Посвящение

Познакомились они зимой. Тогда снег валил, передвигаться практически невозможно было. Мороз щипал щеки, заставляя кутаться в пальто еще сильнее. А Джаст недавно только учиться в ВУЗе начал. Катался по темноте в столицу на пары, жил себе спокойную жизнь в старой квартирке своих родителей. Поступил на бюджет, учился в хорошем учебном заведении на программиста, параллельно проходя разные айти курсы. Но потом Джаст заболел. Нет, не чем-то смертельным. Хотя, возможно, это можно так назвать. Симптомы были странными. Странные бабочки в животе, жар, трясущиеся колени при виде одной лишь улыбки. Улыбки, принадлежащей никому иному, как Алфедову. Познакомились они случайно, совершенно, этого могло и не происходить. Джаст не то, чтобы жалеет, просто эмоции разрывают каждый раз, когда он вспоминает этот чистый смех, наполненный надеждой. Как жаль, что все закончилось также резко, как и началось. Зимним вечером, в районе восьми часов, Джаст вышел, чтобы зайти в кафешку возле дома. Он там редко бывал, конечно, но иногда захаживал, если сильно кофе приспичит. Странное чувство, наполненное легкостью с ощущением некоторой потерянности. Так сказать, странная тревога, "плохое предчувствие" — назвала бы это покойная бабушка, которую Джасту оставалось лишь вспоминать с улыбкой. Очки запотевают при резкой смене температур. Мда уж, на улице и вправду куда холоднее, чем небольшом пространстве, пропитанным запахом кофе. — Оп, я курить, — кричит сзади какой-то парень в униформе этого кафе, видимо, увидав второго сотрудника. Джаст внимания не обращает, даже не оборачиваясь, сразу подходя к прилавку, раздумывая, какой напиток он хочет сегодня. Останавливается на американо, уже доставая карту из кармана пальто. — Алфедов, слышь, меня забыл! — вновь крик. Джаст даже хихикает на это, наблюдая за вторым парнем, который выбегает из кофейни. Почему-то это ситуация кажется даже забавной. Пойти, чтоли, сигарету у них стрельнуть? Хотя, Джаст не курит. С чего такие желания? Очевидно. Джаст хочет познакомиться с кем-то новым. Не скучным однокурсником, и даже не преподом, которому он помогал таскать учебники. Джаст уже давно за собой заметил – он до безумия одинок. Одинок настолько, что может вообще ни с кем не разговаривать, например, во время новогодних праздников. И было это страшно. Да уж, настолько страшно, что Джаст испытывал неимоверное желание покурить с работниками этого кафе. — Молодой человек, ваш кофе готов! — буквально суют в руки, вырывая из потока мыслей. А Джаст и не против. Он быстро удаляется от стойки прямиком на улицу. Морозный ветер бьет в лицо. Двух парней не видно, видимо, отошли за здание, чтобы не распугивать посетителей. Джаст заглядывает аккуратно, почти незаметно шмыгает в переулок, натыкаясь на двух коллег, которые даже куртки не накинули. Один с сигаретой, рассуждает о чем-то жизненном, затягиваясь тут же. А рядом другой. В темноте мало что разглядеть можно, но сигареты у него в руках нет. Просто стоит облокотившись на стену. Диссонанс в голове происходит тут же. В чем смысл идти курить, но при этом не курить? — Молодые люди? — окликает сотрудников Джаст, помахивая рукой, в знак приветствия. Даже улыбнуться попытался, хотя, в темноте это мало заметно будет. Те вздрагивают. Тот, что был с сигаретой прячет ее за спину, будто маму увидел, ей богу. На такую реакцию можно лишь похихикать, поднимая края губ в самодовольной улыбке. — Не одолжите сигарету? — спрашивает, немного стесняясь. Все-таки неловкость присутствовала, даже со всей уверенностью, что ничего плохого Джаст не делает. Да, он программист, а потому часто работает с клиентами. Но