Согрей меня

С рассветными лучами солнца город начинает оживать, пыхтя своими широкими легкими и выплевывая на улицы и под ноги прохожих черную склизкую массу, неприятно пахнущую мазутом. Юра мог бы сказать, что это его легкие, и был бы даже прав. Но только его были целиком заполнены едким удушающим дымом, который он уже практически бессознательно втягивал, обхватывая фильтр бледными губами. Небольшой балкончик его квартирки был завален бычками, пустыми пачками от сигарет и салфетками со следами крови. Некоторые были пропитаны ей насквозь. Юру последнее время мало заботила чистота в месте его обитания; он перестал открывать двери кому бы то ни было ещё несколько недель назад. Сначала многие забеспокоились, названивая с вопросами, но с каждым сброшенным без ответа звонком тех, кого ещё не противно было слышать, становилось всё меньше. Среди них, конечно же, была Аня. Поначалу её беспокойство было приятным; после, где-то через шестнадцать сообщений, посланных с мелкими перерывами, начало раздражать. В результате он и вовсе перестал отвечать кому-либо, намертво закрывшись в глухих стенах. Кто бы мог подумать, что Челябинск – город-миллионник, титан промышленности – тихо и скромно угасал в своём небольшом жилище, спрятанном от всех глаз. В перерывах между самобичеванием, кашлем, бесконечным вытягиванием сигареты за сигаретой он возвращался мыслями к друзьям. Образ Ани вызывал теплоту на душе и легкую улыбку на губах. Несмотря на его молчание, он по-прежнему видел ряд сообщений, беспрерывно поступающих от девушки. От них становилось чуточку легче, хоть он и не хотел видеться с ней из-за своего крайне удручающего внешнего вида. Оставался Костя – серьёзный, ответственный, местами неуместно романтичный и бесконечно близкий, но такой далекий. Последний их разговор до сих пор вызывал у Юры привкус горечи на языке. Костя проявлял излишнюю по мнению Татищева заботу, протягивая салфетки, когда очередной сильный приступ кашля заставал врасплох. А когда Юра отмахивался, тот принимался сам вытирать с губ капли крови, аккуратно держа за подбородок. – Да что ты в самом деле, Кость, – шарахался Юра, отворачиваясь от прикосновений. – В порядке я. – Если это значит, что ты в порядке, Юра, – показывая кровь на бумаге, отвечал Костя, – то ты не в себе не только телом, но и головой. – Буду цел, – улыбка на болезненном лице выглядела как карикатурная гримаса. – Я ж не могу умереть, помнишь? Костя вспыхивал как спичка, принимаясь причитать о том, насколько Челябинск безответственный, своевольный, не думающий о своем здоровье, а в конце тирады зачем-то начинал приплетать всех вокруг, от Москвы до Одессы. – Да плевать мне на всех, Кость, – ехидничал Юра, вытаскивая сигарету. В тот вечер они подрались из-за этой пачки сигарет. Костя растаптывал уже превратившийся в кашу табак, успокоившись только после того, как содержимое смешалось с землей. Юра ударил первым. Он бил Екатеринбург в грудь, хлестал по лицу, выплевывая ругательства, пока полностью не выбился из сил. Тяжело дыша, он смотрел в светлые, наполненные гневом глаза напротив и, ощутив сильный удар по лицу, ошарашенно уставился на разбитую губу. Костя стоял, возвышаясь над ним, как гора, пока Юра пытался остановить кровь, вытекающую из разорванной раны. Ухватившись за протянутую руку и отряхнувшись, выдохнув, словно выпустив весь накопившийся гнев, он уставился на друга, но не увидел теплых и заботливых огоньков в его глазах. Костя смотрел в ответ с холодом и застывшей в самой глубине души непреодолимой болью. Если бы Юра знал в тот момент, насколько мужчине тяжело от того, что любовь всей его жизни медленно убивает себя, он бы задохнулся от нахлынувших эмоций. – Я не буду спасать тебя, если ты не хочешь быть спасенным. Под лучи закатного солнца Юра смотрел на удающийся силуэт друга, и в носу неприятно щипало: то ли от обиды и злости, то ли от задетой гордости. Костя не позвонил ему ни на следующий день, ни через неделю. Не поинтересовался, как идут дела, проигнорировав даже ежегодное поздравление с днем рождения. – Юр, он не обижен. Он злится, – ответила тогда Анюта, заскочившая поздравить его с праздником. Девушка была бледнее обычного, под глазами залегли темные круги. Ей было тяжело метаться между двух