Мрак

Открыть глаза. Закрыть снова и понять, что ничего не изменилось. С этого начинается отчаяние. Звон цепей напоминает о реальности в бесконечной, вязкой, удушающей черноте. Металл стягивает кожу ледяными тисками, струясь по ногам, бедрам, животу и шее. Только руки оказались более или менее свободными. Осознав это, он шевелит ими, налитыми свинцом и тянущей болью, изголодавшимися по движению. Сверху опускается что-то с жалобным скрипом, привязанное веревками к кистям. Какой-то странный механизм, суть которого следовало понять как можно скорее, пока паника не затуманила разум слишком сильно… Он опускает руки вдоль обнаженного туловища, и странная конструкция снова взлетает наверх. — Лучше бы тебе не дергаться, а то без головы останешься, — донесся тихий голос. Дрожь проносится мурашками по телу от этого высокого, скрипучего, старческого голоска. Лезвие ловко сооруженного подобия гильотины со стоном слетает вниз, когда он вновь дергается от звука приближающихся шагов. Кромешная темнота скрывает подошедшего вплотную человека. Из груди вырывается истошный крик ужаса вперемешку с мольбами и вопросами: «Кто вы? Где я? Что происходит?» — Ч-ш-ш. Не так много движений, малыш. Мне бы не хотелось, чтобы всё закончилось слишком быстро. Сухая сморщенная рука ложится на живот и ощупью движется вверх. Пальцы, словно паучьи лапки, подбираются к холодной груди, шее и замирают на щеках, цепко хватая мальчика за подбородок. — Ты голоден? Губы почти касаются мочки уха, когда он произносит этот вопрос. В следующий миг у рта мальчика появляется холодная ложка. Страх сковал его не хуже цепей, а потому он машинально размыкает уста, подчиняясь направляющей руке у затылка. Губ касается что-то влажное и скользкое. Оно шевелится у него на языке буквально мгновение, прежде чем выплевывается вместе с подступившим желудочным соком. Он стонет, и кровь так громко стучит в ушах, что он почти не слышит успокаивающих слов: — Тише, тише, не нужно так бояться. Знаешь, они так похожи на тебя. Такие же маленькие, ещё не окрылившиеся будущие мухи. А ты, словно рыба, попался на крючок и оказался здесь. Теперь можешь не беспокоиться о прошлом или будущем. Есть только эта темнота и мы с тобой. Ешь. По виску скатывается слеза. Новая ложка вновь утыкается ему в лицо, и он покорно проглатывает содержимое, подавляя рвотный позыв. Личинки продолжают шевелиться где-то в горле и медленно продвигаться по пищеводу. Перед глазами стоит картина того, как эти маленькие твари обглодают его изнутри так же, как он их сейчас. — Хочешь, покажу тебе, где они живут, миленький? Пальцы цепко хватают его за безвольно сжимающуюся руку, и мальчик чувствует, как сильно та дрожит. Старик кладёт её на что-то мягкое и заставляет почувствовать форму, подумать, угадать, что же это. Пальцы зарываются в мех, находят голову, сухой холодный нос, проходятся по небольшому распахнутому глазу и натыкаются на твердый ушной хрящ, достаточно длинный, чтобы безошибочно определить животное. Затем старик вдруг переместил его куда-то ниже, и пальцы увязли в чем-то липком. Он смог без труда найти края раны, границу меха и органов выпотрошенного кролика, и тогда… Снова оно. Это шевеление. Истошный крик разнесся по темной комнате, и он уже не задумывался над движениями рук, дергая веревки в надежде найти хоть какой-то выход. — Мама! Мама! День первый.

***

Щёку холодит каменная плита. Что же его разбудило? Ах, да, какой-то звук. Кажется, голос сказал ему что-то. Незнакомый голос. Вместе с рывком приходит понимание. Воспоминания наваливаются на него тяжелым грузом, и он болезненно падает на живот, когда руки наконец отпускают его. Ах, эти старческие ненавистные руки. Что же они от него хотят? В прошлый раз он даже не подумал о том, что лежал перед ним без одежды. Возможно, тому была причиной кромешная темнота или шок, однако сейчас нагота давала лишь ещё большее сознание собственной беззащитности перед этим человеком. Руки блуждали по нему, и больше старик не произносил ни слова. Липкий страх расползся по солнечному сплетению, и от внезапного выброса адреналина даже без света зрение на миг смогло различить чернеющий угол между полом и стеной, у которой его бросили. Возможно, так ему удастся рассмотреть и лицо человека, который его похитил? Слово «похищение» замерло на его языке, а за ним последовало ещё одно, не менее отвратительное, когда одна ладонь бесцеремонно сжала его гениталии, а другая начала бить по ногам, заставляя расставить ноги шире. Он безуспешно пытался вырваться или хотя бы повернуться к преступнику лицом, в первую очередь надеясь разглядеть очертания его физиономии. Затем наступила боль. День второй.

