Прикосновение губ

Касания губ были обыденностью. Частью развратной жизни, которой он пользовался направо и налево. С мерзким привкусом порошка, что после заставлял видеть в таких красках, что были не свойственны миру. С вином, а в особые дни и с терпкой водкой. С запахом лавандовых духов, сменяющимся на следующий день едким экстазом. С небывалой нежностью, будто касания лепестков цветка или кровавой жестокостью в испуганных глазах. Кавински пробовал все это на вкус. Просто от скуки, просто от того, что он может себе это позволить, в отличие от серой массы. Просто потому, что он, ха-х, наблюдатель. Он не запоминал истории, не запоминал лица, не обращал внимания на обстоятельства и место. Это было весело, это было тогда главное. Что может быть важнее, чем его собственное удовольствие, смешанное с гормонами тогда еще подросткового тела, разливающихся пламенем во всем теле. Это стало днями, о которых не принято говорить, но будто он их забудет. Это с ним навсегда. Присыпанное деньгами и выстрелами пистолета, что в те времена казалось намного круче, чем было на самом деле. Не удивительно, что это быстро ему наскучило. Он пробовал разнообразие, конечно. Он пробовал как и все дозволенных девиц, расставляющих ноги перед ним и давая делать все, пока он платит, так и скромных, нетронутых парнишек, что были младше него. Мягкие линии сменялись нездоровой долговязостью, а после и жесткой мускулистостью, прежде чем вернуться в начало этого цикла. Кровать сменялась сначала столом, после улицей, публичными местами, специализированными «ресторанами», работающими только по ночам. Не помогало. Он взрослел, а рука уставала держать оружие. Он начал играть в другие игры. Иногда интересно отдать пистолет другому. Иногда он даже забывал достать патроны из магазина. К сожалению, наверное, выживал каждый раз. Выбирался из терок с мафией, доводил Инспектора, своих коллег, насмехался над приемником Инспектора, что был совсем маленьким для того, чтобы отвечать ему по-настоящему. И наркотики. Тяжелее, выбивающие душу, заставляющие встретиться со смертью, посмеяться ей в лицо и вернуться в тело. Это давало запал. И деньги. Точнее еще больше денег. И грех не пользоваться ими, покупая людей и город заодно. Интересно, когда-нибудь он сможет нагнуть Инспектора, тихонько уведя у него Империю? О, и да, наркотики дали ему желание. Снова. И все пошло по второму кругу. Просто потому, что все так же мог. А потом таки умер. Какой смех. Только Империя оплатила ему и новое, механическое сердце, и такую же печень. Даже почистили кровь. От всего почистили, на самом деле. Он тогда долго провалялся в клетке из белых стен. Его даже привязали к койке, потому что буйный наблюдатель — то еще развлечение. Только потом он понял, что там все привыкли и он такой далеко не первый. Для каждого своя комната, для каждого свои наручники, каждый лишь еще один день для благородных врачей, которые иногда тоже попадали под совсем небезобидные игры. Странно, что смертность в той клинике была совсем маленькая. Но услышал Кавински много. Когда он смог выйти на улицу тогда, у него будто поменялось что-то в мозгу. Хотя почему «будто», ведь можно создать новое сердце, искусственные глаза или совершенные мышцы, но мозг все так же оставался один и навсегда. А те дни в океане его ошибок не могли не сказаться. Да и, все же, он снова вырос. Нет, не вырос. Повзрослел. Он повзрослел, слушая, видя, ощущая то, на что его заставили обратить внимание, оставив беспомощно лежать на той кровати днями и неделями. Даже, о ужас, отрастил эти светлые волосы в родном для них цвете. Деньги все еще были, но не веселье. Может, он даже что-то попробовал, но лишь один раз и все в приделах закона. Было даже скучно пробовать. Но деньги все так же были, висели на счетах, купленные бары, выстроенные группировки. И это пришлось куда-то деть. Пришлось поддерживать, смотря, как бесполезные цифры то скачут вверх, то съезжают вниз. Были люди, которые умудрялись назвать его «другом». Странно. Он не спорил, но и ни разу не сказал ничего в ответ. Просто было, просто иронично смешно. Иногда даже удобно, когда можно распить с кем-то на праздник или высказаться, какой ужасный мир. Но так же весело, как в прежние времена он себя уже никогда не чувствовал. Ад, в который он вступил по-собственному желанию, выжег его душу намертво, оставив неровное клеймо, что чесалось, зудело, болело и мозолило глаза. И вот зачем он это все делал? Где-то в это же время его начали догонять последствия. И пришлось с ними разбираться. Кавински не видел в этом большого смысла, так что лишь в половине случаев пытался откупиться. Если не помогало — пули у него всегда были. И когда не хотел думать — тоже были. Он так и не понял, когда что-то изменилось. Он не понял, вокруг ли это, или в нем. Просто как-то все начало меняться. И потянуло его за собой в этот водоворот. Повстанчество оказалось занимательной вещью. Местами даже прикольной. И эта помощница в железном корпусе, что вечно рядом с незаурядным парнем. На первый взгляд незаурядным, если признаться. Только для вида, скрываясь от полиции. Он и забыл уже, когда ему было интересно. И вот он уже просто так катается, он уже дает деньги, он разговаривает с нужными людьми и его даже об этом не просят. Он делает это сам и даже не просит ничего взамен. Ему дают сами. Помидорами. Ну, к слову, те были действительно вкусными, а денег у него все еще много, так что ладно. И вот он снова наблюдатель, который скрывает, как он устал от оружия, вложенного к нему в руки Империей. Он, кажется, в первые понимает, что смерть — это навсегда. По-настоящему понимает. Как смешно, что тогда, все же, над ним решили сжалиться и вернуть время вспять, давая сказать еще пару слов, дотронуться еще раз. И все из-за этого Дейва (как же, все же, ему не подходит это имя) и Райи. Это происходит на их базе. То, что выбивает землю из-под ног. Заставляет мозги свернуться трубочкой, наверное. Это не так, как раньше, это не наркотик, это что-то другое. Мягче и лучше. Губы обветренные, но мягкие. Лололошка держит его за щеки и потянулся сам. Не Кавински заставил, нет, и не платил. Он сам, сейчас весело смотря в растерянное лицо, улыбается. Впервые он чувствует себя так. На самом деле, он не против. Но все равно не успевает сказать ничего, как Лололошка начинает смеяться. Точно, он ведь должен выглядеть действительно глупо. В свои-то года, со своим-то состоянием, когда уже и не может сосчитать, сколько раз он с головой окунался в грех. А ведь это было просто прикосновение. Лололошка убегает слишком быстро. Верно, у них ведь дела. Но все равно быстро. Он не хочет чего-то большего, руки не чешутся потрогать бедра. Они поцеловались всего лишь один раз. Да и то, «поцеловались» громко сказано. Так, до него дотронулись губами. А те все еще теплые, слегка влажные. А он до сих пор улыбается. Ладно, ему тоже пора идти. Потом он позовет Лололошку на еще одно свидание. В ресторан, а после в деревню, где ему снова подарят помидор прямо с грядки, нагретый летним солнцем. А еще он снова запачкает руки и будет ругаться под нос, оттирая их в речке, пока над ним будут смеяться. И, почему-то, он будет улыбаться.