огней, и он понимал это. А потом Юра начал лысеть. Сначала по чуть-чуть, беспристрастно рассматривая стекающие в слив волосы, а после, оставлял клочья на собственных руках. – Ну и похеру, – подумал тогда он, проходясь машинкой по голове, сравнивая прическу под короткий ежик. Вид его стал еще более болезненным. Худое лицо, чернота под глазами, впадины на черепе. Он был похож на ракового больного, и это сравнение смешило и пугало одновременно. Понемногу, успокаивая в душе бурю эмоций, он начал отвечать на сообщения Ани и некоторых, кто искренне беспокоился о его благополучии. Через неделю активных переписок Пермь приехала с огромным пакетом продуктов, принявшись хозяйничать сначала на кухне, а затем принимаясь за всю квартиру. Столько проклятий в свой адрес он не слышал за почти всю свою трехсотлетнюю жизнь. С Аней жизнь, казалось, приходила в привычное русло. За исключением удушающих приступов кашля, после которых приходилось вручную стирать наволочки от пятен крови, и постоянного желания укутаться потеплее, Юра стал похож на себя привычного. Он шутил, изредка отпуская пошлости в ответ на телепередачи, двадцать четыре на семь крутившиеся по телевизору, без конца пил кофе, полируя все это сигаретой и бесконечно влюбленными глазами смотрел на готовящую ему завтрак Аню. Только по ночам, накрываясь всем доступным в его квартире и засыпая под мягкие поглаживания ее рук, он чувствовал, как она плачет, и под эти редкие и тихие всхлипы Юра забывался тревожным сном, просыпаясь совершенно разбитым. Спустя месяц их совместной недожизни только вдвоем в его дверь позвонили. Было раннее утро, конец сентября выдался на удивление теплым, но Юра был одет так, словно собирался совершить подъем на Эверест. Шаркая тяжелыми ногами, он потянулся к дверной ручке и, с абсолютным безразличием открывая дверь, застыл на месте, смотря на человека напротив. Его разом пришибло чувство вины, стыда и какой-то детской капризности. Хотелось захлопнуть дверь, оставив пришедшего теряться в догадках. А еще хотелось по-дружески обнять, насладившись хотя бы секундным теплом другого тела. – Мне написала Аня, – Костя наконец подал голос, привычные теплые нотки было приятно слышать. – Сказала, что ты совсем плох. Юра заваривал чай, не решаясь повернуться к сидящему на стуле Косте. Он и без этого знал, что тот буравит его спину тяжёлым взглядом, собираясь с силами. Но вот чего Юра точно не знал, так это того, как сильно кровоточит душа мужчины, видя, во что превратился его близкий друг. Костя крепко держал в руках чашку, словно это он замерзал до костей в неспособном согреться теле. – А тебе идет, – начал Юра, рассматривая волосы друга, которые теперь не были разделены ровным пробором, рассекающим темную и светлую сторону. Волосы Кости были одного теплого оттенка, полностью гармонируя с глазами. – Хотел бы я сказать, что тебе тоже, – отхлебнув чая, проговорил Костя. – Но не могу. Волосы Юры не отрасли ни на миллиметр, по-прежнему представляя из себя лишь короткий колючий ежик. Костя поделился последним новостям из жизни центров, рассказав и о том, что ситуация с ним все чаще выносится на всеобщее обсуждения. – Пока меня поддерживает только Саша, – Юра иронично фыркнул, услышав о северной столице, которого за глаза считал слишком слащавым и романтичным и вообще мало достойным для такого высокого статуса. – Мы хотим помочь, Юра, – устало выдохнул Костя на недовольство Челябинска. – Как, Кать? – отставив чашку в сторону, он прошелестел до холодильника, вытаскивая припасенную около полугода назад чекушку водки. Водку он не любил, но почему-то казалось, что она обязательно должна быть на какой-нибудь «особый случай». Ощущалось, что сейчас именно тот случай. – Закрытием пары тройки заводов, для начала, – Костя внимательно наблюдал, как Юра шарится по полкам, выискивая пару не замызганных стопок. – Может не надо пить? – Не надо детей рожать штабелями в однушке, Костян, – для вида протирая стопку об свитер и с громким стуком ставя ее на стол проговорил Юра, – а немного водочки еще никому не помешало. Конечно же, этой чекушкой все не обошлось. Косте пришлось смотаться в ближайший круглосуточный, плывущим взглядом выискивая именно тот самый-самый любимый сок Юры, кроме которого он никакие