***

Голод. Он не ел уже три дня, как не видел солнечный свет три одновременно таких бесконечных и таких коротких дня. Беззвучные слезы заполнили веки и по очереди выкатились за их пределы. Казалось, он пролежал целую вечность, прежде чем услышал звуки приближающихся шагов. Ноги замерли где-то поблизости его головы, и он, поморщившись от ощущений в пересохшем горле, медленно прохрипел: — Есть. Я хочу есть. Покорми меня, пожалуйста. Он, уже предчувствуя, что за этим последует, зажмурился, чтобы не думать о том, что ему предложат. Действительно, шаги вновь затихли, и он погрузился в раздумия. Ведь за эти три дня он ни разу ещё не думал о той, прошлой жизни. О маме с папой, которые наверняка ждут его где-то там, за пределами этой комнаты, за пределами бесконечного мрака. Кажется, сейчас он даже с трудом мог припомнить их лица. Мария и Виктор. Вот, как их звали. Как он оказался здесь? Что пошло не так в его недолгой мальчишеской жизни, что та привела его в этот ад наяву? Ведь все эти ощущения, шевеление личинок, этот скрипучий голос — всё это было реальностью. Ложка у рта привела его в чувство. Он приподнялся на локтях, и тело напомнило ему о прошедшем дне. Ведь ещё только вчера он кричал от невыносимой боли, разрывающей внутренности, пытался вырываться и, кажется, даже поцарапал отросшими ногтями ладонь старика, — да, верно, ведь сейчас она, как он мог почувствовать, была забинтована, — как отбивался и называл его последними словами. До сих пор тело болело от синяков и ссадин, пока он поглощал очередную ложку. Разве мог всё это совершить тот, кто так заботился о нём сейчас? Он припал губами к стакану с водой и жадно отпил. Затем вдруг обхватил забинтованную руку и удержал, держась за неё, как за спасательный круг. Разве мог это быть один и тот же человек? — Спасибо. День пятый.

***

Кровь в испражнениях. Он не может узнать наверняка, однако ощущения именно такие. Стоило бы делать это в другом конце комнаты, однако дойти уже просто не было сил. Кажется, у него сломана кисть. Возможно, это произошло во время той драки. Когда же это, черт возьми, было? Кажется, вчера. День седьмой.

***

После ужина доносится внезапно строгое: — Дай мне свою руку. Что-то переключается в голове, и он протягивает больную кисть, не в силах сопротивляться приказу. Он давно уже перестал сопротивляться. Какое-то время мужчина ощупывает её, а затем поднимается и уходит прочь. Мальчик ждет, от чего-то точно зная: ему помогут. Ждать приходится долго, однако вскоре человек появляется вновь, неся с собой коробку с чем-то гремящим внутри. Молча раскладывая предметы перед собой и обрабатывая их спиртом (от резкого запаха у парня помутилось в голове), он вдруг проговорил: — Я хирург. Был им когда-то. А теперь охотник. И рыбалку люблю. Любишь рыбалку? И вновь молчание. Укол — последнее, что он помнил. День восьмой.

***

Ощущения наваливаются одно за другим вместе с приходящим сознанием. Вернее, с движением. Движение — жизнь, он запомнил это за то время, сколько пробыл здесь. Попытка встать заканчивается тисками неясного страха. Как если бы чего-то не доставало. Он медленно сглатывает и подносит руку к проивоположному плечу. Пальцы находят шершавую поверхность бинта, но и только. Руки больше нет. По щеке медленно скатывается слеза, однако он тут же приказывает себе не плакать, ведь он попросил помощи и получил её. Чем же он заслужил её, эту награду? Вот он, его спаситель. Он слышит шаги спустя вечность. Такие странные в этот раз, неровные, с постукиванием, словно от каблуков. Слабый проблеск воспоминаний о женской стопе возник в голове и тут же исчез. — Поднимайся. Тебе нужно поесть. Мальчик садится и, чувствуя головокружение, приваливается спиной к стене. Ко рту подносится что-то холодное. — Сегодня у меня для тебя угощение. Можешь считать, что сегодня мы стали чуть ближе друг к другу. Словно… друзья. Да, мы теперь друзья. Он с трудом впивается в предложенную мягкую плоть и высказывает мысль, которую не успевает обдумать: — Это моя рука? Мужчина хрипловато смеется, и мальчик растекается от этого причудливого смеха, словно воск. — Нет. Твоя оказалась на редкость вкусной. Это моя нога. В доказательство он ещё раз постукивает костылем по полу. День десятый.