все-таки некая боязнь общества вне деловых рамок оставалась всегда. Возможно, потому что Энди и не нуждался в особо-частом контакте с "этим" обществом? Парни переглядываются. Тот, что стоял, оперевшись на стену, жмет плечами. Второй достает из кармана пачку, вытаскивая оттуда сигарету, протягивая ее уже подошедшему Джасту. — Присоединяйся к нам, — предлагает тот, что стоял возле стены. — Как тебя зовут то? — Джаст, — протягивает ладонь для рукопожатия сначала одному молодому человеку, затем другому. И от взгляда не могла отойти заметная белизна кожи у второго. — Алфедов, — тот, что стоял у стены. — Секби, — представляется второй, зажимая сигарету между зубов. Джаст все смотрел на Алфедова, не понимая. Это ангел? Божество? Что-то круче? Лишь подойдя ближе Джаст осознал, насколько тот был неприкасаем и красив собой: бледная, почти белая форфоровая кожа, голубые глаза, которые западали прямо в душу от одного только взгляда на них, кудрявые, светлые волосы, которые так и хотелось потрогать, тонкие запястья, длинные пальцы, которые сжимали электронную сигарету, розовые губы, сквозь которые валил дым. — Ты откуда? — спрашивает высокий – Секби, видимо, обращаясь к Джасту, который успел поджечь сигарету. — С учебы приехал, зашел домой, понял, что очень уж хочу кофе, вот и пришел, — объясняет ситуацию он, неловко улыбаясь. — На кого учишься? — вступает в разговор Алфедов. Его шипелявая, может, даже нечеткая иногда речь в душу запала, кажется, навсегда. Что за ощущения? — Программист, — отвечает коротко, затягивая дым. — У-у, красавчик, так еще и айтишник. Девочки проходу не дают? — спрашивает блондин тут же, даже немного выпрямившись. Джаст понимает, что аж на голову этого самого блондина выше. — А че, уже в рядах этих девочек? — смеется Секби, явно подшучивая над коллегой-другом. — Ну я был бы не против, — признается, обножая белые зубы. Да он весь белый! Чуть ли не со снегом сливается. — Ты в отношениях? — вновь обращается к замявшемуся Джасту. Тот бровь выгибает в явном недоумении: на что этот блондин намекает? — Свободен, — произносит на вздохе. — Не смущай посетителя, а то вообще не придет больше и тебе зарплату урежут, — дразнит Секби, на что получает очень злобный взгляд. — Да все хорошо, я не против, — неожиданно для себя признается Джаст. Ну, что правда, то правда. Алфедов цеплял. Цеплял настолько, что Энди просто не мог не ходить теперь в эту кафешку каждый день, стрелять сигареты, разговаривать с ним, слушать шипелявую и заторможенную речь. Была ли это любовь с первого взгляда? Джаст явно не знал ответа на этот вопрос, но сердце билось чаще каждый раз, когда они встречались в последствии. — Держи, — протягивает бумажку вместе с заказанным кофе, улыбаясь так, что у Джаста, почему-то, сердце сводило в немом восхищении. Он переводит взгляд на надпись, коряво выведенной на куске листа беспощадно вырванного откуда-то, замирает. Цифры смутно напоминали номер телефона. — Позвонишь, — подтверждает догадку Джаста, отчего тот расплывается в теплой, даже нежной улыбке, вновь зависая на этих глазах, которые смотрели исподлобья с какой-то приторной радостью и... надеждой? Джаст не понял этой искры в глазах нового, видимо, друга, но посчитал это нужным в данной ситуации. По телефону они могли разговаривать часами, даже сутками напролет. Алфедов оказался интересным человеком. Даже очень. У него были мечты, планы, цели на жизнь. Джаст, кажется, никогда не слышал таких восторженных рассказов о том, как кто-то собирается поехать в Австралию, поймать там крабов и продать их в России, чтобы стать миллиардером. Это было так глупо, но мило. Да, Джаст