другие не пьет. Все для любимого, не иначе. Соком они запивали горькую водку, жмурясь и кашляя после каждого глотка. Через четыре часа, когда количество выпитого у обоих уже перевалило за привычную для них норму, они сидели на балконе, встречая рассвет. Юру била мелкая дрожь, то ли от отходняка, то ли от резко нахлынувшей усталости. – Все еще холодно? – еле шевеля языком пробормотал раскрасневшийся Костя, по инерции протягивая руки к длинным узловатым пальцам, держащим сигарету. – Да нормально все, – Юра привычно отмахнулся, слишком резко отдернув руки от стремящегося ухватиться за них Кости. – Ох, Юра, – простонал мужчина, роняя голову. – Да что ты как ежик. Все колешь и колешь. Он остался, уместившись в кресле напротив кровати. Клюя носом, старательно пытался не заснуть раньше дрожащего Юры, дыхание которого, сбивчивое и тяжелое, заполняло всё пространство. Борьбу он позорно проиграл, уже через пару минут чувствуя, как налившиеся веки и слабость по телу вгоняют его в сон. Беспокойный, тревожный, в нём он видел задыхающегося друга, остатки его волос на своих руках и страх, пропитывающий всё его тело. Проснувшись так же быстро, как и заснул, он подскочил, застыв над другом, заходящимся от привычного приступа. Тот был в полубессознательном состоянии, не реагируя на его вопросы и касания. – Мне так холодно, – тихо пробормотал он, метаясь по кровати. – Сейчас, сейчас Юрка, – хаотично оглядывая комнату, Костя искал что-то подходящее для того, чтобы укрыть друга. Только вот все до единого подходящее уже было разложено вокруг, но совершенно не помогало. – Двигайся. «Он просто помогает. Ничего такого», – говорил себе Костя, когда руки мягко разворачивали ледяное тело. «Ему ведь плохо, что ты за друг, если не поможешь». Укрыв их обоих, он обхватил Юру двумя руками в плотное кольцо. Коротко стриженная голова разместилась на его груди. Бок о бок, душа к душе, Костя чувствовал каждый выступающий позвонок, каждое обтянутое кожей ребро. Челябинск засопел, нутром чуя неладное. Ведь тело, его обнимающее, и крепкие мускулы явно не принадлежали нежной Анюте. Но совсем скоро он задышал совсем тихо, почти беззвучно. А Костя таял, от родного запаха, такого близкого, что, чуть потянувшись, он мог достать губами до почти лысой макушки, упиваясь этим ароматом. От рук, крепко ухватившихся поперек его талии, и от ног, обвивших его. – Я так страдаю из-за тебя, – тихо произнес он в пустоту. – Так сильно хочу тебе помочь, но словно бьюсь об лед. Через полчаса пришла Аня. Было позднее утро, но Костя как страж бдел сон друга, лишь коротко кивнув головой, приветствуя девушку. – Он давно так крепко не спал, – прошептала она, скидывая набитую продуктами сумку. – Мы только легли. От этого «мы» почему-то болезненно сжалось сердце. Аня смущенно опустила глаза, усаживаясь на недавнее место Костиного ночлега. Она не была дурой. Нет, она видела даже больше, чем ей возможно следовало видеть. Кроткие взгляды, слишком долгие касания, робкое смущение. Все это было так привычно для нее, что она за версту могла распознать подобные сигналы. Потому что вела себя также. – Давно? – также тихо произнесла она, не смея поднять взгляд на два тела, плотно сплетенные друг с другом. Костя обо всем догадался. – Пожалуйста, скажи мне. Как давно ты любишь его. Его тело напряглось, в животе скрутился неприятный узел тревоги. Он рассказал. Рассказал и о первых робких догадках, высказанных самому себе и о том, как и когда простая незрелая влюбленность переросла во что-то большее. Аня подтянула к себе ноги, укладывая на голые коленки подбородок. – Он не примет моих чувств, Ань, – тяжело вздохнул Костя. Тело затекло от неудобной позы, по лицу скатывался пот, но он не смел шелохнуться. – А я думаю примет, – рассуждала девушка, ковыряя мелкую ранку на коленке. – Юра ведь и так любит тебя, просто немного по-другому. – Вот именно. По-другому. Костя хотел добавить что-то о том, что по-другому ему не хочется. Но потом понял, что спустя столько лет он готов к любым чувствам друга, пусть даже они иногда выражаются в грубости, раздражительности и такой нежеланной дистанции. Вдруг, Юрины руки отпустили его тело, и поворачиваясь, тот полностью спрятался под клубком из одеял. – Пошли пить чай, – тепло произнес