***

В темноте теряется счёт времени. Только вечная ночь без пространства, прошлого и будущего. Порой, когда спасительное забытие всё не приходит, а боль и голод лишь усиливаются — тогда приходит Он. Что Он несёт на этот раз, — тепло или боль, надежду или унижение, — никогда не скажешь наверняка. Об этом расскажут поступь шагов, прикосновения, редкие слова. Мальчик никогда не узнавал его голос с первого раза — вновь и вновь его ожидали изменения, доносившиеся до слуха. С каждым днём голос будто молодел, и спустя время уже нельзя было сказать наверняка, от чего же в первую встречу ему почудилось, будто он принадлежит пожилому человеку. Голос этот был проникновенным: от его звучания замирал он весь и даже сердце, будто прислушиваясь, внимая. Он говорил о многом и, в то же время, ни о чем. Мальчик никогда не спрашивал его о прошлом, о том, почему он здесь — всё это могло рассердить хозяина Дома, хозяина Тьмы и Вечности. Ему ни за что не хотелось Его сердить. Постепенно хозяин стал для него светом. Он стал для него всем. День двадцатый.

***

— Дай мне свою руку. Он покорно протягивает единственную руку ладонью кверху, уже с точностью зная, откуда доносится звук. Мужчина оглаживает худые изможденные пальцы почти с нежностью. — Ты… совсем ни о чём не спрашиваешь. Это хорошо. Ты помнишь, что было до того, как ты здесь оказался? Мальчик вздрагивает и хмурится. Ему вовсе не хотелось об этом думать. Он нерешительно качает головой, зная, что это не останется незамеченным. — Сколько тебе лет ты, надеюсь, помнишь? Он надеется, думает мальчик, однако порадовать хозяина нечем, и потому лишь несмело пожимает плечами. — Тебе шестнадцать, дурачок. — Ладно, хотя, на мой взгляд, это многовато вы мне дали. Пожалуй, это была одна из самых длинных реплик, произнесенных им за столь долгое время. — А зовут тебя как? Тяжелый вздох. Больше вопросов не было. День двадцать четвертый.

***

Нескончаемые монологи в мыслях. «Когда он менял мне окровавленный бинт, я впервые почувствовал себя значимым. Никогда ещё я не ощущал столько нежности, приносимой чьими-то руками. Они двигались осторожно, словно боялись навредить. Я хотел, чтобы этот момент никогда не заканчивался и чтобы никогда не наступал рассвет». День двадцать седьмой.

***

— Возьми меня за руку. Вставай. Вот так, осторожно. Они вышли из комнаты в какой-то коридор, как понял мальчик по гулявшему сквозняку. Шли медленно, чтобы не упасть на негнущихся слабых ногах. Скрип двери — и он увидел… небо. Бескрайнее зведное небо, расчесываемое гребнем верхушек елей, растущих на опушке леса. Это было так чудесно, что тот не нашел ни слова, чтобы выразить свою эмоцию. Мужчина сел на стул, стоящий на веранде, убрал костыли и пригласил мальчика сделать то же самое. Сколь ни пытался последний, лицо этого человека было скрыто, и он так и не смог увидеть, что же скрывалось за завесой черноты и белеющих в лунном свете длинных прядей волос. Парень сел и увидел, как тот поджигает сигарету и затягивается, выпуская клубы густого дыма. — Хочешь? — спрашивает, протягивая ему одну. Мальчик молчит в нерешительности, но берет её в руки. Ему подают огонёк, и на миг в его свете он видит блеск чужих бездонных глаз. Тут же он заходится кашлем и пытается привыкнуть к головокружению, посетившему разрушающийся молодой организм. Слышит тихий смех и молчит. День тридцатый.

***

— Поможешь мне разделать кролика? — спрашивает голос. Мальчик поднимается с пола и, не подумав, кивает в темноту. Ему подают нож, он ощупью ищет живот убитого зверька. Получается с трудом, поэтому его руку направляет другая, сильная, властная. Он делает продольный надрез и чувствует тепло, разливающееся липкими каплями по ладони. — А теперь вырежь ему сердце. Всё, что он помнит — это крошечное кроличье сердце, которое он сжимает в кулаке, и руку, переплетающуюся с его окровавленными пальцами. Оба они держат его, сидя так близко друг к другу, и будто чувствуют, как часто оно бьется. Как могло бы биться. Пальцы крепко сжимаются, и внезапно что-то странное наполняет его грудь, ударяет в голову. Поддаваясь порыву, мальчик подается вперед и находит чужие губы, впивается в них, утоляя давно мучившую жажду. Они целуются в темноте, и сквозь шум в ушах он слышит собственные слова: — Я люблю вас. Я так люблю вас. И больше ничего. День тридцать девятый.

