О неизлечимо больных

— Что скажет мой Ифу, если я скажу, что хочу поговорить с ним? — Чан Гэн не часто бывает таким учтивым и аккуратным в выражениях при Гу Юне, обычно он щедро вываливает на несчастную голову маршала все свои сумбурные мысли со скоростью и силой пикирующего Черного орла. С такой учтивой осторожностью Чан Гэн мог сбросить на Гу Юня и всего железного змея разом, да так, что Гу Юнь опомнится только когда его кости уйдут под землю. — Хотел бы я напомнить, что каждый раз наш разговор заканчиваются твоим побегом или моим командированием в самую гущу сражений, но ты ведь уже начал, так что продолжай, — Гу Юнь никогда не жаловался на собственное чутье, но искренне надеялся, что именно в этот раз он просто излишне себя накручивает. Маршал небрежно отрывает кисть с очередного документа, коих на его столе разбросано столько, что и самого стола не видно, попутно внимание пока ещё зрячих, хоть и очень уставших, глаз цепляется за новую тушеницу. До прихода Чан Гэна он на неё внимания не обращал. В прошлый раз отбывая на границу, Гу Юнь помнил керамическую и тёмно-серого цвета, старую, служившую ещё его отцу, сейчас же на столе стояла почти новая, блестящая чёрная на промасленной деревянной подставке. Заострять внимание на всех изменениях в своём кабинете, за время его отсутствия который обрёл себе нового хозяина в лице Чан Гэна, Гу Юнь не стал и без того слишком многое переменилось в поместье Аньдинхоу с появлением новых жильцов. Да и Гу Юнь легко адаптировался к новым условиям жизни: теперь он не решался выходить за пределы своей комнаты без люлицзиня, страшась наступить на укатившиеся шестерни, ленты, кисти или столкнуться с кем-нибудь, не имея возможности переброситься несколькими фразами, даже несмотря на то, что в полном составе в доме все крайне редко собирались даже для того, чтобы встретить новый год. Словно испытывая терпение Гу Юня, Чан Гэн долго стоял у двери, пока всё-таки не решился плотно её закрыть, чтобы в полупустом поместье их разговор не подслушал даже мышонок, которого когда-то Гу Юнь притащил домой так же, как и самого Чан Гэна. — Барышня Чэнь затрагивала же тему моего недуга с моим Ифу? — это был не столько вопрос, сколько подводка к дальнейшей теме разговора, Гу Юнь отбросил насмешливый взгляд, осознав, что Чан Гэн пришёл не баловства или скуки ради. — Однажды барышня Чэнь дала мне совет, если я не могу что-то контролировать или с чем-то справиться, позволить этому идти своим чередом и плыть по течению. Однако я не могу совсем отпустить контроль над собой, зная, какие последствия за этим могут настать ни наедине с собой, ни, тем более, при посторонних. Гу Юнь с каждым словом вытягивался на кресле и покрывался всё больше той самой аурой Великого Маршала Гу, за которую его уважали все командиры и подчинённые, и за которую его боялись враги и несколько поколений императоров. — Возложить ответственность за себя я ни на кого не могу. Ведь я уже давно не ребёнок и обязан сам о себе заботиться, — тонкие брови Гу Юня сошлись над переносицей, будь Чан Гэн его подчинённым в Чёрном Железном Лагере, давно бы вымуштровался доносить свои мысли до маршала коротко и ёмко. Ещё одно упущение в воспитательном плане Гу Юня. — Разве что я мог бы просить моего Ифу снова присмотреть за мной. Чан Гэн через силу выдавливает из себя каждое слово и последнее его предложение похоже даже больше на вопрос, просьбу, мольбу, чем на безоговорочное доверие. Как будто он не знает сам своим великим умом, что не так много вещей существует в мире, которые Гу Юнь не сделает для него или ради него. — У тебя зубы чешутся снова меня укусить? — вскидывает бровь Гу Юнь, откидываясь на спинку кресла, пальцы прикасаются к виску, прохладой отгоняя подступающую головную боль. Брошенная фраза получилась резкой, но бестолковое блеяние Чан Гэна на фоне полностью заполненного расписания маршала без единого окошка для отдыха выводило из себя. Чан Гэн и до этого старательно избегал смотреть Гу Юню в глаза, теперь же вытянулся струной подаренного лука, но взгляд опустил со стола на дощатый пол под ногами, а руки сложил за спиной, словно на ежедневном собрании с самим императором. — Я бы не хотел этого снова допустить... — одними губами прошептал Чан Гэн, а Гу Юнь запереживал, не прекращает ли своё действие его лекарство, даже по губам прочитать не удалось из-за низко опущенной головы. — Подними голову и повтори, — с жёсткими военными интонациями требует Гу Юнь, внимательнее следя за движениями бледных губ. Чан Гэн сильно переживает, догадывается Гу Юнь и с выдохом силится убрать из голоса командные нотки, — подойди поближе, присядь и расскажи своему Ифу, что тебя тревожит, чтобы он смог избавить тебя от беспокойства и помочь. Только он произнёс последнее слово, как почувствовал, что попал в ловушку, которую так щедро для него подготовил его приёмный сын. Тот чуть расслабляет плечи и подходит ближе к столу, но, не находя взглядом ни стула, ни табуретки, остаётся неприкаянно стоять в шаге от Гу Юня. Чан Гэн расцепляет руки из-за спины и взмахивает ими, чтобы показать несколько слов на языке жестов, но Гу Юнь ловит одну из ладоней и сжимает в своей сухой и мозолистой. Это ещё одна ловушка, но Гу Юня она не волнует, этот паршивец всегда излишне любил ластиться, как бездомный пёс, которого подкармливают из жалости. С этой его чертой Гу Юнь смирился. Чан Гэн гладит перехватившие его ладонь пальцы своим большим и, собрав не дюжую часть мужества, решается поднять взгляд. — Цзыси, я так сильно хочу тебя... Гу Юнь сильнее сжимает ладонь в своей руке, предупреждая. Раздражение высекает из его глаз искры, которыми Чан Гэн заходится полыхать словно сухая трава в жаркий день. Ему хотелось сгореть здесь без остатка, не объясняться больше, не чувствовать беспомощность, не душить приступы Кости Нечистоты, не заставлять переживать за него и тем более не просить вслух того, зачем он сюда и пришёл. — Если это всё, что ты хотел мне сказать, прикрываясь своим недугом, выметайся из кабинета. Первым порывом Чан Гэна было действительно вырвать ладонь из цепкой хватки и сбежать, но Гу Юнь видел, как тот через силу заставляет себя оставаться на месте. — Нет, это не всё, но то, что я хочу попросить сделать Ифу, может его разозлить ещё сильнее. Может стоит перенести разговор, когда у Ифу будет меньше забот? Гу Юнь прервал его на последнем слове. — Не помню, чтобы воспитывал тебя как труса или учил бояться меня. Это тот плешивый осёл вбил тебе в голову? — Мастер Ляо Жань здесь совершенно не причём. Прошу Ифу не впутывать его в наш разговор и не гневаться на мастера. Гу Юнь глубоко вздохнул и прикрыл глаза на несколько секунд, успокаивая бушующее раздражение, ещё и Чан Гэн высвободил ладонь из его руки, шурша одеяниями. Когда Гу Юнь снова открыл глаза и не обнаружил возвышающегося над собой Чан Гэн, вспыхнула мысль, что он всё-таки сбежал и Гу Юню следует его нагнать и отругать строже, чем когда-либо за брошенное и не доведённое до завершения дело, но опустив глаза он обнаружил пропажу в коленопреклонённом положении. Ладони плотно прижаты к полу, а лоб вжат в сложенные ладони у ног маршала. Он сам никогда с таким усердием к императору на поклон не ходил, даже когда Гу Юня лишили всех званий и бросили в тюрьму. Кого он только воспитал? А вспомнив прошлый раз, когда Гу Юнь отчитывал Чан Гэна за его неуважение к самому себе, взвился пуще прежнего, готовясь выбить всю дурь из мелкого паршивца. Вскочив на ноги, Гу Юнь за шиворот потянул Чан Гэна, заставляя его подняться на уровень своих глаз, и несколько секунд смотрел в полные вины глаза. Снова в мыслях вспыхнула аналогия с беспризорным щенком. — Ты что вытворяешь? На наказание нарываешься?! — Я очень виноват перед Ифу, но мой Ифу совершенно прав. Гу Юнь второй раз за последние несколько минут испугался, что лекарство его подводит и слух снова изменяет ему, но он точно прочитал по губам то же самое, что и услышал. — Чего? — Гу Юнь растерялся, но пальцы на ткани не разжал. Злость испарилась, а её место заняло абсолютное непонимание. — Объяснись немедленно. Он отступает на шаг и заставляет Чан Гэна усесться в своё кресло, сам усаживаясь напротив прямо поверх недописанных военных записок, вот чего-чего, а до них ему не было сейчас