Костя, протягивая Ане руку. Они ушли, тихо прикрыв за собой двери. Застучала посуда, послышался шум воды. Юра открыл глаза, во взгляде его смешалась горечь, обида, непонимание. Аня была не права. Челябинск больше никогда не спал. *** Он выгнал их спустя два часа, громко хлопнув входными дверями перед шокированными друзьями. Без объяснений, просто вскочил с кровати и, пошатываясь от похмелья, добрел до кухни, где Костя с Аней беседовали, как будто забыли о том, о чем говорили пару часов назад. Он слышал каждое слово, и от шока после этого даже не знал, что сказать. Они смотрели на него этими любящими глазами, а его тошнило и тянуло блевать, ведь Юра совершенно не понимал, что ему делать с такой неудобной и страшной правдой. «Он любит меня», – бесконечно долго, на повторе, звучало в его голове. Мысли и чувства копошились в груди как рой пчел, зудя и надоедая. Он не мог думать больше ни о чем другом, подскакивая среди ночи с призрачным ощущением чужих рук на спине. – Говно ты на палке, Костя, – бормотал он, бредя в ознобе, пробивающем тело. В этом состоянии Юра записывал бесконечные голосовые, где обзывания друга последними словами перемешивались с мольбами о помощи. После «ты грязный пидор» он стонал «приди и согрей меня», следом за «конченный ублюдок» шло «мне так плохо, Костя, быстрее». И Костя приходил. Приходил, своими же ногами растаптывая собственную гордость и любые моральные и жизненные принципы. Наступал на горло всем тем устоям, которые так долго в себе взращивал. Выслушивал грязь в свой адрес, которую изливал на него Юра, скрипел зубами, крепко обхватывая дрожащие от холода и истерики плечи. Сначала раз в неделю, разгребая накопившиеся дела, в перерывах между бесконечными совещаниями и планами, бежал к тому единственному, которому отдал свое сердце без остатка. Потом он стал приходить каждый день. Юра плохо спал по ночам, и только под утро, совершенно вымотанный, сворачивался под боком друга, шепча проклятья уже в полудреме. Костя гладил выступающие позвонки на спине, шею около линии роста волос, осмелев, оставлял невесомые поцелуи на макушке. Они никогда не разговаривали об этом после пробуждения. В любое другое время Юра делал вид, будто Кости и вовсе нет в его жизни, скаля зубы и рявкая, когда тот пытался помочь. Даже когда Челябинску пришлось пересесть в инвалидную коляску из-за дикой слабости, не позволяющей держаться на ногах, он усиленно отвергал мужчину, смотря со злобой и непринятием. – Не смотри так на меня! – не выдержав, прокричал Костя сидящему к нему спиной парню. – Перестань так смотреть на меня. Словно я тебе противен. Он и был противен. Только вот ночью, в полной темноте, когда под грудой одеял они были скрыты даже от самого бога, он отчаянно жался к крепкому теплому телу, забывая о любой ненависти. – Перестань мучать его, Юра! – сказала тогда Аня, словно перенимая часть плохого состояния друга на себя, смотрела на него запавшими глазами. – Он любит тебя, а ты поступаешь с ним, как с ненужной игрушкой. Либо отпусти, либо прими таким, какой он есть. *** Костя сидел на очередном совещании, потирая воспаленные глаза. Сон последний месяц был для него лишь мечтой. Те мелкие урывки короткой дремы, которой он перебивался, совершенно не спасали от накопившейся усталости и бесконечных мыслей, от которых пухла голова. – Я говорю вам, что экспорт этой продукции сейчас как никогда кстати, – вещал Москва, крутя в руках пустой стаканчик от быстрорастворимого кофе. Гомон и споры совершенно не трогали Костю, разумом находившегося далеко от этого места. Вибрация в кармане брюк собрала его разрозненные мысли в кучку, заставив опустить опухшие глаза на экран телефона. Там значилось одно сообщение от Юры и четыре пропущенных от Ани. Смахнув непринятые вызовы, Костя дрожащими руками открыл диалог с Челябинском. «Анька прикатила меня. Настаивает, чтобы я зашел, покрасовался. Откроешь дверь?». Погасив экран, Костя наконец вспомнил, где и для чего он здесь. Его совершенно не интересовал какой-либо товар заграницей, как и то, что Петербург в очередной раз требовал деньги на реставрацию зданий и сетовал об открывшемся «Starbucks» в исторической постройке. – Что на счет Юры Татищева? – прервав бурное обсуждение, начал Костя. Москва