умилялся. Он не мог нормально работать, часами представлял его рядом с собой, такого приятного, с красными щеками от мороза. Затем с красными щеками вовсе не от мороза, а от чего-то более горячего. От таких мыслей, конечно, очень стыдно становилось, за себя, за свою дурную и пошлую фантазию. А затем пришло осознание, откуда эти образы, откуда эта самая фантазия берется и где ее корень. Джаст влюбился. По уши, безвозвратно, глупо. Он влюбился в студента, подрабатывающего в кафе, живущего в общежитии и распивающего пиво по выходным. В парня, в конце концов. В бледнющего, худого и часто кашляющего. Который часто болел чем-то связанным с горлом, говоря, что это у него врожденное. А Джаст верил, закупая больше лекарств, по пути к его работе, чтобы передать. Зря, конечно верил. Это он осознал слишком поздно. Были сомнения. Огромные сомнения о том, что это неправильно, что это того не стоит и все это глупость, бред. А затем потянуло. Джаста потянуло к Алфедова с дикой силой, как только он слышал его смех, или видел его глаза. Он не мог держать это в себе, особенно после желания взять и поцеловать прям в том же кафе, наплевав на все вокруг. И поцеловал ведь. Не в кафе, правда, а за углом, позвав на разговор. — Ты мне нравишься, — говорит в попыхах, не в силах больше держать язык за зубами. Он не может обдумать фразу, потому что знает, что передумает. Не может посмотреть Алфедову в глаза, потому что знает, что его опять затянет в этот океан. Может лишь просто пялится на чужие губы, в ожидании хоть какого-то ответа. Может жмурится, пиная носком ботинка подтаявший снег. — Воу, — выдает Алфедов спустя пару минут молчания, — Я думал ты еще месяц будешь тянуть, — хихикает. Джаст этого явно не понимает, решается заглянуть в глаза, полные какой-то непонятной тоски. А почему тоски? — Ты мне тоже, — жмет плечами, говорит так, как будто это обыденность, — Ты мне еще в нашу первую встречу в душу запал, — подмигивает. У Джаста мир внутри переворачивается, сотня бабочек в животе распыляется. Как там это в сериалах делалось... Джаст ступает на шаг вперед, чуть ли не вплотную к Алфедову. Наклоняется немного, шепчет в самое лицо. — Можно тебя поцеловать? — фраза больно уколола язык и подсознание Джаста. Ну господи, как же это постыдно звучит. А Алфедов реагирует противоположно: хихикает что-то, улыбается, сам поддается вперед и Джасту ничего не остается, кроме как прижаться своими губами к чужим. Открывает рот, совсем немного, но достаточно для того, чтобы Алфедов протиснулся туда языком, прошёлся им по губе, прикусил немного. А Джаст все это время наблюдает лишь за чужими глазами, прижимает к себе за талию, углубляя этот смазанный, неловкий и неумелый поцелуй. Зато сердце колотилось, эмоции распирали изнутри и хотелось прыгать на месте от того, что обнимает Джаст именно Алфедова, а не кого-то там другого. — Поехали в отель, снимем комнату на ночь, — руки Алфедова соскальзывают на плечи Джаста, пока тот говорит это незамысловатое предложение, от которого руки трястись начинают. Ночь. С Алфедовым. В отеле. Эта мысль определенно стоила того, чтобы в животе приятно потянуло, а на уме появились картинки, которых так боялся Джаст. И Алфедов убил эту зиму своей наготой. Своим голосом, своими красными щеками, своими шутками, брошенными не впопад шепотом в потемках в такт скрипящей кровати. И в те моменты Джаст правда думал, что это навсегда. Так он думал, когда покупал парные кольца, когда встречал Алфедова с работы и с учебы, даже тогда, когда они съехались, стали снимать квартиру на пополам. Думал и тогда, когда с родителями повел свою любовь знакомиться. Когда