сюсюкаются. — Извините, — к Намгю подходит придурковатого видка парнишка и потеряно чешет затылок, — Вы работаете здесь? Намгю хотел было открыть рот и протянуть усталое «ну-с, я», но в горле встал непреодолимый ком, и он с недовольством вспомнил: слова закончились ещё неделю назад. Он закатывает глаза, смотрит на парнишу. Тот одет не по погоде: джинсовые шорты, футболка, еле прикрывающая торс, зелёного цвета то-ли кофта, то-ли бомбер. Он стоит прямо и гордо, а в его руках сверкает Айфон последней модели. Намгю устало кивает. — Слова закончились? — сочувствующе тянет незнакомец. Он вышагивает, тянет руку к Намгю и улыбается во все тридцать два, — Субон. Кликуха Танос. Я, кажется, твой коллега теперь. Планета «Намгю» раскалывается в двое, а поселение интровертов, жившее на одном мега-континенте последние двадцать лет, в мгновение гибнет. Всю свою рабочую жизнь Намгю провёл в гордом одиночестве. И это его устраивало. — Я, если честно, работать не очень хочу. Зато предки хотят, — признаётся Танос, присаживаясь сбоку от Намгю, — Как тебя зовут, чудила? По ногам Намгю проходится ледяной ветер. Он прячется в куртке и глазеет на раздетого Субона: ему хоть бы хны. Намгю достаёт из кармана нацеленного поверх ветровки фартука бумажку и ручку, и быстро расписывается. «Намгю». — Нам-Су? — у Намгю на лбу вздувается вена, — У меня так собаку звали. Он выхватывает из рук Таноса бумажку и всматривается: написано достаточно чистое, понятнейшее «Нам-Гю». Зреет закономерный вопрос: откуда взялось «Су»? Намгю тычет ручкой во второй слог и недовольно сутулится. Субон смотрит на кусок бумаги, и его глаза загораются некого рода азартом: — Так ты бесишься с такого? Танос лыбится. Смотрит Намгю в глаза, разваливается на асфальте, а в воздухе висит безмолвное «ты попал». Намгю недовольно хмурится. — Фиг с ним, — машет рукой Субон, — Что мне делать, дружище? Вижу, ты просто прохлаждаешься. Перевалившись на спину, Танос ложится на асфальт и смотрит в затянутое серыми облаками небо. Сегодня достаточно пасмурно. Намгю смотрит за происходящим со стороны, и думает о том, как же он жалеет о том, что у него совсем нет слов. Горло обжигает холодом, и Намгю скрючивается в приступе остервенелого кашля. — Туберкулёзник в цветочном магазине, — мечтательно тянет Субон, не поднимаясь с земли, — Звучит как начало анекдота. Ты мне нравишься. Намгю его, чёрт возьми, ненавидит.

***

На улице стоит ужаснейших масштабов жара. Циферки в приложении погоды перевалили за двадцать семь, а ветра в их округе не наблюдалось последнюю неделю так точно. Кажется, ещё совсем немного, и плитка в их магазине начнёт плавиться. У Намгю джекпот — ему повезло получить целых два слова на месяц. Он всё думал, что ему сделать с подобным состоянием. «Нам-су». Танос крутился на офисном кресле сбоку от Намгю. У него в руках небольшой вентилятор и фруктовый лёд, а на лице гримаса чистого страдания. Субон всю последнюю неделю каждодневно начинает рабочую смену с «какая сегодня жара, вообще ничего не хочется делать», и, собственно, ничего не делает. Он крутится в кресле, жрёт мороженое, фоткает цветы и шлёт их маме по фейсбуку, но за работу приниматься не смеет. Лишь когда Намгю на него грозно глазеет, Субон поднимается с кресла и лениво проходится шваброй по и так чистому полу. На том его рабочий дух благополучно заканчивается: он снова прыгает в уже доставшее Намгю кресло, хватает телефон в руки и принимается листать ленту какого-то новомодного приложения. Намгю всё никак не понимает, почему Субону не прилетает от людей свыше. Зато только посмей сам Намгю достать в руки телефон, так сразу «филоним?» Поначалу, он списывает это на невнимательность начальства; потом, думает о том, что происходящее — поблажки к новичку. К концу мая, Намгю