уставился на него, будто совершенно забыв о его здесь присутствии. – Повтори вопрос, Константин. – Я спрашиваю, что на счет Челябинска, – уже громче продолжил Костя, с вызовом смотря в глаза столицы. – Михаил Юрьевич, у вас город погибает, а вы о каких-то экспортах. Вам не стыдно? – Костя! – истерично пролепетал Александр, подскакивая и становясь между двумя городами. – Не кипятись, мы как раз собирались обсудить это. – Саша, нечего обсуждать! – возмущенный Екатеринбург, скривив гримасу страдания, ответил другу. – Его спасать нужно! Он не спит, не ест, не может ходить. Он выплевывает крови больше, чем в нем есть. – Что ты предлагаешь, Константин, – Михаил, до этого расслабленно сидевший в мягком кресле сейчас напрягся, внимательно слушая город. – Для начала, мы должны закрыть убыточные заводы. Потом, принять ряд мер по очистке воды и почвы, нормализовать экологию. Только так мы поможем. Костя встал, и под взгляды нескольких десятков глаз прошел по кабинету, открывая дверь. Сначала из проема показались острые коленки, обтянутые шерстяными штанами. После, бледные руки, покоившиеся на бедрах, а потом и весь Челябинск предстал перед городами. Аня, катившая коляску, держалась тихо, лишь кротким кивком приветствуя присутствующий. – Всем привет, – поднял руку Юра, тут же закашлявшись. Губы окрасились кровью, привкус металла осел на языке. – Матерь божья, – шепотом вымолвил Александр, падая в ужасе на кресло. Костя смотрел на Михаила с мольбой в глазах. Никогда не думая, что может так пасть, он готов был прямо сейчас встать на колени и начать кланяться в ноги столице, только бы он помог Юре. Он был согласен даже на новые храмы в городе, настолько ему нужна была помощь Москвы. – Закрывайте четыре завода, – кратко проговорил Михаил под возгласы облегчения каждого из присутствующих. *** Дело оставалось за малым. Череда долгих и нудных переговоров с местными властями, пересмотр огромного количества отчетов об убыточности предприятий и их пагубном воздействии на окружающих. После зачитывания до дыр отчетов экологов, геологов, медиков и далее по списку было принято решение о ликвидации одного крупного предприятия и закрытии трех заводиков, приносящих мало пользы. Уже через месяц была проведена очистка местных вод, в том числе водохранилища, поившего весь город. Миасс* благодарно мурчал под ногами Юры, бесконечно преданно смотря своими темно-серыми глазами. Дело близилось к зиме, когда впервые за несколько месяцев город почувствовал себя лучше. Появившийся аппетит дал о себе знать в три часа ночи, и Юра, шокированный этим забытым чувством, смел любые остатки еды в своем холодильнике. После стремительного набора веса и общего улучшения состояния он перестал так сильно замерзать. И вот их ежедневные встречи сократились, сначала до нескольких в неделю, потом до одной в две, а после прекратились вовсе. Челябинск вновь креп, расправляя легкие, и ему больше не нужна была ничья помощь. Костя, поглощенный собственными делами, вернулся домой, коротая бесконечно длинные ночи в полном одиночестве. В результате они так и не обсудили то, что произошло между ними. Ту необходимую помощь с его стороны и вынужденную близость со стороны Юры, те слова, произнесенные в приступах болезни. И слова признания тоже остались без ответа. Костя хотел дать Юре время всё обдумать, принять и понять то, что он чувствует. И, пожалуй, спустя столько времени Екатеринбург был готов к любому исходу. Но Татищев как будто специально тянул резину, совершенно не спеша приходить к каким-либо выводам. А длительное ожидание нервировало Костю сильнее всего. Он донимал и без того бедную Аню расспросами, ведь девушка была единственной, кто был вхож в теперешний круг общения Юры. Она с невероятным терпением отвечала на каждый вопрос Кости, которые по большей части состояли из «а что он ест?», «ему не холодно?», «ты сказала, что ему нужно бросать курить?». Сейчас это было единственным доступным способом быть ближе. Так тянулись дни, а потом недели. Костя жил, ел, спал, выполнял привычные для него дела, а в душе при этом ощущалась глубокая дыра. «Должно быть, это сердце» – думал он. – «Ведь я отдал его другому». Но тридцать первого декабря, ровно в девять часов вечера Косте позвонили в дверь. Он никого