Алфедов сидел на кухне, когда весело болтал с его мамой и папой, разглядывая фотки Джаста из какого-то альбома, которых было почему-то ну очень много. Потом Алфедов рассказал отцу Джаста предпринимательский план об Австралии и крабах, на что тот посмеялся так, как Джаст не слышал уже давно. Родители приняли Алфедова в семью, как собственного сына, даже не усомнившись в принятии ориентации родного. Часто завали их к себе, часто звонили Алфедову и спрашивали, как же у него дела. А Алфедов просто клал голову Джасту на плечо, когда они сидели на лавочке ранней весной, улыбаясь, говорил: — Хорошие родители у тебя, Джуст, — а этот самый "Джуст" его по голове гладил, спрашивая: — У тебя нет родителей, да? — аккуратно, на ощупь спрашивал ведь, старался не задеть. Алфедов мрачнел тут же, но руку крепче сжимал, прижимался, отдавал все свое тепло так, будто сейчас сгорит. Может, даже кашлял, но Джаст не слышал – он привык. Зря привык. — Не-а, Джуст, нет у меня родителей, — улыбался затем, перебирая чужие пальцы своими, забирался в душу глазами, когда оборачивался и целовал. И Джаст влюблялся снова. Влюблялся с новой силой в того, кто перескакивал с темы на тему, смеялся громко и звонко, не в силах остановится, чтобы рассказать обещанную шутку. И кашлял. Много-много кашлял. — Джуст, не входи! — кричит, нет, хрипит Алфедов из ванной, когда Джаст уже собирался открыть дверь, чтобы принести чистые полотенца. — Стой за дверью! — тон звучит слишком серьезно, даже панически. — Все нормально? — спрашивает, на всякий случай, отходит от двери на шаг. — Блять, просто не входи, — Алфедов становится агрессивнее. И Джаст поклясться готов тому, что слышит рваный всхлип. — Алфедов? — зовет еще раз, чтобы опровергнуть свои опасения насчет того, что тот плакал. Ответом послужил слишком страшный кашель. Такой был, кажется, только у туберкулезников. И Джаст разбивается на два куска: уважать личное пространство своего партнера и поступить своими принципами из-за банального страха за его здоровье прямо сейчас. И он не может сдержаться. Он дергает дверь, толкая ее. Полотенца выпадают из рук. Алфедов сидел на коленях на полу, хрипел, как потусторонняя живность. Раковина была в чем-то красном. Джаст ничего не говорит, но подлетает к Алфедову тут же, пытаясь понять в чем дело. — Что с тобой? — спрашивает, хлопая Алфедова по спине. Тот не реагирует, но из его рта вылетает кровь смешанная с еще чем-то похожим на внутренности. — Епт твою мать, — первый мат за несколько лет. Джаст достает телефон из кармана, на рефлексе вызывая скорую. — Человек кровью кашляет! — чуть ли не кричит. У Джаста явная паника. Как же так получилось? Что это вообще может быть? Алфедова увозят минут через десять. Эти минуты тянулись, как вечность. Особенно длинными они стали, когда Алфедов прижался к нему всем телом, шепча что-то, что Джаст не смог расслышать из-за писка в ушах, который усиливал свое звучание каждый вздох, каждый рваный, отчаянный всхлип человека, который хрипел, а не разговаривал, который ластился вперёд, словно больной кот, жмурился, дрожал и... кашлял. Джаст гладил по спине, ему было все равно на то, что его любимая домашняя футболка теперь в грязных, красных пятнах, в чем-то густом и склизком. Ему было все равно. Было все равно и тогда, когда Алфедов задыхался, спускаясь по лестнице, забрызгивая этой жижой весь подъезд. В голове был только этот самый Алфедов и вопрос: "Что, мать твою, случилось?". Джаст вызвал такси сразу же, как только скорая отъехала от их дома. Всю дорогу до больницы было тревожно, страшно, руки тряслись, когда он отдавал деньги, тряслись и тогда, когда открывал