совершенно никакого дела, тут бы выдержать наступление на границы личного фронта и удержать оборону. Чан Гэн сидел молча и совсем как маленький выжимал сжатые до победивших костяшек кулаки в колени. Гу Юню это показалось очень болезненным, он решил прервать первым этот театр абсурда и вернув в голос военную интонацию с силой позвал: — Ли Минь, — он в кресле вздрогнул, словно его застали врасплох. Гу Юнь не стал на этом заострять внимание и продолжил, — ты пришёл просить помощи Ифу. Так чем я могу тебе помочь? Ты уже накидал мне достаточно песка в глаза, говори теперь, что произошло. — Успокоительные, которые мне выписала барышня Чэнь больше не так эффективны для меня. Гу Юнь на собственном опыте знал, что однажды этот разговор должен был состояться, но пока не понимал, почему Чан Гэн пришёл с этой проблемой к нему, а не к лекарке или не разобрался в ней сам, подобрав другое успокоительное. В конце концов врачевательное искусство осваивал именно Чан Гэн, в то время как тот, к кому он обратился умел только нападать, пытать и убивать, умело вплетая всё это в отвоевание и защиту территорий родины. Тем не менее, Гу Юнь не стал сильнее давить, а наоборот, положил ладонь на мягкие волосы Чан Гэна и успокаивающе погладил. — К сожалению, все лекарства со временем теряют свою эффективность. Это происходит из-за того, что твой организм привыкает к самому лекарству, — голос звучал мягко и ласково, горько. — Я знаю, что это такое. Когда только отец барышни Чэнь изобрёл лекарство для меня, мне одного приёма хватало на долгие три месяца до того, как мои глаза и уши снова начинали меня подводить. Со временем срок действия лекарства сократился до двух месяцев, затем до одного, дальше было три недели, две, одна. Пять лет назад действие продолжалось не менее трёх дней, сейчас же мне приходится пить его через день, а порой и каждый день. Однако барышня Чэнь не опускает руки и продолжает дело отца, в поисках лекарства. Я готов подождать от неё нового рецепта, чтобы снова видеть и слышать. Хорошо бы и без побочного эффекта, как от лекарства её отца, — Гу Юнь усмехнулся, ещё несколько раз поглаживая по голове Чан Гэна, — я уверен, что и про тебя барышня Чэнь не забыла и всеми силами решает задачу, посильную ей одной. Давай позовём её, чтобы она осмотрела тебя и заменила тебе успокоительное? — Я уже сам навещал барышню Чэнь, она выписала мне новый рецепт и напомнила про слова, которые говорила раньше о том, чтобы я меньше контролировал и больше отдыхал. Гу Юнь кивнул, пусть Чан Гэн этого и не видел, продолжая смотреть на свои руки. Это вполне то, что говорила обычно своим пациентам барышня Чэнь после выписанных лекарств: "Меньше ответственности, больше отдыха и покоя". Она и Гу Юню это при каждом удобном случае напоминала, но у Гу Юня как-то не срасталось с этим "отдыхом" и "покоем" в перебежках между южной границей, столицей и северной границей. — Я согласен с барышней Чэнь. Ты очень много трудишься в военном совете. Попроси императора дать тебе неделю отдохнуть. Ты можешь остаться дома или отправиться куда захочешь, чтобы поправить здоровье. Помнишь горячие источники? Они очень хорошо помогают расслабиться, пока на тебя не готовится покушение. Интересно, они отстроили забор? Гу Юнь усмехнулся, вспоминая свой последний отпуск, не считая тюремного заключения. Чан Гэну было не до смеха. — Я бы хотел остаться дома со своим Ифу. Только, мне кажется, Ифу всё ещё не понимает, что я от него прошу. — Хочешь днями напролёт приставать ко мне? Может я и позволю тебе несколько раз распустить руки, но и меру нужно знать. И всё же Чан Гэн издал тихий смешок, от которого у Гу Юня сразу отлегло на душе, и он расслабился, самонадеянно считая, что видит этого паршивца насквозь. — Это было бы просто замечательно, и я буду очень рад, но это не то, о чём я хотел сегодня попросить Ифу. — Говори уже прямо, Чан Гэн. Я сделаю всё, что в моих силах, чтобы помочь тебе. — Ифу даёт слово, что поможет мне? — Даю слово Аньдинхоу, что приложу все силы, чтобы помочь тебе, Чан Гэн, — снова Гу Юнь ступил в очередную ловушку, которая закрылась за ним со скрипом старой, проржавелой тюремной решётки. — Ифу дал слово, — с нажимом в голосе произнёс Чан Гэн и наконец поднял взгляд, чтобы точно не пропустить все волны недовольства, гнева и презрения в свою сторону. — Когда происходят приступы Кости Нечистоты, больше успокоительного помогает только ощущение боли. Я хочу попросить Великого Маршала Гу... — Нет! — резко отрезает Гу Юнь с ледяным спокойствием на лице, ни капли эмоций не просочилось сквозь эту маску великого маршала, ничего, что рассчитывал встретить Чан Гэн. Осознание сути просьбы пронзило Гу Юня отравленной стрелой байху. — Ты умеешь контролировать причинение вреда, иначе бы пленные ничего бы тебе не выдавали о своих планах, — продолжает настаивать Чан Гэн, испытывающе сверля взглядом человека, которого знал уже много-много лет, которым восхищался с самого детства, которому... — Я доверяю настолько только тебе. — Чаще в Чёрном Железном Лагере за пытки отвечает Шень И, обратись к нему, — Гу Юнь был в таком холодном гневе, в котором не встречал даже самого принца восемнадцати варварских племён. Несмотря на слова, Гу Юнь бы переломал обе ноги Чан Гэну, если тот даже посмотрит сейчас в сторону поместья семьи Шень. Только Чан Гэн, не подозревая о нависшей над его ногами опасности, да и лёгком пути получения того, за чем пришёл, продолжал смотреть только на Гу Юня даже не моргая. — Ифу, ты дал мне слово. — Я дал слово помочь, а не превратить тебя в калеку. Если это всё, выметайся и не попадайся мне на глаза. — Цзыси, мне нужна эта передышка в контроле над собой, потому что я на грани того, чтобы сорваться прямо в кабинете Военного совета. На сегодня Гу Юнь в несколько раз превысил свой личный лимит отказов в день Чан Гэну и сам находился на грани: либо выкинуть щенка за дверь, либо действительно дать всё, что тот хочет. — Цзыси, прошу тебя. Чан Гэн сполз с кресла, ударяясь коленями о пол, чтобы снова склониться, но его остановил переполненный гневом голос. — Если ты сейчас начнёшь отбивать мне поклоны, я даю слово Аньдинхоу, что сегодня же отбуду на северную границу и уничтожу каждого варвара, которого только смогу достать из-под земли и не вернусь в столицу до тех пор, пока кровь каждого варвара не напитает их землю. — Только если слово Аньдинхоу чего-то стоит, — Чан Гэн поднимается на ноги, стоит ровно, вытянутый словно вымуштрованный солдат на утреннем построении, только в глаза Гу Юню он больше не смотрит, и без того чувствуя, как прожигает его строгий взгляд. — Через день, — с треском ломаясь выплёвывает Гу Юнь. — Будь готов послезавтра. Подготовь просторную комнату, верёвки и всё для обработки ран после. Ослушаешься меня хоть в чём-то — я остановлюсь, пойдешь против моего слова — я остановлюсь, солжешь мне — я остановлюсь. Нарушишь хоть один запрет и больше не смей подходить ко мне с подобным. Ты меня понял? — Я понял своего Ифу, — со значительным облегчением в голосе выдыхает почти обрадованный Чан Гэн. Ему словно подарок обещали, а не пытку. И ровно на столько, на сколько Чан Гэну полегчало, стало тяжелее дышать Гу Юню. — Тогда пошёл вон. — Этот сын благодарен своему Ифу, — Чан Гэн от всего сердца благодарил единственного родного человека в своей жизни, он бы и колени преклонил, выражая сыновье почтение, если бы ему не запретили, только для Гу Юня каждая его радость и каждая благодарность за обещанное зверство, забивали в кости по гвоздю, на которые он с ненавистью вешал напоминание выжечь всех варваров до единого. — Пошёл вон, — сквозь зубы процедил Гу Юнь, не провожая Чан Гэна и взглядом. Вернуться к военным запискам в этот день больше не получилось. Перебирая пальцами бусины на деревянных чётках, Гу Юнь строил стратегию, как за один раз отвадить от подобных просьб в будущем, но при этом и не причинить вреда. Как и на поле битвы, в первую очередь необходимо было изучить поле боя. Холодные пальцы с силой сжали переносицу, унимая бушующую головную боль.

///