не ждал и совершенно не рассчитывал встречать с кем-то Новый год. От настойчивых предложений Ани приехать он отказался, беседуя с ней, пока рассчитывался на кассе. Бутылка коньяка, один апельсин и две небольшие шоколадки были единственными у него на новогоднем столе. Проводить и отпустить старое, открыв двери для нового, так он решил. Опрокидывая рюмку с коньяком и закусывая горьким шоколадом, Костя побрел к входной двери. Здоровый румянец на щеках и отросшие, цвета черного безлунного неба волосы были первым, что бросилось ему в глаза. Юра, в нелепой шапке-ушанке и плотно повязанном шарфе, стоял напротив, шелестя пакетом в руках. – Пустишь? *** – М-да, Катюш, как-то все у тебя грустно, – почесывая затылок, Юра рассматривал содержимое стола. – Я никого не ждал, – тихо ответил Костя, наливая себе еще одну рюмку. Юра принялся с небывалым энтузиазмом готовить какие-то мелкие закуски, без умолку рассказывая о событиях в жизни. О том, каким веселым и игривым сделался Миасс после очистки его вод, каким чистым стало небо и что он действительно решил бросить курить. Правда, удавалось ему это с переменным успехом, но Анюта бдела день и ночь, чтобы он не тянулся за сигаретой при каждом удобном или не очень случае. – Она часто захаживает. Проверяет, жив ли. Пару раз даже приезжал Питер. Я был в полном шоке, сначала думал, что это ты его прислал. Но он, положа руку на сердце, поклялся, что приехал по доброй воле. Они выпили, свежие темы для беседы были исчерпаны. Сидя в полумраке около экрана телевизора оба пялились на мелькающую картинку, не решаясь обсудить главное. То, из-за чего уже столько месяцев не находят себе места. – Костя, я хотел сказать… – Не надо, Юр, – перебил его Екатеринбург, отвинчивая пробку бутылки. – Ты мне ничем не обязан. Я делал так, как делал, потому что хотел. Потому что чувствую к тебе то, что, возможно, не должен чувствовать. Но такой вот я. Ты не должен ощущать то же только для того, чтобы не сделать мне больно. Юра смотрел на него ясными глазами. В которых, на удивление Кости, больше не было ни капли отвращения. – Кость, – Юра забрал у него из рук бутылку с плескающейся на дне жидкостью, наливая в обе рюмки. Залпом выпив свою, он перехватил руки друга, крепко сживая их в своих руках. – Я приехал извиниться. За то, как вел себя. Не только сейчас, а вообще. За ту боль, которую тебе сделал. За те слова, которые сказал. Я полный баран. Я очень перед тобой виноват. Тяжело выдохнув, Костя мягко освободился от чужих рук, опрокидывая в себя налитый алкоголь. – Прощён, Юрий Татищев. Юра усмехнулся, в товарищеском жесте похлопывая друга по плечу. – Ну улыбнись, Костенька. Праздник ведь. Они встретили Новый год на балконе Костиной квартиры, крича друг другу слова поздравления под разрывы петард и фейерверков. Вспоминали прошлое, юность, крепкие морозы, которые наступали уже в ноябре и отступали поздней весной. После того как в старые добрые времена болтали до самого рассвета о всяком разном: мелких глупостях, которые творили по молодости, и о более крупных пакостях в девяностые. А когда Костя принялся готовиться ко сну, Юра, тихо-тихо, начал говорить. – Я ведь тогда сначала испугался. В тот день, когда услышал ваш с Аней разговор. Не разозлился, а именно испугался. Подумал, насколько это тяжело, любить кого-то тайно так долго. Ведь с Анютой по-другому. Она всегда знала, что я чувствую, я никогда этого не скрывал. А потом наступила злость. Ведь мне казалось, что ты обманывал меня столько лет. Еще я подумал, что сама мысль о том, что кто-то может любить меня, странная. Как будто я не достоин таких чувств. – Прекрати, Юр. – Нет, дослушай. Юра вернулся к своей тираде, еще долго рассказывая о том, как много чувств испытывал. От сменяющих друг друга злости, страха, отчаянья, непонимания. – Но потом, я, наконец, понял, – также тихо продолжил он. – Это ведь ты. Не кто-то левый, а именно ты, дорогой мне человек. Меня сначала отвернуло от тебя, но это прошло так быстро, что я даже и не заметил. Он притих, под неспешное тиканье часов вновь и вновь прокручивал в голове события предыдущих дней. Вспомнил и тот самый отрезвляющий короткий диалог с Пермью, который заставил его не просто хаотично плеваться ядом на всех вокруг, а сесть и подумать, что