дверь салона. Голос тоже дрожал, когда Джаст спрашивал, что с Алфедовым, и в какой он палате. А затем пустота. Пустота едкая, разъедающая душу, заставляющая подавится от кома в горле. — Этот пациент остановил лечение рака легких еще на первой стадии. Болезнь прогрессирует, поэтому без должного ухода ему осталось пару недель, с уходом – месяц. — объясняет медсестра с каменным выражением лица, когда внутри Джаста мир переворачивается с ног на голову. В смысле рак легких? В смысле остановил лечение? — А когда его обнаружили? — старается держать лицо, но у него явно не выходит, судя по сострадательному взгляду медсестры. — Два года назад, — но этой зимой Джаст постоянно видел Алфедова с новыми электронками! Господи. — Шансов нет, опухоль слишком развилась в его организме, приношу мои соболезнования, — и все. И мир покатился куборем с горы, без возвратно. Безвозвратно также, как и эта едкая влюбленность, которая не пропала даже с Алфедовым. Джаст заново в него влюблялся даже тогда, когда тот в палате лежал: бледный, худой. С синяками под глазами, с капельницей, игла которой проходила через прозрачную кожу. И как Джаст не замечал то, что с Алфедовым вовсе не все нормально? Как пожимал плечами на то, когда тот куда-то уезжал, говорил, что к родственникам? Когда тот кашлял без остановки, а потом куда-то убегал. Когда прыскал себе в горло сразу по десять пшикалок-лекарств. Джаст волновался, конечно, покупал еще лекарства, скупал весь горячий чай в магазинах, тратил огромную кучу денег на лекарства от простуды, которые не имели никакого смысла. И Джаст даже спрашивать не стал, почему Алфедов ему даже не намекнул. Он по глазам увидел это отчаинье, то, как Алфедов убегал от взгляда. Джаст влюблялся и в такие его глаза, но эта влюбленность была больной. Больной во всех смыслах, такой же, каким и был взгляд Алфедова. Джасту оставалось только быть рядом с Алфедовым оставшийся месяц. Он приходил в больницу каждый день: после учебы, по выходным высиживал там целыми днями, приносил вкусности: пряники, которые так любил Алфедов, чай "принцесса нури", к которому он уже привык. И Джаст правда надеялся, хотя неосознанно уже понимал, что плохой конец неизбежен. Он все равно продолжал делать все, чтобы спасти Алфедова, все равно отдавал все деньги, хотя врачи мотали головой. — Хватит, — однажды говорит Алфедов. — Что? — спрашивает Джаст. — Живи нормальной жизнью уже, — смотрит прямо в глаза, строго. Джаст такого взгляда от него никогда не видел. — Найди здорового парня, или девушку, — Алфедов кусает губу. А Джаст не понимает. Как же он сможет жить без Алфедова? Как сможет жить, если на месте этого блондина будет кто-то другой? Без форфоровой кожи, без краснеющих на морозе щек, без шипелявой заторможенной речи. — Сам прекрати, — перебивает Джаст, сжимая чужую руку в своей уж слишком аккуратно и нежно. — Не говори такие глупости, я ведь люблю тебя, — говорит очевидное, конечно, по его мнению. Алфедов смотрит печально. Он царапет ладонь Джаста отросшими ногтями. А затем плачет. Рыдает горько, Джаст никогда не видел того, чтобы тот рыдал так: навзрыд, надрывисто всхлипывая, что-то бормоча. Только тогда, когда Джаст решился обнять Алфедова, он понял, что блондин шептал. Извинения. Не перед кем-то, а перед Джастом. И Джаст понимал за что, но не принял бы их даже под дулом писталета. Почему? Да потому что Джаст не злился и не обижался. Он все прекрасно понимал. Он все понял, как только прокрутил в памяти те самые моменты с рассказами о планах, будущем и целях. Джаст осознал, что Алфедов уже тогда все для себя понял. Не было никакого будущего и планов. Алфедов