уверен в том, что Субон — гадёныш с золотой ложкой в жопе. В любом другом случае, ему бы уже выправили мозги и вписали бы штрафов на несколько миллионов вон. Но этого не происходило. Намгю вспоминает свои размышления на сыром бордюре в прохладный день, и ему хочется плакать от того, насколько правдива оказалась его теория классовой розни. Он встаёт с корточек, трёт переносицу боком указательного пальца, и ему хочется потратить одно из своих слов на тихое «блять» под нос. С перчаток на пол сыпется земля, а у Намгю сыпется рассудок. Крутящийся Субон троится у него в глазах, и он впервые смотрит на его образ с ног до головы. Он мечется из стороны в сторону. От Таноса тянет папкиными духами и сказками перед сном. Вокруг него мир тухнет оптимизмом и юношеским максимализмом. Намгю чувствует в воздухе грядущее нечто. Оно висит огромным облаком и травит его. Намгю сглатывает слюну, опускает взгляд в ноги. Под ним растекается лужа из цветочной грязи и тёплой воды. Она мутная и коричневая. Намгю пытается разглядеть в ней своё отражение, но ничего не видит. С перчатки в воду падает копна земли. По луже огромными блинчиками расходятся волны, однако она не проясняется, наоборот — становится мутнее. Субон останавливается на месте и притихает. — Мужик, — Танос поднимается с кресла, подходит к застывшему на месте Намгю, — Трипуешь? Субон смотрит Намгю в ноги, видит лужу, корчит озадаченную морду. Намгю наблюдает за этим краем глаза, ведь оторвать взгляда от лужи не может: он всё пытается найти в ней своё отражение. Танос наступает носком белоснежного кроссовка в муть и разливисто смеётся. Намгю отрывается от пола, поднимает глаза на Таноса, и безмолвно пялится. Уголки глаз Субона разошлись в маленьких морщинах, вслед за ними — щёки. У Субона растопыренные клыки и потрескавшиеся губы. Наверное, грызёт от скуки. Отсмеявшись, Танос хлопает Намгю по плечу и громко заявляет: — Ты, наверное, меня убить уже хочешь. Намгю воспринимает услышанное в штыки. Он хмурится, отмирает, отмахивается от Субона и выходит из лужи. За ним тянутся коричневые следы — Танос несколько минут назад мыл пол. Субон озадаченно морозится на месте. Тушуется со словами, мямлит, сводит брови к переносице: — Ты чё? И Намгю не знает, как объяснить двадцатилетнему лбу с последним Айфоном, что такое обида за испорченное прошлое, несостоявшееся настоящее и омрачнённое будущее. Он знает — Субон в жизни не столкнётся с тем, с чем столкнулся он, и от того на душе противно. Намгю воняет немытой псиной, сигаретами на завтрак и долгами на несколько десятков тысяч долларов. Мир вокруг него разит пессимистичностью и тяжестью жизни; и грядущее нечто, повисшее в воздухе, постепенно отравляется мировоззрением Намгю. — Нам-Су, чувак? — наконец связывает слова воедино Танос, вышагнув из лужи вслед за ним, — Чё с тобой. — Намгю, — отвечает Намгю, стянув с себя перчатки и бросив их на стол. Он ещё с секунду стоит на месте, думая, что с ним не так, прежде чем вздохнуть и выйти на улицу. Субон следует за ним. Он находит Намгю сидящим ровно в том же месте, как и почти месяц назад: на бордюре, сгорбленным и уткнувшимся носом в колени. В этот раз, он курит. — Намгю, — говорит Танос, присаживаясь возле него, — Блин. Я, это. Извини, я по привычке с того, что бесить тебя люблю. У тебя есть слова? Намгю устало качает головой. — Ты последнее потратил на меня? — глаза Субона округляются, он елозит задницей и оказывается чуть ближе к Намгю, — Блин. Ты мало того, что спасаешь меня от скуки, так ещё и терпишь. Спасибо тебе, Намгю. У Намгю краснеют кончики ушей и всё больше крошится рассудок. Он ожидал от Таноса очередного подкола, тупой шутки. Получилось как-то по другому. Оказывается, Субон, хоть и с золотой ложкой в жопе, однако не сучёныш.