он хочет. Какие именно желания скрыты в его душе. – Аня сказала мне тогда, чтобы я перестал тебя мучить. И либо отпустил навсегда, либо принял полностью, как есть. Судя по тому длительному молчанию, которое сохранял Юра, Костя был уверен, что он принял первый вариант. – Я не могу тебя отпустить, Уралов. Костя поднял глаза, шокировано смотря на друга. Лицо Татищева выражало лишь смиренность даосского монаха, познавшего всю суть бытия. – Но и чувствовать ко мне то же, что и я к тебе, ты не можешь, так? Юра усмехнулся, взлохмачивая собственные волосы. Томная нега заволокла их двоих в стенах этой уютной квартирки. Салюты давно были выпущены, с улицы раздавался лишь редкий шум проезжающих машин и лай бродячих собак. В полной темноте Юра нашел Костину руку, крепко сжимая его пальцы. – Мне офигеть как страшно. Но Челябинск всегда помнил наставления старших. Бойся, но делай. Сначала он потянулся к Костиной груди, прикасаясь ладонями к месту, под которым быстро стучало сердце. Потом, прислонившись щекой, слушал гудящую кровь, бегущую по венам и артериям. Юра гладил его руки, мягко касался кожи, водил пальцами по ладоням. И к его полному удивлению, не находил это отвратительным. Он хотел еще. – Я хочу поцеловать тебя. Но не знаю, как. Тут инициативу взял на себя Костя. Аккуратно, стараясь не отпугнуть, он взял лицо парня в ладони, невесомо прикасаясь к его губам. Юра плотно зажмурил глаза, а когда от поцелуя остался лишь привкус коньяка на губах, сам потянулся вперед. Обхватив плечи мужчины под ним, Юра целовал его лицо, глаза, сцеловывал бегущие по щекам слезы. Ощущая уплотнения под своими бедрами, он каждую секунду прислушивался к себе. И больше не понимал, почему то, что они делали, он раньше посчитал бы неправильным. Подозрительно верным казалось крепко сжимать упругую кожу, гладить короткие волосы и совершенно естественно ощущать такие же хаотичные движения на своем теле. Костю колотило. Как чувствует себя человек, наконец открывший свою душу для другого, и не нашедший там прежних скреп и преград, способный полностью отдаться захлёстывающей его любви? Он ощущал себя именно так. Он опустился на Юру, полностью закрыв его своим телом. Плотно прижав того к холодному полу, он оставлял красные следы на бледной шее, прихватывал зубами кожу, ласкал красные губы, толкался бедрами в чужие бедра. – Мы будем заниматься этим на полу? – оторвавшись от Кости вопросительно прошептал Челябинск. – Заниматься? – удивленно переспросил мужчина сверху, пытаясь сфокусировать взгляд на лице напротив. – Любовью, олух. Мы будем заниматься любовью. Костя издал тихий вздох, и возбуждение нахлынуло на него со скоростью света. Переместившись на кровать, Юра полностью сдался во власть Костиных рук и губ. Нежные ласки нарастали с бешеной интенсивностью, с каждой секундой одежды на них обоих становилось все меньше и меньше. Челябинск без стеснения рассматривал обнаженное тело над собой, с интересом заглядывая между ног мужчины. – Ты уверен, что хочешь этого сейчас? – спросил Костя, поглаживая внутреннюю сторону Юриного бедра. – Нам не обязательно так торопиться. – У нас было двести лет прелюдии, Кать. Хватит бегать и оттягивать неизбежное. Я бы все равно рано или поздно сдался тебе. Костя, крепко целуя его, аккуратно оглаживал ягодицы, спускаясь ниже и ниже, пока лишь на пробу касаясь того самого места. Сейчас, не смотря на наличие опыта, он был не уверен ни в чем. Юру хотелось трогать особенно нежно, считывая с его лица даже малейшую перемену настроения. Костя убрал пальцы от узкого прохода, ведя их по направлению к его естеству. Прикасаясь сначала указательным пальцем, он водил по возбужденному стволу, чувствуя вытекающую смазку. Соблазнительный Юра шумно дышал, прикрыв ладонью полыхающее лицо. Губы Кости провели дорожку от низа живота до груди, плотно охватывая розовый сосок. – Вот же блядь, – выругался Юра, запуская руки в русые волосы. Костя принялся увереннее водить по влажному члену, выцеловывая грудь. Ему никогда не будет достаточно. Он хотел взять все до последнего, проучить за каждый год немой любви и воздержания. Уверенные движения подстегивали к дальнейшему, и когда на члене стало достаточно влажно, Костя опустил руку вниз, аккуратно вводя палец внутрь. Сначала