В первую очередь Гу Юнь каждый раз повязывает на глаза Чан Гэну плотную ленту и проверяет, чтобы она ничего не просвечивала. — Не туго? — отстранено интересуется Гу Юнь, затягивая узел на затылке, несколько раз подтягивая ленту, чтобы та ни в коем случае не сползла за весь вечер. — Почему каждый раз она? Может Ифу избавиться от неё? — Чан Гэн не отвечает на вопрос, он уже пробовал и лгать, что ему не туго, — совершенно непослушный и несносный ребёнок, — пробовал он и признаваться, что лента жмёт на виски и затылок, но каждый раз его Ифу бросал холодное "хорошо" или "так и надо", становился скупым на слова настолько, что Чан Гэну казалось, что за доли секунды Гу Юнь менялся с кем-то незнакомым местами и бросал Чан Гэна в темноте с совершенно чужим ему человеком. И Чан Гэн мог бы злиться, только каждый раз именно Гу Юнь снимал с него повязку, спасал из липкого мрака, дарил тепло, заботу и ласку. Поднимал его со дна, на которое сам же и провожал. — Так надо, — Гу Юнь хотел закончить объяснения на этой скупой фразе, но заметив, как вздымается грудь Чан Гэна, добровольно прервал поток вопросов и нравоучений. Он, как и всегда, выбирал не то место и не то время. — Я не хочу, чтобы ты видел, как всё это делаю с тобой я, поэтому не усложняй. У тебя свои желания. Оставь мне мои. Тебе не стоит волноваться. Последняя фраза прозвучала в ушах Чан Гэна как "Тебе нет смысла волноваться". В этом голос Гу Юня был прав. Даже если бы Гу Юнь и впрямь уходил, Чан Гэн ничего с этим поделать не мог. Не с завязанными глазами и руками. Тем не менее Гу Юнь всё время был рядом. Он знал это, чувствовал кожей, понимал по прикосновениям слишком частым и внимательным для зрячего человека. И был благодарен. Следующими связанными должны быть руки. Из раза в раз Гу Юнь начинал с одного и того же ритуала: лишить возможности видеть, лишить возможности что-либо сделать, а после и увернуться. Хотя с самого начала была одна лента на глазах. У Гу Юня всегда несколько причин на каждое из действий подготовки: Про глаза он в этот раз озвучил Чан Гэну одну из основных. Сопутствующими причинами были ограничить информацию об окружающем пространстве, заставить работать другие органы чувств и не позволить привыкнуть мозгу к не аномальности летящего в его сторону замаха. Руки Гу Юнь начал связывать и привязывать к высокой спинке кровати в комнате Чан Гэна после первого раза, когда Чан Гэн неосознанно попытался защититься от удара, а после, впав в буйство, напал на Гу Юня. В тот момент Гу Юнь хотел остановить затею, против которой выступал с самого начала, но защищаясь от тёмного варварского божества, Гу Юнь нанёс несколько особо болезненных ударов и своими почти слепыми глазами увидел, что боль действительно укрощает Кость Нечистоты внутри Чан Гэна, подчиняет её. Тогда Гу Юнь действительно поверил, что может помочь и пересмотрел свои взгляды на просьбу Чан Гэна. Но действовать стал ещё осторожнее. Однако видеть и слышать всё, что сам творил так же напрочь отказывался, придерживаясь мысли «чего глаза не видят, того душа не ведает», даже если это был самый неправдоподобный обман самого себя из всего, что мог выдумать Гу Юнь. Толстая веревка в несколько колец обвилась вокруг бледных запястий и крепко стянула их вместе, а после оказалась накрепко привязана к поперечной балке, на которой стоило повеситься, как и предлагал отец ещё в детстве Гу Юню. Когда всё было готово, Гу Юнь отошёл за спину Чан Гэна и шёпотом сосчитал от пяти, пока разворачивал в руке длинный тонкий кнут, нанося несколько ударов на пробу по столбикам кровати, по постели рядом с ногами Чан Гэна и только когда счёт оборвался на единице первый удар жгучей полосой лёг поперёк спины Чан Гэна. Тот дёрнулся, зашипел, но ничего не сказал. Знал, что Ифу не услышит ни его просьб и заверений бить сильнее, с самонадеянным обещанием, что он выдержит, ни увидит его лица или вспыхнувшей на спине полосы. Второй удар дублировал первый, но немного ниже. Шипение снова заполнило комнату. С десяток ударов спустя Гу Юнь подошёл к кровати и провёл холодной ладонью по горящей от следов кнута спине. Пальцами он пересчитал их все и перепроверил, что ни один из них не рассёк кожу до крови. — Как ты? — вслух уточняет Гу Юнь и опрометчиво доверчиво наклоняется ближе, чтобы расслышать ответ. — В себе, — коротко и достаточно громко бросает Чан Гэн, кичась своей силой и выносливостью. — Тогда я продолжаю. Мелкий кивок Чан Гэна Гу Юнь уже не увидел, отходя на достаточное расстояние для замаха. Новые удары дадутся Чан Гэну сложнее, знал Гу Юнь, потому и замахивался почти вдвое с меньшей силой. Снова несколько ударов пролетели мимо покрасневшей спины, один из которых снёс повешенные в далёкие годы в изголовье кровати железные наплечники Гу Юня и заставил их с громким лязгом прокатиться по полу. От резкого грохота Чан Гэн вздрогнул и рванулся, только не прочь от источника звука, как полагалось, а старался дотянуться до упавшего оберега, вернуть его на место и стереть фантомные пылинки, которые только могли на него налипнуть. Из-за рывка косой удар, вместо того чтобы совсем не задеть Чан Гена, полоснул того от левого плеча до середины позвоночника. Этот удар не должен был совсем коснуться его кожи, Гу Юнь так только выравнивал движение кнута, чтобы тот, при следующих ударах не переворачивался и не стегал тонкую кожу в местах перегиба с большей силой. Этот удар даже Гу Юнь при всём его мастерстве правления оружием, уже не имел возможности ослабить или перенаправить после раздавшегося грохота. — Сиди смирно! — не своим голосом приказал Гу Юнь, снова опуская руку с кнутом так, что тот звонко щёлкнул о пол. Маршалу снова пришлось подходить вплотную, чтобы проверить неудачный удар. — Подними, — просит недостаточно громко Чан Гэн и снова порывается в сторону упавших наплечников, что в далёком прошлом спасали его от кошмаров. — Вернись на место, — ещё строже требует Гу Юнь, схватив за шею сзади возвращая в строго вертикальное положение, он и не обратил внимание на жалкую просьбу, проводя свободной рукой по сильнее прочих выпирающему следу и с долей облегчения заключает, — крови нет. Ты чем думал? — Цзыси, подними, подними их... — всё так же скулит Чан Гэн не в состоянии самостоятельно что-то сделать. — Что скулишь? Больно? — Гу Юнь не слышит, но чувствует, как по телу раздается голос. — Нет, не больно. Цзыси, подними то, что уронил, — громче просит Чан Гэн, для покорности опуская голову. Наконец до Гу Юня доходит смысл просьбы, но та только злит его сильнее. — Сам поднимешь, — при всём желании на тёмном полу ему сейчас не отыскать чёрных наплечников, а прерываться сейчас значило бы растянуть "удовольствие", если только... — снимаю узлы? Чан Гэн замер на несколько долгих секунд, взвешивая тяжесть наплечников, укатившихся в неизвестном направлении, и давление учащающихся приступов. — Нет, Ифу должен продолжить, — достаточно громко проговаривает Чан Гэн и слышит едва различимое выплюнутое Гу Юнем ругательство. Только Гу Юнь не отходит далеко, всего лишь перебирается в ноги кровати и наносит несколько ударов, достаточно тяжёлых даже без замаха, по плечам, спине, пояснице и бёдрам, высекая горящие в месте пересечений с предыдущими ударами короткие росчерки. Чан Гэну показалось, что Гу Юнь клеймит его собственной печатью во всю спину. Всё идёт не так. Гу Юнь не видит ни улучшения, ни ухудшения ситуации с Костью Нечистоты в этот раз, он знает только, что полосует спину дорогого человека, кормит болью, что не приносит долгожданного облегчения. Ему самому от себя становится настолько тошно, что просыпается навязчивое желание сбежать немедленно и удавиться. Он сам способен вынести боль и в десятки раз, в сотни раз сильнее, чем эта, но то, что это спина того самого худощавого мальчишки, которого Гу Юнь спас от натравленной стаи волков, то самое тело, которой нёс на руках сквозь заснеженный лес, ледяное, слабое, завернутое в его собственную не слишком плотную и недостаточно теплую накидку, нёс в дом, где с ребёнком обращались даже хуже, чем он сам сейчас поступает с Чан Гэном. И совершенно точно Гу Юнь не хотел сейчас вспоминать собственные годы детства, но он вспомнил, они предстали перед глазами картинкой ещё более отчётливой, чем в первые часы после лекарства, и именно эти воспоминания подтолкнули сменить тактику. Холодная ладонь ложится прямо в центр печати, которую Гу Юнь высек как признание и покаяние, если кто-то увидит спину Чан Гэна узнать знак Аньдинхоу не составит