here is gone

      Вай красит волосы. Они отросли и непривычно лезут в глаза. Мешают. Загораживают обзор. Сужают мир до песчаной ямы и крохотной комнаты метр на два. В них противно спекается кровь — чаще чужая, чем собственная. В «Омуте» она стриглась ржавыми ножницами с тупым остриём. На ощупь. Зеркал в «Омуте» не было. Только потускневшая жесть над раковиной в общем душе.       Мама говорила: «Волосы хранят воспоминания». Тогда мама ещё не была тряпичной куклой на Пилтоверском мосту.       Вай предпочла бы не помнить «Омут». И всё, что было после него.       Но с каждым днём волосы всё длиннее.       Вай прячет татуировки, разливает густо-чёрным поверх шеи и плеч. Мера предосторожности, только и всего. Её легко узнать, в Нижнем городе все знают друг друга. В Нижнем городе все повязаны на Силко, но Силко мертв, никому нет дела до Силко, да и до Вай, в общем-то, тоже. Вай, конечно, понимает это. Она даже не пешка. Она пустое место. Тень на стене. Далёкое эхо.       Но всё равно покрывает тело чёрным.       Вай долго смотрит в зеркало. Часами. Кожа у неё бледная, пепельно-желтоватая. А ещё сбитая переносица, оказывается, и куча мелких веснушек. И шрамы. Уродливые, косые, на лице, на руках, и в них воспоминаний гораздо меньше — только фантомные искры, замыкание в цепи. Это сродни попытке читать на незнакомом языке. Есть форма, есть очертания, а смысл расплывается, как маслянистая клякса.       Вместо слов — ощущения. Вместо памяти — отметины.       Кто-то совсем чужой смотрит на Вай с другой стороны. Всё чаще — мертвецки пьяный.       Теперь зеркало висит напротив кровати. Вай ненавидит его. Куда проще осознавать себя по частям — ровная «VI» на щеке, будто клеймо; острый шрам поверх брови и на губе. Себя целиком Вай вынести не может. Поэтому красит волосы в чёрный — цвет тюремных решёток, цвет пустоты между звёздами, которых ей никогда не увидеть.       В конце концов зеркало Вай разбивает.       Иногда Вай видит сны. Они приходят обрывками, фрагментами, как стылые картинки в детской книжке. Ей снится «Омут». Запах крови, железные ботинки, небо без единой звезды. От таких снов Вай просыпается с криком и слепым взглядом в потолок. Волосы вязкие и липкие, когда она отбрасывает их со лба. «Их надо отстричь, давно уже надо», — думает Вай с неясной злобой. К чёрту эти воспоминания. Жаль, от шрамов не избавиться росчерком ножниц — от воспоминаний в них Вай не спрятаться никогда. Даже в самой ядовитой канаве, в самой узкой щели.       Мама говорила: «Это твоя история, записанная на коже». Мама не рассказывала, что истории бывают немыми.       Иногда Вай снится такое, что хочется вырезать из сердца. Такое, что оставляет на ресницах соль.       В Нижнем городе всегда темно. Когда Вай просыпается, уличная грязь стягивается по барам — значит, уже поздний вечер. И она тянется следом, ссутулившись, сгорбившись, спрятавшись. Под рёбрами растёт тошнотворный ком, её выворачивает горькой желчью в подворотне. Улицы тесные, улицы узкие, они душат её, как душил «Омут». С той лишь разницей, что вместо кулака миротворца — этот город. Такой же чужой, как отражение в зеркале.       Звёзд из Нижнего города не видно. Вай наплевать — она топит взгляд в земле под подошвами и больше не смотрит наверх.       В баре, сквозь запах спирта и чужого пота, её настигает ладан. Сладкий до тошноты. Старуха-гадалка раскладывает карты в самом обшарпанном углу. Браслеты из голубых бусин звенят на её сухих запястьях. Вай, забавляясь, идёт к ней нетвёрдым шагом.       — Кто-то думает о тебе, — хрипит гадалка, лениво выбрасывая карты на щербатый стол.       Вай хочет засмеяться, но захлёбывается собственным смехом.       — Кто?       Гадалка тычет костлявым пальцем в картинку с башней, окружённой молниями.       — Кто-то, кто тебя не забыл.       Вай фыркает и уходит, сбивая пыль с ботинок. Ладан преследует её. Как преследует образ башни под кровавой луной.       Под утро, когда её выставляют из бара, она крадёт осколок зеркала из заброшенной лавки. Режется о зазубрины, но ставит ровно напротив своей кровати. По ту сторону ей мерещится кто-то — волосы чёрные, как смоль, а в глазах сплошная ярость. Та, что вышла из «Омута». Та, что осталась в нём. Вай бьёт кулаком, и трещина рассекает лицо незнакомки надвое. Теперь они похожи ещё сильнее.       Следующим вечером она находит у порога синий стяг с витиеватыми буквами. Две «К», прижавшиеся друг к другу, будто отражения. Вай запрещает себе думать о букве «К», поэтому топчет стяг ботинками. «Кто-то, кто не забыл», — думает Вай, закусывая губу. Или мерещится?       В кармане лезвие звенит о бутылёк с краской. Чёрный тускнеет, осыпается хлопьями, обнажает прошлое. Капает в рану. Вай ведёт лезвием по клейму на щеке.       И красит волосы снова.