***

Намгю несказанно везёт в очередной раз. По утру тринадцатого числа июня, он обнаруживает то, что теперь у него на счету целых три слова. Он проводит весь тот день в постели, и думает о том, что висевшее «нечто» в воздухе разраслось в размерах, и всё никак от него не отлипало. И что он, наверное, даже знает как применить эти три несчастных слова. Субон горбатится у горшка возле Намгю. Он с непередаваемым усердием копошится в пахучей земле. Пачкает руки почти по локтя, запыхается; на его лбу выступает труженический пот. Параллельно тому, он рассказывает про себя. Что-то о родителях-придурках, о сорванных планах на лето, о неудачных попытках стать музыкантом. Танос думает, что бо́льшая часть успеха — знания, и Намгю охотно с ним соглашается. Он заключает свои мысли тем, что знакомство с Намгю однозначно скрасило его ужасные будни в этой дыре. Говорит Субон это совсем буднично и как бы меж слов. Намгю старается не меньше Субона. Его фартук полностью уделан в грязи; а волосы, собранные в небольшой пучок на макушке, насквозь сырые. Он давно покончил со своей работой: все цветы пересажены, а нужные — упакованы. Просто он помогает Субону разобраться с азами и войти в азарт дела. Он берёт руки Субона в свои, присаживается сзади и кладёт голову на плечо. Показывает, как правильно перенести цветок в другой горшок, и как правильно его закопать. Танос смотрит за происходящим и не затыкается. Движет руками вслед за Намгю и рассказывает о том, как во времена его юности он был главным оторвой, и срал на все правила. Намгю охотно в это верит: одобрительно мычит, когда Субон что-то спрашивает, и сжимает руки Таноса самую малость сильнее, когда история достигает кульминации. Намгю нравится слушать Субона. Его бредовые истории из жизни, новости с любимого сайта, инсайты о каких-то селебрити и музыкальные новинки недели. Танос становится новой константой в жизни Намгю, и это его немного радует. Танос скачет по магазину и играет на воображаемой гитаре. Он фальшиво поёт, ржёт и веселится как ребёнок: по радио заиграла любимая песня. Намгю наблюдает за этим со стороны, и думает о том, что счастье и улыбка идут Субону в самую пору. Его улыбку он заметил ещё в день их встречи: ровная, полная искренности и уверенности. Таким и был Субон. У Таноса чуть меньшим двадцати лет жизни за плечами, ни единицы проблем за исключением нагоняя от родителей и работа в цветочном магазине. Он живёт с мыслью о том, что жизнь нужно прожить на полную катушку, и ему большего и не надо. К тому моменту, когда они разбираются с работой, солнце начинает садиться за горизонт. Субон, пританцовывая, моет полы. Намгю убирается за кассой и в холодильнике с цветами. — Домой? — Танос вваливается в холодильник, ведёт рукой по загривку и краснеет, — Я… Это. Хотел с тобой прогуляться, Намгю. Субон выглядит как провинившийся щенок. Он жмётся у входа, не смотрит Намгю в глаза, мямлит что-то об «интересном местечке». Намгю вздыхает, складывает руки на груди и лениво улыбается. Кивает. Субон вылетает из холодильника так же быстро как и влетает. Он спешно носится по магазину, собирает вещи, подпевает под нос и всё никак не перестанет улыбаться. Намгю следует его примеру и выходит из холодильника несколькими минутами позже. В контрасте с вечереющим небом, Субон выглядит по-родному тепло; совсем не так, как в тот холодный майский день. Он шагает спереди Намгю, раздвигает руками ветки кустов и полушёпотом ругается, когда ему в лицо прилетает листвой. — Пришли. Они оказываются на небольшом холмике, у самого края которого стоит небольшая лавка. Здесь очень тихо: Намгю слышит свои же шаги и дрожащее дыхание Субона. Танос плюхается в скамейку и кивает на свободное место. — Скоро всё начнёт цвести, — задумчиво говорит он, уставляясь в линию неба, — Ты привил мне любовь к цветам, Намгю. Намгю присаживается слева от Субона, выпрямляется и смотрит в ту же точку, куда смотрит Танос. — Я хотел тебе сказать, что… — Субон примолкает, тушуется. Он неловко сглатывает, тянет «э-э-э» и пытается подобрать слова получше, — Ты очень хороший друг, Намгю. И вообще, я… Чёрт возьми. — Ты мне нравишься. Субон давится воздухом. Долгие пять секунд он задыхается, пытается перевести дыхание, прокашливается и пищит от радости. Хватает Намгю за руку, разворачивает лицом к себе и радостно-радостно кичится: «Я зна-а-ал!» Намгю устало улыбается. У него ни одного слова на счету и искрящийся от радости Субон. Намгю опускает взгляд в землю, глушит в голове оры Таноса и всматривается в распустившуюся ромашку, расположившуюся справа от его ноги. Намгю срывает цветок и протягивает его Субону. Тот примолкает, сжимает губы в ужасно довольной улыбке и лезет чмокнуть Намгю в щёку. Он не сопротивляется. — Цветёт. Красиво.