***

Он вбивается в него с нарастающей скоростью, кровь стучит в висках от нестерпимого возбуждения. Мальчик изливается себе на живот и чувствует, как горячая жидкость заполняет его изнутри. Он часто дышит, успокаиваясь, а затем вбирает губами чужие пальцы, внезапно оказавшиеся у его рта. Он вылизывает их с жадностью, ощущая привкус собственной спермы на языке. — Хороший мальчик. День сорок второй.

***

— Что бы ни случилось, я никому никогда тебя не отдам, слышишь? Сегодня голос был напряженней, чем обычно, и руки, такие прекрасные руки, двигались резче, с каким-то отчаянием. Мужчина кладет его на стол и даже не пытается связать — тот послушно выполнит всё, что ему скажут. — Пора? — только и спрашивает тихо. Слабость мешала сделать голос громче — тело, если бы его можно было увидеть, вмиг напомнило бы смотрящему оживший скелет, вдруг решивший что-то сказать. — Пора, мой хороший, — отвечает голос. Груди касается что-то холодное и движется вниз — легко, едва касаясь. По животу за скальпелем тянется тонкая кровавая полоса. Парень лишь морщится, ожидая, когда надрез станет глубже. Сейчас он знал: мужчина, который сейчас завершит начатое, был ангелом, спустившимся с облаков, чтобы исполнить его последнее желание. — Убей меня. Прошу, — шепчет он свою просьбу. Капли крови стекают вниз по телу, холодя кожу. Объятия смерти сжимаются всё сильнее, и он прикрывает глаза, понимая: спасение уже близко. И вдруг — свет, ослепляющий до рези в глазах. Дверь распахивается с оглушительным треском. Рация. Полицейская форма. Шум и чьи-то приказы оставаться на месте. Слышит ли он их? Нет. Он видит только лицо. Перед собой он видит лицо и не может вымолвить ни слова. Лицо гадкого старика со слепыми белесыми глазами, глубоко посаженными между нависшей кожей век. Он склонился над ним так близко, что можно разглядеть каждую морщину. Землистая кожа была вся испещрена этими уродливыми складками, и руки, те самые руки, которые ещё не так давно он смел боготворить, сейчас вызывали лишь отвращение. Всё это время… Он очнулся, склонившись над полом и возвращая наружу содержимое желудка. Рвотная масса сплошь состояла из белесых маленьких созданий. Его хватают за плечи и начинают говорить какие-то страшные, ужасные вещи. «Искали полтора месяца». «Улики». «Показания жильцов». «Преступник в розыске более пятнадцати лет». Он так любил его. «Стокгольмский синдром». «Критическая дистрофия». «Спутанность сознания». «Потеря ориентации в пространстве». Он был так счастлив. «Теперь вы в безопасности». Так зачем же они включили свет? Кто все эти люди? «Родственников уже известили». «Полиция признала без вести пропавшим». «Утратили надежду». «Траур». Ведь это не может быть явью. Всё это — неправда…

***

Есть ли жизнь после смерти? И какова она — эта жизнь? Счастлива ли будет находящаяся в вечном сознании душа, так желавшая покоя? Двадцать лет. Сейчас ему… дайте посчитать, — тридцать четыре. Да, не тридцать шесть, как он часто говорит. Ему тридцать четыре. Почему Он солгал ему? Сам не знал наверняка или специально пытался себя успокоить, прибавив два лишних года? Швы на животе давно затянулись. Протез всем своим видом пытается подать надежду на малейшее будущее. А что внутри — да, в прочем, кого волнует, что внутри… Левая рука ему служит кистью — он так и не научился работать иначе. Он считал, что необходимо чувствовать полотно, что лишь через ощущения текстур пальцами можно оставить на бумаге хоть малую частицу себя. Уверенные рельефные мазки белоснежной краски остаются на холсте, уходящем на несколько метров в ширину и высоту. Из тысяч таких мазков, наслоенных друг на друга, состоят крылья прекрасного существа, укрывающие другое существо в своих надежных объятиях дитя Божьего. Это существо, — иное и будто совершенно противоположное, угловатое и черное, как смоль, — и есть сам художник. На обратной стороне холста размашистым неразборчивым почерком были нацарапаны слова: «Однажды ангел спросил у дьявола: «И каково это?» «Что?» «Падать с небес?»