труда, как и найти виновного в истязании тела четвёртого принца. Кожа на лопатках горячая настолько, что почти обжигает, но Гу Юнь терпит, зная, что Чан Гэну в разы больнее, терпит и давит сильнее, вжимая грудью в неровное изголовье кровати. — Всё ещё в себе? — уточняет Гу Юнь и слышит упрямое "да". Между изголовьем и руками протискивается тонкий, но острый нож, не касаясь кожи, отрезавший связанные руки от кровати. — Иди подними, — бесцветным тоном командует Гу Юнь, но твёрдо останавливает взметнувшиеся к повязке на глазах ладони, ударяя свернутым в кольца кнутом. Чан Гэн послушно опускает руки, сползает с кровати и принимается наощупь шарить по полу в поисках пропажи, когда его настигает резкий удар кнута возле лодыжки. Удар не пришёлся на кожу, но порыв хлёсткого ветра задел ногу, заставляя в испуге отдёрнуть её и неуклюже повалиться на пол, прокатившись. Недоумение и страх исказили лицо четвёртого принца, но тот даже не знал в какую сторону смотреть пока не раздался новый приказ. — Ищи. Что же ты остановился? — тогда, на южной границе, когда Гу Юнь приказывал отсекать голову каждому, кто не выдаст полезной информации о подземных ходах разбойников, голос маршала был таким же. Тогда же Чан Гэна выпроводили из лагеря, не позволяя видеть и слышать слишком много, только Чан Гэн не столько видел и слышал, он просто знал, что происходит, потому и позволил себя выгнать. Сердце Чан Гэна забилось сильнее, отдаваясь гулкими волнами в ушах, волосы на загривке встали дыбом, но не успел он и повернуть голову на голос, как ещё один удар обрушился на его слух разрывом сильнейшей грозы над ухом, перекрывая даже шум крови. Если такой удар ляжет на кожу, рассечены будут мышцы до самой кости. Неужели Гу Юнь действительно решил избавить Чан Гэна от болезни, срезав её с костей. Удар снова пришёлся мимо. Чан Гэн перекатился через правое плечо и прошипев от боли в спине, позвоночником напоролся на упавшие наплечники. Схватив их мертвой хваткой и прижав к груди, Чен Гэн волчонком забился в угол, пока сразу два удара не дали ему стимула для движения. Только куда? Один обрушился справа, а второй доли секунды спустя слева. Чан Гэн выбрал броситься вправо. Сердце тяжело билось сквозь ребра о железные наплечники и казалось, что даже глухой Гу Юнь услышит этот набат, только маршал безжалостно наносил удары, гоняя Чан Гэна по комнате словно одичавшего зверя, загоняя в ловушку. Справа. Чан Гэн меняет направление и бросается влево, где его снова настигает грохот. Новый удар гремит над головой, пока ещё один обрушивается в самое сердце. — Если ты не избавишься от лишнего груза, удар рано или поздно настигнет тебя. В подтверждение слов Гу Юнь намерено задевает плечо Чан Гэна с совершенно не той же самой силой, что до этого бил, отрезая пути, но Чан Гэн лишь сильнее прижимает к груди железо, даже не вздрагивая. — Я выдержу, но не отпущу. Гу Юнь только по шевелящиеся губам понял, что Чан Гэн ему что-то говорит, но расслышать и не пытался. Очередной удар попадает между рук и вырывает из напряжённых пальцев чёрные наплечники, которые с оглушающим грохотом сыпятся на пол и разлетаются теперь в разные стороны, потому что грохот звучит сразу отовсюду и за ним Гу Юнь упускает момент, когда ломается Чан Гэн, проигрывая бой Кости Нечистоты. Захваченное варварским проклятием тело кровожадным волком бросается прямо на Гу Юня и тому только благодаря отточенному годами тренировок и сражений чутью удаётся уклониться, отходя снова на безопасное расстояние. Теперь уворачиваться от нападения приходилось Гу Юню. Зверь в теле Чан Гэна зубами за считанные секунды развязывает узлы, сковывающие руки, а после рывком стягивает вниз закрывающую глаза ленту. Взгляд бешеных красных глаз с раздвоенными зрачками упирается в Гу Юня и теперь его очередь чувствовать, как шевелятся на шее волосы, а спину пробивает мороз. Гу Юню требуется несколько секунд, чтобы покружить по комнате и при очередном нападении переправить удвоенную силу варварского божества в сторону кровати, ухватив одной рукой за получившийся ошейник, натягивая его до задыхающегося хрипа. Чан Гэна прижимают коленом между лопаток к кровати и даже обладая силой пятерых, вырваться из такой хватки великого маршала для него было весьма сложно выполнимой задачей, а когда руку перехватили за запястье и завернули за спину, Уэргу только и могло беспомощно биться. — Сильнее, — требует Гу Юнь, больнее выворачивая руку. Ещё немного и он вывихнет Чан Гэну плечо. — Я сказал "сильнее", ничтожество! И точно Гу Юнь выведал секреты варваров и нашёл способ подчинить Уэргу своей воле без жертвоприношения, потому что тёмное божество сбрасывает со спины Гу Юня и снова бросается на него, стремясь загрызть, сожрать не разумнее дикого зверя. — Сколько же в тебе дури? — ужасается Гу Юнь и шарит рукой по кровати, чтобы снова замахнуться кнутом. В этот раз грубый, поспешный, резкий удар рассекает кожу на бедре Чан Гэна, прорезая ткань нижних штанов, которые сразу же напитываются кровью и окрашиваются в алый, а воздух отравляется удушливой тяжестью крови. Божество даже не обращает внимание на рану, неотвратимо надвигаясь на Гу Юня. Оно уже так близко, что замахнуться кнутом повторно невозможно, но Гу Юнь всё ещё крепко сжимает его в ладони, не доставая нож из железного браслета. — Надо было в тяжёлой броне приходить. Гу Юнь выкидывает руки вперёд, когда Чан Гэн бросается на него и впивается зубами в предплечье, царапается, хватается за верхние одежды, но Гу Юнь изворачивается, снова заходит за спину Чан Гэна, но теперь с силой вжимает в свою грудь, беря на удушающий, угрожая сломать вцепившуюся в его руку челюсть. Когда зубы размыкаются, Гу Юнь отпускает и отступает, внимательно наблюдая за тяжело дышащим, вымотанным недолгой, но упорной борьбой телом перед собой. — Ещё? Так понравилось человеческие плоть и кровь? С уголка рта капает окровавленная слюна. Зверь рычит, скалится и словно пружинится для новой атаки. Таким четвёртого принца может видеть только один человек. Щелчок кнута заставляет злое божество сорваться с места и снова наброситься, сходясь в совершенно не равной борьбе, но Гу Юнь больше не наносит ударов, только парирует и уворачивается, изматывая и провоцируя даже тогда, когда дыхание срывается на хрип, плечи дрожат от натуги, а ноги подкашиваются. У обоих. — Вставай! — приказывает Гу Юнь и сам пугается так легко вплетшихся в его голос отцовских интонаций, что пробивали даже его бесполезные уши, когда ему самому от силы было двенадцать лет. Пугается и подходит к Чан Гэну вплотную, позволяя снова напасть и укусить, только больше не парируя, не отталкивая, а прижимая свободной рукой за голову к себе, пальцами перебирая волосы, утешая. Достаточно. — Достаточно, — вслух повторяет Гу Юнь и плавно тянет Чан Гэна за собой на кровать. Тот больше не сопротивляется, только вгрызается в щедро предложенную руку сильнее и шагает следом, словно пёс, ведомый самой аппетитной костью. Гу Юнь чувствует, как рукав пропитывают слезы, слюни и его собственная кровь. — Возвращайся ко мне, — шепчет Гу Юнь, перебирая между пальцами влажные от пота волосы и ещё тише добавляет, обращаясь к варварскому тёмному богу, — верни мне его. Ты достаточно набушевался, отправляйся отдыхать. Раздвоенные зрачки начинают дрожать, но в один не сливаются. Уэргу отстраняется и голодно облизывается, готовясь снова напасть с жадностью сотни лет голодавшего и тосковавшего существа. Гу Юнь позволяет телу выпутаться из своих рук, чтобы повторить бросок, продолжить гоняться за добычей и нападая, отгрызать по куску мяса. Ничего не остаётся, как снова принимать бой, только в этот раз маршал не только не отбивает удары, а ловит их, и принудительно замедляет, глушит, замедляя и заглушая рвение божества нападать. А, когда измотавшееся тёмное божество почти теряет равновесие, Гу Юнь снова бросает тело на кровать, придавливает коленом, а взметнувшиеся в защите от падения руки заламывает за спину и связывает кнутом предплечье к предплечью. Последним Гу Юнь возвращает на глаза повязку погружая Чан Гэна в темноту. — Я сказал "достаточно". Почему мне нужно всё повторять тебе по несколько раз? — недовольно ворчит Гу Юнь, оправляя прилипший к искусанному предплечью рукав. Однажды, под каким бы то ни