лишь на фалангу, осторожно двигая им внутри. Попутно целовал все самые заманчивые точки на теле Юры, с придыханием ловя его стоны. – Давай глубже. Костя вогнал палец по самые костяшки, вылизывая открытые розовые губы. Добавив еще один, он растягивал плотно сжимающуюся мышцу, истекая соками от понимания, что скоро окажется внутри. Разработав Юру достаточно для того, чтобы он мог принять его и несколько раз проведя влажной головкой своего члена по раскрасневшейся дырочке, на пробу протолкнулся внутрь. – Охуеть, Уралов, ты порвешь меня этой своей штукой, – простонал Юра, испуганно отталкивая мужчину. Его резко подтянули, крепко держа за спину. – Хочешь, можешь быть сверху. Проконтролируешь, чтобы моя штука ничего с тобой не сделала, – со смешком произнес Костя, укладываясь на спину. Юра опускался медленно. Этот миг превратился для них обоих в вечность. Почувствовав плотные стенки, обтягивающие его член, Костя мог с уверенностью сказать, что ради этого момента не страшно было бы и умереть. Юра застыл, привыкая с распирающему чувству внутри. Вход горел огнем, он чувствовал дискомфорт и легкую тошноту, но все неудобства компенсировались горячими руками на бедрах и тихими успокаивающими словами, вылетающими из родных губ. Первое движение Татищев совершил неуверенно, словно не до конца понимая, что делает. Второе сделал из-за праздного интереса. В третий раз толкнулся сам Костя, вырывая из губ Юры вскрик. – Можно я? – неуверенно произнес Костя, крепко держа бедра любовника в своих руках. – Двигайся. Костя действовал осторожно, но с каждым толчком его титановая выдержка плавилась под нарастающие стоны Юры. В Челябинске оказалось больше страсти, чем можно было себе вообразить. Он выкрикивал ругательства, когда член внутри задевал особо чувствительную точку, распускал руки, протягивая их к собственному истекающему члену, а после, тянул пальцы к Косте, давая попробовать собственный вкус. Громкие шлепки разносились по комнате, нарастающий ритм выбивал весь воздух из легких. Крепко обняв Костю, Юра кусал его шею, путая пальцы в коротких волосах мужчины. Они смотрели друг на друга, впитывая общее на двоих удовольствие. – Кость, я сейчас кончу, – срывающимся грубым голосом Юра простонал в губы напротив. Костя, просунув руку между плотно сжатыми телами, прикоснулся к члену Юры. Хватило парочки интенсивных движений, чтобы Татищев, выгнувшись дугой в руках мужчины, обильно кончил, излившись прямо на тело под ним. Костя резко остановился, успокаивая дрожащего парня нежными поцелуями. А потом, словив на себе взгляд возбужденных глаз излился внутрь любимого. *** Легкая полудрема опустилась на них, приятно обволакивая тела. Только вот спать никто не собирался. Юра играл с Костиными волосами, лежа на его груди. Прикасался тонкими пальцами к губам, бровям, очерчивал орлиный нос. – А ты красивый, Уралов. Не замечал этого раньше. – Ты вообще раньше многое не замечал, – с улыбкой произнес Костя, ловя губами юркие пальцы. Оба засмеялись, лежа на влажных от секса простынях. – Получается, мы теперь вместе? – спросил Юра серьезным голосом, перевернувшись и разглядывая потолок. Все было слишком просто и сложно одновременно. Две души, любящие друг друга, наконец, смогли соединиться. Но на их пути было слишком много преград. – Я ни к чему тебя не принуждаю, – также серьезно ответил Костя. – Мы можем попробовать. И мы не обязаны никому ни о чем рассказывать. Конечно, он был прав. Но у Татищева было другое мнение на этот счет. – Конечно, я не обещаю тебе, что прям завтра надену радужные шмотки и буду кататься с тобой по Европе, махая флажком на гей-парадах, – отшучивался Юра. – Но и как крыса прятаться по углам я тоже не собираюсь. В душе Кости расцвел небывалый до этого огонь. Он нежно гладил Юрины плечи, балдея от его реакции на прикосновения. Такое не могло присниться ему даже в самых смелых снах. – Дай мне время. Мы оба должны поговорить с Аней. Я должен вытерпеть пиздецки сложный разговор с братом. И я весь твой. Костя ждал так долго. И он был готов ждать еще сотни лет, если бы знал, каким будет исход. Утром первого января Нового года они заснули в крепких согревающих объятиях друг друга. И оба были уверены в том, что ни одному из них больше не будет холодно.