хотел жить нормально, как здоровый человек: найти любовь и умереть с этой любовью, поэтому он и не лечился никогда, затягивая все это, лишь бы почувствовать себя нормальным. Врачи все объяснили. — Без лечения человек с раком легких на первой стадии может прожить еще пять здоровых лет, — но Алфедов ухудшил все своей привычкой курить. Секби рассказал Джасту, что до его появления в жизни блондина, тот часто выкуривал по пачке в день. И Джасту оставалось только забыть. Забыть обо всех проблемах и притворится, будто Алфедова скоро выпишут из больницы и они вместе поедут домой. Что не было никакого рака и Алфедов еще жить и жить. Что осталась еще вечность, а не неделя. Джаст умирал. Умирал вместе с Алфедовым ровно до того момента, как врач вызвал его на короткий разговор. — Анализы в последнее время лучше, чем обычно, — Джаст раскрывает глаза в изумлении, — Но не стоит давать себе ложную надежду, — но шанс был. Шанс был! Джаст прыгал от радости, чуть ли не плакал от настигшего счастья и того, как Алфедов расцвел услышав эту новость. Как он смотрел на Джаста, как сжимал его руку, как засыпал с улыбкой за долгое время. Как снова рассказывал о своей Австралии и крабах, как болтал с мамой Джаста по звонку, благодаря за салаты, которая та прислала. И Джаст влюблялся. Влюблялся больше, застревая в этой трясине окончательно. Алфедов улыбался, в его глазах мелькала надежда и с каждым днем она увеличивалась. Он снова начал нормально есть, ходить, даже кашлял меньше. Стал также много болтать, как и раньше, задавать вопросы о том, как там Секби, как кафе. Алфедов снова начал жить, будто и не было этого всего. Они начали вместе ходить гулять по территории больницы, ради этого прилежный студент Джаст начал больше пропускать ВУЗ. Жизнь сдвинулась с места вместе с теми словами доктора. — Извините, но мы сделали все, что в наших силах, — и вновь рухнула. Рухнула в беспроглядную тьму. Джаст оглянуться не успел, как сидел перед Алфедовым, на лице которого теперь висела кислородная маска. Он почти не просыпался с тех пор, как показатели упали. — Меньше суток, — ответил врач на вопрос Джаста о том, сколько Алфедову еще осталось. И Джаст рыдал. Рыдал неумолимо, много, стоя на лестнице в больнице, скатываясь по стене, зарываясь пальцами в волосы, пытаясь хотя бы создать имитацию того, что рядом с ним Алфедов. Живой Алфедов. Алфедов, который не привязан к койке, которому осталась еще вечность, а не несколько часов. Джаст даже будучи ребенком столько не плакал, как плакал сейчас. Было больно. Ужасно больно, душа изнывала, а сердце рвалось на части. Он не мог успокоиться даже тогда, когда дверь на лестницу хлопнула и оттуда вышел лечущий врач Алфедова. Он не мог успокоиться тогда, когда доктор Модди стоял рядом с ним, чтобы он ничего с собой не сделал. А Джаст даже не замечал, он душу выплевывал, как Алфедов свои внутренности при каждом чихе. Алфедов убил эту зиму своей наготой в конце весны. Наготой своей души, когда его клали в черный, непроглядный гроб. Когда несли к могиле, когда ставили надгробный камень и когда Джаст просидел там еще битых двенадцать часов. Если бы не доктор Модди он бы так и замерз, обнимая этот камень, который не мог вернуть ему его Алфедова. Его ангела, вселившему надежду в темную, ледяную душу. Живого Алфедова, который улыбался, болтая о планах на будущее, об Австралии. Алфедова, который показывал на кошек, пока шел вприпрыжку. Алфедова, который выбрал себе любимое место во всей стране и ходил только туда: на детской площадке. Алфедова, который был на голову ниже Джаста. Алфедова, у которого красные от мороза щеки и совсем не мертвая душа.