было предлогом, Чан Гэн всё-таки его сорвёт и тогда Гу Юню точно не будет спасения. — Попрошу барышню Чэнь, чтобы она и твой слух проверила. Твои уши бесполезнее моих. Гу Юню казалось, что прошла целая вечность, а тело обратилось окаменевшим изваянием, прежде чем под его коленом зазвучал сорванный голос. — Цзыси.. Цзыси, ты здесь? — Ты пришёл в себя? — в первую очередь уточняет Гу Юнь, опуская ладонь на спутанные и влажные волосы, — кивни два раза, если узнаешь меня. Чан Гэн медленно кивает раз под тяжестью ладони, затем второй. И только после этого давление с тела пропадает, а холодные ладони обхватывают лицо, большие пальцы бережно скользят по подбородку и щекам, утирая размазанную кровь. — Лежи, отдыхай. Прикрой глаза, я сниму повязку, — Гу Юнь не дожидается исполнения просьбы и, проникая прохладными пальцами по вискам под ленту, тянет её вверх, — не шевелись, я принесу полотенце и мазь. Гу Юню очень повезло, что привыкшие к темноте глаза оказались столь чувствительны к зажжённому в комнате свету, что первым порывом Чен Гэна было прикрыть глаза ладонями, но руки оказались связаны за спиной, поэтому оставалось только прятать лицо в сбитых простынях. У Гу Юня оставались ещё крупицы времени привести и себя в приемлемый вид. — Сейчас развяжу тебя. Наберись терпения. Деревянная плошка ударяется о прикроватную тумбочку и Чан Гэн зашугано дёргается от неожиданного звука. Это движение не скрылось от внимания Гу Юня и опалило его сердце мощным уколом вины. — Как ты себя чувствуешь? — уточняет Гу Юнь, расплетая собственно сотворённый узел из кнута, при этом напрягается, чтобы точно расслышать ответ. — Разбито, — признается Чан Гэн негромко из-за сорванного голоса и Гу Юнь его не слышит, зато справляется с узлом и освобождает руки, опускает их медленно вдоль тела, терпеливо дожидаясь, пока кровоток возобновит прежнюю силу, а мышцы перестанут дрожать. — Напиши, — просит Гу Юнь, подкладывая под ладонь Чан Гэна свою собственную. Медленно и неуверенно Чан Гэн выводит на ладони иероглифы "порядок", но когда Гу Юнь уже способен догадаться, то ловит палец на своей руке, несколько секунд просто удерживая. — Не лги мне. — Зачем же Ифу требует с меня ответа, если знает верный? Чен Гэн усмехается так тихо, что Гу Юнь и не заподозрил в его затянувшемся молчании укор. Он сосредоточенно ждал искреннего ответа, выведенного на своей ладони. И только когда иероглифы "устал" обрели финальный штрих, Гу Юнь отнял ладонь и приложил к спине влажное полотенце, осторожными движениями промакивая раскрасневшуюся кожу, не смея её натирать. Больше разговор Гу Юнь не заводил, сосредоточившись на деле. Был бы на его месте Чан Гэн или хотя бы Шень И, они бы в разы быстрее справились с последствиями и минимизировали бардак, который Гу Юнь умело мог разводить, но совершенно не умел за собой убирать. За него с последствиями всегда разбирались другие. Со ставшими бесполезными глазами и ушами разбирался отец барышни Чень, зачисткой поля битвы, как и чистовым переписыванием доклада для императора почти всегда занимался Шень И, вытаскивать самого Гу Юня из тюрьмы, да и просто минимизировать гнев императора, когда маршал перечил императору, приходилось Чан Гэну. Гу Юнь смиренно принимал наказания, но разбираться ни в чём не горел желанием. Жив и ладно. А жить он хотел. Особенно теперь, когда появилась причина возвращаться с границы домой. Вспомнив кое-что, Гу Юнь отнимает остывшее полотенце от спины, и мокрым уголком проводит по губам и подбородку, стирая собственную кровь, а после невозмутимо возвращается к спине. — Цзыси, этот вкус..? Это кровь? Гу Юнь или притворяется, что не слышит или действительно не расслышал охрипший голос, тогда Чан Гэн пытается подняться, но и эту попытку настойчиво сводят на нет. — Не шевелись. Я ещё не закончил, — Гу Юнь придавил Чан Гэна к кровати придержав его за шею и почувствовал, как горит кожа даже на ней. — Твой Ифу очень плох в заботе о тебе. Предыдущему императору наверняка прискорбно смотреть на происходящее. Мне следует покаяться и извиниться перед ним. Чан Гэн гибко вывернулся из-под ладони и взял её в свои пальцы, медленно выводя на коже слова «Ифу ни в чём не виноват и не должен ни в чём себя винить», пока его цепкий взгляд кружил по комнате в попытке оценить урон, нанесенный поместью Аньдинхоу, перевести взгляд на самого маршала крупиц духа у него не нашлось. — Чан Гэн, ты мне мешаешь, — гораздо больше уставшим голосом нежели сердитым произносит Гу Юнь и переползает по кровати снова за спину, но теперь не с полотенцем, а с пиалой с лекарством и люлицзинем на носу. — Если хочешь помочь, убери волосы со спины. Я нанесу мазь. Сумев разглядеть собственными глазами всё, что натворил собственными руками, Гу Юнь выть готов. Каждый раз, когда он видит результаты своих действий, клянётся себе, что больше никогда не согласится на эту авантюру и не поверит собственному "чего глаза не видят, того душа не ведает". Он должен был защищать и оберегать Великую Лян и каждого её жителя, а не... Он даже в мыслях не смеет признаваться в том, что вытворил. Его точно проклянут все предки, а в особенности дед. Тем не менее пересилив собственный ураган самоуничтожения, Гу Юнь опускает пальцы в густую мазь и осторожными движениями наносит её от шеи и до самого края нижних штанов. — Сними штаны, — просит Гу Юнь в полголоса, и покорно ждёт, когда Чан Гэн исполнит его просьбу. По движущимся губам Гу Юнь догадывается, что тот снова несёт какую-то чепуху, поэтому даже не старается её прочитать, просто ждёт и продолжает варить себя в самоненависти. В конце концов Чан Гэн исполняет просьбу и аккуратно складывает штаны к остальной одежде у кровати, замечая и на ткани кровь. Пальцы с мазью продолжают свой путь, повторяя очертания воспалённых следов от кнута, а при щедрости Гу Юня мазью покрывается почти вся кожа. — Если Ифу хотел потрогать или посмотреть, то он может это сделать в любое время. Когда последний след на бедре был покрыт мазью, Гу Юнь поднялся с кровати и обошёл её, чтобы встать перед Чан Гэном и заняться следами спереди. Именно в этот момент Чан Гэн и позволил себе прильнуть, оплести руки на напряжённой шее и с горячим дыханием громко произнести эти слова у самого уха Гу Юня. Гу Юнь замер, словно он был механизмом, в котором закончился цзылюцзин, ему даже послышался скрип приржавевших друг к другу шестерней. — Я предпочту больше в жизни на тебя не посмотреть и не тронуть. Отпусти меня, — голос тоже скрипел тяжестью умирающего механизма. До Чан Гэна сразу дошло, что он выбрал неподходящий момент, но ему так не хотелось лишаться тепла и надёжной опоры, что он только коснулся самым невинным поцелуем уголка напряжённых губ Гу Юня, но не отпустил. — Янь-вану придется носить в ближайшие дни одежды с высоким воротом, чтобы не привлекать нежелательного внимания к следам. Гу Юнь больше не повторяет, только снимает со своей шеи оплетшие её плети рук и собирает на пальцы остатки мази из плошки. Следовало покрыть лекарством и след от "ошейника". Гу Юнь опустил пальцы на кожу и почувствовал, как бешено бьётся под ней сердце. Слишком быстро. — Это из-за приступа? — уточняет Гу Юнь, но про себя задаёт другой вопрос "это из-за меня?" — Нет, — негромко отвечает Чан Гэн, он говорит чётко и медленно, чтобы Гу Юнь мог прочитать по губам, — Я переживаю, что Ифу зол на меня. — Я не зол на тебя. — Тогда Ифу поцелует меня? Мои раны так болят, — бесстыдно жалуется Чан Гэн, надеясь вывести на чувства Гу Юня, растормошить его и чуть разрядить обстановку, только это имеет обратный эффект. Сердце Гу Юня обливается кровью, но всё, что он говорит, это брошенное ровным тоном "Стой смирно" и продолжает обрабатывать след на шее и ещё один на плече. Скоро мазь и следы, которые нужно покрыть, заканчиваются, Гу Юнь, протягивает Чан Гэну чарку с остывшем отваром успокоительных, складывает все вещи и поворачивается в сторону выхода, когда его за рукав ловит Чан Гэн и просит остаться. — Ифу же знает, что меня мучают кошмары. Может Ифу остаться со мной? От резкого движения рукава запекшаяся корочка, которой покрылись следы от укусов, треснула и раны снова закровоточили. Гу Юнь даже в лице не изменился, когда ранки с щипящей болью раскрылись. — Нет. Я не могу остаться, — Гу Юнь отвечает совершенно честно, ещё немного и он закашляет кровью от натуги. Ему тоже нужен был отдых, желательно в одиночестве и с крепким вином семейства Шень. Подслеповатые глаза перемещаются по комнате в поисках более убедительной причины и находят один из улетевших наплечников. Гу Юнь наклоняется, поднимает его и вешает на прежнее место, стараясь им не шуметь. — Оберег снова на месте, ты можешь спать спокойно. После этого Гу Юнь вытягивает из пальцев Чан Гэна свой рукав и покидает комнату, не обращая внимания на новые попытки окликнуть его. Нет. Для него это уже слишком. Достаточно. Для него тоже – достаточно. Гу Юнь поспешными шагами преодолевает расстояние до своей комнаты, заваливается в неё так, словно уже выпил бутылку вина залпом, только вместо вина глотает горькое лекарство, и не заперев дверь заваливается на жёсткий матрас в одежде, заворачивается в одеяло и не двигается, пока в мыслях проклинает себя за бесполезность и невозможность помочь. Так Гу Юнь проваливается в очень болезненный и тревожный сон, который прерывается прикосновением к неприкрытому плечу. — Могу я присоединится к Ифу? Снова Чан Гэн, теперь плотно укутанный в нижние одежды, и пахнущий успокаивающим сбором барышни Чэнь. — Только молча. Иначе прогоню, — сонно ворчит Гу Юнь, но сдвигается на середину постели и поднимает одеяло. Голова болела так сильно после принятого лекарства, что ещё одну головную боль в лице навязанного сына Гу Юнь не стерпит физически. Хотя он даже скорее был рад больше успокаивающему сбору, который усыплял его в последнее время вернее изнуряющих тренировок. Это часто становилось его личным оберегом и избавлением от тяжелых мыслей. Чан Гэн быстро юркнул под одеяло, ложась нос к носу с Гу Юнем, но и одной палочки благовоний не сгорело, как его пальцы потянулись к волосам, собранным в съехавший высокий хвост. Чан Гэн расплетает прическу и кончиками пальцев массирует занемевшую кожу. Дыхание Гу Юня замедляется, словно он засыпает или пытается его контролировать. В любом случае Чан Гэн ошибочно принимает долгие и плавные выдохи своего Ифу за выпущенную по крупицам таким способом из тела усталость. Гу Юнь поначалу пытался не обращать внимания на виновато притихшего, но при этом явно ощущаемого рядом Чан Гэна, пока его виноватый вид, поведение и само всё его существование в вине не заставили Гу Юня раздражённо сбиться в дыхательной гимнастике. Видимо новые успокоительные Чан Гэна не действовали на Гу Юня с тем же успехом, что и прежние. — Прекрати. Чан Гэн его не понял и выпутал пальцы из волос, прекращая массаж. — Прекрати винить себя. Я тебя ни в чем не обвиняю и не осуждаю. Просто будь собой, — он приоткрыл глаза и в темноте теперь прекрасно мог разглядеть Чан Гэна даже без люлицзиня. Лекарство действовало. — Но ведь Ифу злится на меня. Как я могу загладить свою вину? — Ты заставляешь меня повторять трижды: прекрати! Я злюсь не на тебя. Я злюсь на кого угодно, но не на тебя. Но, если ты хочешь и сможешь облегчить эти чувства, я могу тебе рассказать как. Чан Гэн с дуру соглашается, вдохновляется так быстро, начинает светиться радостью, ластится к нему и если бы был псом, то его хвост уже летал бы в воздухе из стороны в сторону с такой скоростью, что лишился бы всей шерсти. Чан Гэн предлагает Гу Юню серебряные иглы, чтобы уменьшить головную боль после лекарства, но Гу Юнь отказывается и приказывает оставаться на месте, когда переваливается через него и поднимает с пола кнут, который бросил туда, когда залетел в комнату. Радость в его глазах потухает так же быстро, как и вспыхивает, сменяясь абсолютно глупой озадаченностью. Чан Гэна медленно моргает, чувствуя тяжесть кнута на своих ладонях, а когда Гу Юнь садится перед ним спиной, скинув все одежды, кроме нательных, в этот момент Чан Гэн словно обжигается совершенно холодным кожаным кнутом в своих руках, отбрасывает его так далеко, на сколько позволяет пространство комнаты, и припадает к Гу Юню, обнимая со спины. Гладит, целует, вжимается, стараясь избавиться от собственной плоти и вплестись в тело Гу Юня, слиться так, как с ним самим слился его брат, и больше никогда не покидать пределы. — Цзыси, я не выношу вида твоей крови. Это ужасная идея. Я не стану этого делать. Я не умею. Помилуй меня. Одно твое слово, и я больше не попадусь тебе на глаза, но не заставляй вредить себе. Любое наказание пусть назначит мне Ифу, но не это. — Ха-ха! Вот значит как?! Тогда слушай меня внимательно, — голос Гу Юня твёрдый, строгий, жестокий и Чан Гэн вздрагивает, но приказывает себе выпрямиться, отпустить из объятий тонкую и такую хрупкую без брони спину и с почтенным видом сесть на пятки, сложив ладони с поджатыми пальцами на коленях. Гу Юнь развернулся лицом к Чан Гэну и пальцами поднял его за подбородок, чтобы тот смотрел ему в глаза, — Я злюсь на варваров, которые придумали такой жестокий яд, на Ху Гээр которая отравила тебя и измывалась над тобой всю жизнь, я злюсь на семью Чэнь, за то, что они не могут найти лекарство для тебя, я злюсь на себя, что сам ничего не могу для тебя сделать, и я ненавижу себя за то, что я с тобой делаю. Я не злюсь на тебя. Тебя вообще нет в моем спектре злости. Тебе незачем заглаживать вину. Тебе не за что заглаживать вину. Ты меня понял? Чан Гэн быстро кивает, но взгляд вопреки попыткам Гу Юня прячет, от того и не замечает, как искривляются губы маршала, придумавшего новый план. — Раз понял, так займись делом. Гу Юнь тянет Чан Гэна на себя и грубо целует, задавая темп ласкам. Свободная ладонь быстро справляется с узлом на поясе и откидывает в сторону одну из половин халата, позволяя пробраться к коже. Чан Гэн быстро адаптируется, включается в процесс, углубляет поцелуй и зеркалит движения, развязывая пояс и начиная скользить ладонями по узкой талии к груди, испещренной шрамами. Он старался их избегать так, словно они всё ещё могли болеть, но так мало пространства тогда оставалось для прикосновений. Гу Юнь позволяет стянуть с плеч нательное ханьфу, но оставляет его болтаться на сгибе локтя, не скидывая полностью и Чан Гэн потакает таким маленьким капризам своего Ифу. Не сопротивляется он и когда мозолистая ладонь давит ему на грудь, опрокидывая на всё ещё саднящую спину, позволяет Чан Гэн и зависнуть над собой, подставляясь поцелуям, рассыпающимся по глазам, подбородку, шее, чувствует, как те опускаются на ключицы. — Ифу сегодня такой нежный, — заведёно выдыхает Чан Гэн, следя как всё ниже опускаются поцелуи. — Лежи, — на всякий случай просит Гу Юнь, хотя Чан Гэн и не собирался останавливать столь редко берущего инициативу в свои руки Гу Юня, только плавился под его умелыми ласками. В постели в Гу Юне как никогда и нигде до этого проявлялись манеры избалованного богатенького дворянина: бесстыдно шептать пошлые фразы в кожу, целовать её столь развратно, сколь мог позволить его избалованный характер, медленно спускаться ниже и ниже, пока пелена страсти закрывала глаза Чан Гэна всё сильнее и сильнее, крыла его ум, развращала. Гу Юнь нетерпеливо стянул штаны, стараясь не вести ими по бёдрам, чтобы не побеспокоить рассечённую кнутом кожу, а когда полностью избавил от одежд Чан Гэна провёл дорожку поцелуев от живота до самого основания члена, только Чан Гэн задержал дыхание, чтобы не застонать, как поцелуи сместились и протянулись от паха до самого колена. — Цзыси... Цзыси, пожалуйста, — перебиваемый собственным стоном провыл Чан Гэн и этот вой разорвался в голове Гу Юня цзылюцзиневой коробочкой на тяжёлой броне. Обцеловав по периметру рану, Гу Юнь провёл языком до мошонки и обхватил губами член, несколько раз качнув головой вперёд и назад, только чтобы щедро его смочить слюной, а после, всего раз поцеловав в солнечное сплетение между шрамами на груди Чан Гэна, оседлать его бедра и направить в себя его член, опустившись до конца. Гу Юнь даже не сбился в дыхании, не свёл брови, а Чан Гэн широко распахнул глаза, глядя на Гу Юня загнанно, растерянно, но с такой силой чувств, что Гу Юнь отвёл взгляд, он наклонился вперёд и оставил на губах быстрый поцелуй, который Чан Гэн сам прервал первым. — Цзыси, тебе не больно? Вместо ответа Гу Юнь ещё раз его поцеловал, теперь медленнее, глубже, так, словно сам просил прощения и милосердия, только за что именно, Чан Гэн не понимал, отвечая безмерной любовью и лаской. Тогда, когда Чан Гэн полностью отвлёкся, превратился в любовь и страсть, Гу Юнь приподнялся и снова быстро опустился, задавая быстрый и ровный темп. Чан Гэн распалялся всё сильнее, загораясь быстрее, чем сухая трава в степи, подмахивал бедрами, стонал, хватался за стройные ноги, пальцами ощущая как ходят мышцы под кожей и разгонял скорость ещё быстрее, проникая глубже и резче. При очередном особо резком толчке, Гу Юнь с болезненным стоном выдыхает и падает на Чан Гэна сверху, но быстро ориентируется, выставляя руки по обе стороны от его головы, приземляясь на них, а после снова вовлекая в медленный и глубокий поцелуй. — Цзыси устал, позволь мне позаботиться о тебе. Чан Гэн не дожидается согласия и укладывает Гу Юня на спину, а сам нависает сверху, продолжая густой и тягучий как смола поцелуй. Теперь его прерывает Гу Юнь с окончательно сбившимся дыханием, он толкает Чан Гэна в плечо, отстраняя его от себя. — Не так. Так потом спина болеть будет, — строго бубнит он и переворачивается со спины на живот, пряча лицо в подушку. Чан Гэн целует его в основание шеи и снова медленно входит в плотно обхватывающие его член горячие стенки. Ладони плотно ложатся на талию, пока Чан Гэн плавно возвращает сбитый ритм. И только что-то всё равно смущает Чан Гэна, что-то не так. Это подозрение клубится в его груди и переживанием заполняет всё тело. Движения толчков замедляются, Чан Гэн уже поспешил, становятся более глубокими, на несколько секунд Чан Гэн замирает глубоко в тесном теле, а когда Гу Юнь отрывает лицо от подушки, чтобы оглянуться и спросить в чем дело, Чан Гэн ловит его и приподнимает, полностью удерживая вес тела на своих руках. Так проникновение кажется ещё глубже и Гу Юнь прерывисто выдыхает. Он предпринимает ещё одну попытку повернуться и что-то сказать, но ухо опаляет горячее дыхание и обжигающий язык скользит по ушной раковине, сменяясь на самом кончике уха острыми зубами всего на мгновение, чтобы потом снова обманчиво нежно обхватить мягкими губами и проскользить до мочки уха, втянуть её в обжигающий рот и там прикусить. Дыхание Гу Юня слетает с глухим стоном, сбивается, а губы раскрываются, чтобы что-то сказать, но Чан Гэн оказывается ловчее и в приоткрытые губы скользят пальцы, тяжестью ложатся на язык, заставляя рот открыться шире, дышать глубже. Теперь Чан Гэн уверен, что что-то изначально идёт не так в этот раз. Гу Юнь редко бывает тихим и никогда таким серьезным и сосредоточенным, когда они с Чан Гэном заняты друг другом. Такой Гу Юнь больше походит на Аньдинхоу в военном шатре, а не на капризного Шилю. Удерживающая Гу Юня на весу ладонь толкает его спиной на грудь Чан Гэна, предлагая новую опору, которой Гу Юнь совершенно не рад, а когда та самая ладонь скользит по груди вниз к животу, её намертво ловят ледяные пальцы Гу Юня. Всё абсолютно точно идёт не так — резюмирует в мыслях Чан Гэн и освобождает пальцы из теплой влажности рта. Под пойманной ледяной хваткой рукой заполошно бьётся сердце. — Цзыси, что не так? — он даже не сомневается, что что-то не так, Чан Гэн только не в состоянии понять, что именно. — Продолжай, — требует Гу Юнь и сам качает бедрами, чтобы возобновить движение, сердце же под рукой всё сильнее набирает обороты. Чан Гэн тянется освободившейся рукой вниз, чтобы помочь своему Ифу и доставить удовольствие, только ладонь опускается на совершенно вялый член и это сбивает Чан Гэна настолько сильно столику, что он теряется. — Цзыси?.. — ошарашенный выдох срывается с губ, а сердце под рукой сбивается с ритма. Гу Юнь понимает, что его план на грани раскрытия, отпускает одну руку и перехватывает ту, что всё ещё лежит на его пахе, отнимает её, тянет вверх к груди, прижимает рядом со второй. — Не обращай внимания, этот недуг из-за возраста. Я позже попрошу барышню Чэнь выписать мне что-то, что поможет вернуть силы. Если бы Чан Гэн не провёл за изучением этого человека такую большую часть жизни, он бы повёлся на эту ладно сплетённую ложь, как ведутся на неё абсолютно все. Если бы Чан Гэн знал Гу Юня чуть хуже, чем знает его, он бы поверил, но Чан Гэн именно что слишком хорошо знал Гу Юня и абсолютно не верил ни единому его слову сейчас. Чан Гэн перехватывает запястья Гу Юня, даже в этот момент чувствуя под пальцами кривые раны на коже, а на ткани одежд твёрдую корку, плавно выскальзывает из тела и укладывает Гу Юня на постель. — Я включаю свет. За несколько несчастных секунд пока загоралась лампа, Гу Юнь успел накинуть на плечи ханьфу и плотно затянуть пояс, поэтому, когда свет засиял достаточно ярко, чтобы Чан Гэн увидел совершенно нездоровую бледность Гу Юня, и не более, а Гу Юнь начал щуриться от яркого света. Тогда Чан Гэн опустил взгляд и разглядел на своем члене разводы крови. — Выйди, — потребовал Гу Юнь, но Чан Гэн не только его не послушал, но и подошёл ближе. — Цзыси, как это понимать? — Видимо, твоя рана на бедре открылась и начала кровить. Чан Гэн за долю секунды прочитав молитву о том, чтобы слова Гу Юня не оказались очередной ложью, опустил глаза, чтобы проверить свой порез. Он оказался цел и невредим. — Цзыси! — не восстановившийся до конца голос снова сорвался в возмущенном крике, но заметив, как скривился сильнее Гу Юнь, Чан Гэн закрыл рот и встал перед лампой, заглушая её слишком яркий для чувствительных глаз свет. Чан Гэн подошёл вплотную к кровати и рухнул на колени перед Гу Юнем, перехватил его руку и осторожно отогнул рукав, открывая себе на обозрение несколько грубых и глубоких укусов. Гу Юнь больше не сопротивлялся. Уже не было смысла. Его раскрыли. — Цзыси... — простонал Чан Гэн так тихо, как только мог, — зачем? Гу Юнь долго не находил ответа в раскалывающейся голове, но всё-таки смог выдавить из себя такое объяснение — за то, что посмел поднять руку на четвёртого принца, следует понести наказание. Чан Гэн лбом прижался к острому колену на несколько секунд, а после резко поднялся и покинул комнату. Тогда Гу Юнь спокойно вздохнул, но сил подняться и выключить эту гадскую лампу у него не находилось. Он и сидел с трудом. Прикрыв глаза ладонями, он облокотился на собственные колени, соображая, что он натворил, насколько это было подло и неправильно по отношению к Чан Гэну. Насколько низко, даже для него. Чан Гэн обиделся на него совершенно справедливо, но теперь он не был тем маленьким мальчиком, которого можно было закинуть на плечо и вытащить с собой, покатать на красном воздушном змее на новый год. Да и умалило бы это вину Гу Юня? Ответ вертелся в истерзанном сознании маршала. Таким мерзким ходом он не считал даже диверсию с заложниками, когда после обмена даже не дрогнув приказал перебить вражеское войско. То был враг, а здесь он совершенно несправедливо обидел Чан Гэна. Несправедливо даже потому, что в отличии от самого Чан Гэна поступил как последний трус и не смирился с категоричным отказом. Вины прибавляло и то, что будь на его месте четвёртый принц, тот бы принял этот отказ и не строил бы козней. Только и сам Гу Юнь не отказал Ли Мину. — Я ужасен, — едва слышно выдыхает Гу Юнь, не отнимая ладоней от глаз. — Ифу прав. Гу Юнь вздрагивает, поднимает голову и снова отвыкнув от яркого света щурится в сторону вернувшегося Чен Гэна. Выглядит тот теперь благопристойно, надев поверх нательного ханьфу строгий халат. В руках он держал поднос с несколькими плошками и бинты. — Тем не менее, в первую очередь я должен позаботиться о ранах. Надеюсь, Ифу не станет мне мешать. Чан Гэн подчёркнуто отстранено ставит поднос возле кровати и наклоняется, чтобы перехватить искусанную им же самим руку. — Не надо. Выйди. Я сам, — Гу Юнь тянется к мокрому полотенцу, но по руке резко ударяют ладонью. Не больно, но звук вышел громкий, куда больнее врываясь в барабанные перепонки. — Нет, — Чан Ген перехватывает первый полотенце и прикладывает к засохшим разводам крови на руке, растворяя их и смывая с кожи, — Ифу сегодня исчерпал лимит доверия. Поэтому сейчас я займусь твоими ранами, хочешь ты того или нет, согласен на это или нет. Чан Гэн говорит ровно и твердо, только Гу Юнь и не таким перечил, потому снова раскрывает свой рот. — А если я тебя прогоню? — Я не уйду. Не усложняй мне работу. Я всё ещё могу заставить тебя лежать неподвижно, но только из уважения к тебе продолжаю терпеть такое обращение. — Не посмеешь. — Проверь, — почти перебивает Чан Гэн, сильнее прижимая полотенце и стирая следы крови, — Цзыси, я не хочу причинять тебе вреда, не вынуждай меня поступать так. Он убирает полотенце и, оставшись довольным результатом наносит мазь, прихватывая её сверху бинтами. Белая ткань ровными рядами в нахлёст ложится на раны, полностью их перекрывая в несколько нетугих слоёв. — Снимай ханьфу, его всё равно стирать нужно, — пытается командовать Чан Гэн, но на Гу Юня не смотрит. — Погаси лампу, — требует в ответ Гу Юнь. — Нет. Мне нужен свет для работы. — Тогда не сниму, — начинает упираться Гу Юнь и отворачивает лицо. Чан Гэн одними губами читает молитву собственному терпению и самообладанию. — Больше ран у меня нет. Ты можешь быть свободен, — переиначивает Гу Юнь, надеясь сначала выпроводить Чан Гэна, а следом и выкинуть эту отвратительную лампу. — Ещё одна ложь, Ифу. Когда твой рот прекратит их исторгать? Гу Юнь хотел отмахнуться, что в этот раз совершенно точно не лжет, что его состояние — последствие лекарства, а не рана, потому вскакивает на ноги и тут же вспоминает насколько ошибается. Пальцы холодеют от осознания, что Чан Гэн имеет то же самое ввиду, что и конкретно сейчас напомнило о себе в теле Гу Юню. Нет. Нет-нет-нет! Нет! — Там нет никакой раны. — Мне виднее будет, — Чан Гэн встаёт напротив Гу Юня возвышаясь над ним на пол головы, — Цзыси, я не стану говорить, насколько ужасно то, что ты сделал моими руками получив мой отказ, но взамен, ты прямо сейчас позволишь позаботиться о себе и исправить всё то, что ты учинил. Там была кровь. Это плохо. Вот она! — возможность Гу Юня замять эту историю и нивелировать гнев Чан Гэна. Торги на прощение начались. Только цена слишком сильно била Гу Юню по карману его гордости. — Это перебор, — Гу Юнь отступает, но переминается с ноги на ногу, ощущая явный дискомфорт. — Нет. Это то, что нужно сделать, — Чан Гэн шагает следом и перехватывает за вскинутое запястье, — Если Ифу от этого станет легче, то ничего нового он мне там не покажет. Я только уберу кровь и нанесу мазь. Гу Юнь всё ещё недоверчиво бросает взгляды исподлобья, и не подпускает к себе Чан Гэна ближе ни на шаг. — Я и сам в состоянии это сделать. — Да, а я мог бы позволить, если бы не знал, как безответственно относится Ифу к самому себе, — Чан Гэн делает шаг навстречу, несмотря на предупреждающий взгляд и вскинутую руку, упирающуюся в складки ткани, под которыми гулко бьётся сердце, — Предлагаю сделку: Ифу позволяет сегодня позаботиться о нём, а взамен я исполняю любую его волю, — Чан Гэн внимательно смотрит за реакцией глаз напротив и почти сразу поднимает ставки, — две его любые воли. — Пять моих приказов ты исполняешь не задумываясь и не задавая вопросов, — ставит своё условие Гу Юнь. — Ифу, это уже грабёж! Три. — Пять, Чан Гэн. — Давай хотя бы четыре. — Пять или я укладываю тебя спать и больше не разговариваю с тобой ни о чем. — Четыре! — Чан Гэн сводит брови к переносице. — Вот значит какое твоё решение, — Гу Юнь перехватывает ткань на груди и делая подсечку, опрокидывает Чан Гэна на кровать. В мастерстве ведения боя Чан Гэну всё равно не совладать с ним. — Стой! Ладно-ладно! Пять. Я согласен. Гу Юнь громко цокает языком, но больше не прижимает Чан Гэна к матрасу, лишь скидывает ханьфу и набрасывает его на голову Чан Гэну так, словно он был ужасно громкой, говорливой птицей, которую Гу Юнь забрал у семьи Шень на перевоспитание. Чан Гэн скидывает с себя чужую одежду и не оставляя времени передумать принимается за дело. Ради спокойствия Гу Юня, и зная, как у того может резко измениться настроение, Чан Гэн делает всё быстро и, когда у Гу Юня уже подходит к концу терпение и язык печёт выплюнуть очередной едкий комментарий, Чан Гэн накрывает его одеялом и отходит на безопасное расстояние, чтобы перенести на стол все плошки. Гу Юнь, худший пациент любого врача, тоже не остаётся в постели, поднимается и достает из шкафа чистые одежды, накидывая их на плечи, но не спеша завязывать. В пространстве повисает гнетущая тишина, которую первый разрывает тихим голосом Чан Гэн. — Ифу вынуждает меня продумывать запасной план, а ведь сам обещал, что, если я сойду с ума, убьёт меня. Как мне тебе верить? — Остановить. Я обещал остановить тебя, а не убить. — И хватит ли у Ифу сил? — До сегодняшнего дня хватало. — Тогда желаю Ифу спокойной ночи и скорейшего выздоровления, — Чан Гэн низко поклонился и развернулся в сторону двери, намереваясь покинуть спальню хозяина поместья. Гу Юнь, преодолевая расстояние в несколько широких шагов, ловит Чан Гэна за запястье, останавливает у самой двери, не позволяя переступить порог комнаты. — Останься. — Я не могу, — отвечает Чан Гэн словами Гу Юня, когда тот оставлял его одного. Не из вредности, он теперь понимал, насколько больно самому, когда причиняешь боль тому, кого хотел от любой боли сберечь. — Вернись со мной в кровать — это моя первая воля. Ты мне их обещал пять, — слова звучат грубым командным тоном маршала, а не домашнего Гу Цзыси, но пальцы сжимаются на тонком запястье сильнее, в предательском чувстве, что приказа его ослушаются. Так было и не один раз. — Я знаю, что поступил ужасно. Прости меня. Это не вторая воля, но я искренне прошу прощения. Более такого не повторится. Никогда, — пальцы скользнули на локоть, и свободная рука оплела талию Чан Гэна, осторожно прижимая его спиной к себе, — как мне загладить свою вину? — Мне будет достаточно, если Ифу начнёт больше заботиться о себе, — Чан Гэн помолчал несколько секунд, а после развернулся в кольце рук и зарылся лицом в длинных волосах, вдыхая такой привычный запах лекарств и мыльного корня, — я боюсь, что Цзыси покинет меня слишком быстро. — Так это ты уходишь, отказываясь вернуться со мной в постель... — Гу Юнь слушал тихое бормотание и с каждым новым словом до него доходила истинная суть страхов Чан Гэна. — Каждый раз, когда Ифу отбывает на границу, меня мучают кошмары, каждый раз, когда Ифу получает новые раны и скрывает их от меня, даже каждый раз, когда отправляется во дворец, у меня нет гарантии, что эта поездка не закончится заключением или наказанием для Ифу. Я бы хотел запереть своего маленького Ифу в поместье, никуда не отпускать, заботиться днями напролёт, водить за руку, потому что лекарство Ифу тоже причиняет вред его здоровью, писать на ладони, беречь, как самое драгоценное сокровище пока самому хватит сил, но могу только молить своего Ифу о снисхождении и просить прислушаться к совету беречь себя, не бросаться на поле боя в самую гущу сражения в тяжёлой броне, не рисковать собственной жизнью... — Чан Гэн хотел продолжить, но тяжёлая ладонь опустилась ему на затылок, бережно поглаживая длинные волосы. — Я понял тебя. Я не могу обещать всего, я не могу оставить Чёрный Железный Лагерь, как не могу оставить свой пост, но я тебе обещаю, что буду внимательнее относится к своему здоровью. — Тогда может Ифу начать с того, чтобы завтра взять выходной? Гу Юнь попытался вспомнить, какие дела его ждали на утро, но решил, что все они смогут подождать один единственный день, а самые срочные вполне мог решить и Шень И, поэтому в ответ на пытливый взгляд уверенно кивает и делает шаг назад, увлекая Чан Гэна дальше от двери, и ближе к кровати. — Давно пора спать, — зевает Гу Юнь, и подталкивает Чан Гэна лечь первым, чтобы самому перекрыть своим телом путь до двери и не позволить Чан Гэну ночью или даже утром бесшумно покинуть комнату. — А как же выпитое Ифу лекарство? Я могу помочь унять боль. Гу Юнь не выдерживает и недослушав поваливает Чан Гэна на жёсткую постель, притягивает к себе, снова кутаясь в одеяло. — Не нужно. Уже всё проходит, так что будь хорошим мальчиком, лежи тихо и смирно. Гу Юнь прижимает Чан Гэна спиной к себе, не сильно сжимая в руках, но с удовольствием зарывается в копну густых волос и засыпает от тонко вплетающихся в его сознание нот успокоительного сбора от старого мешочка Чан Гэна. — Обещаю в следующий раз не пить своё лекарство и позволить тебе заботиться обо мне. В полусне шепчет Гу Юнь в ухо Чан Гэну и чувствует, как тот заметно расслабляется в его объятиях, освобождает одну из рук и чертит на коже "Ифу пообещал", после чего выдыхает и закрывает глаза. Это была ужасно изматывающая и длинная ночь.