Заяц в норе

      Он весь такой сам по себе: вкрадчивый, неразборчивый, только ему самому известный. Книга на языке, известном только автору. Словно по вене пустили нейротоксин, и вот он уже теряет силы всем телом, не может шевельнуться, пригвождённый его терпким взглядом. Вынужден стоять и ждать своей участи точно под дулом автомата.       Пробивает до мурашек. Каждый чертов раз. Смотрит и не отводит глаз, будто нет ему никакого дела до остальных из их мини-команды. Делает вид, что проявляет заботу о беременной Чон Хи, вставляет пару слов в непрекращающийся диалог между Чон Бэ и Дэ Хо, но делает это скорее для приличия, как бы демонстрируя другим, мол, смотрите, я тут не только ради Ки Хуна, мне есть дело до других.       Нет дела до других. Ки Хун не знает наверняка, но чувствует, что не ошибается в этом суждении. Одного взгляда в его глаза хватает, чтобы это почувствовать. Ки Хун никогда не был прозорливым в вопросах, которые касались людей, не умел предсказывать их поведение или понимать их чувства с первого взгляда, и уж точно никогда не пытался выдать себя за шамана, как та полоумная госпожа с номером 44.       Но с Ён Илем это и не было нужно, вся эмпатия мира враз потеряла свое значение. Благодаря одним лишь его взглядам.       Ки Хун его опасался. Так, как новорожденный зайчонок опасается одной только тени лесной лисицы. Тут было что-то на уровне инстинктов, это не поддавалось рациональному объяснению. Он просто ощущал, что так, как смотрит на него Ён Иль – смотрит на свой обед лесной хищник, который даже не гнался за дичью; оказался в нужном месте в нужное время.       Точно так: Ён Иль пожирал его глазами. Остальных игроков – нет, не задерживая взгляда ни на ком дольше, чем требует того вежливость, как бы мимолетным мазком пробегаясь мимо лиц каждого.       И только его удостаивая почетным пронзительным, как лавина на летнем лугу – нет! – как водоворот из липкой нефти, что по ошибке вылилась в океан. У него не было и шанса спастись, уплыть подальше, не попадать в воду вовсе – все было предрешено за него. На роду написано, что здесь и сейчас, в этом ужасном месте, что ежегодно забирает жизни у сотен людей, он будет вновь и вновь замирать, как травоядное в норе, уловив нотку запаха хищника, стоило лишь Ён Илю посмотреть в его сторону.       Отвратительно. Подстегиваемый паранойей, которая не могла не развиться за последние несколько лет, он чувствовал себя не в безопасности. Даже больше, чем того предполагают каждая из площадок для смертоносных игр. Подумать только! Он столько сил и средств потратил на то, чтобы после первых игр вновь стать если не полноценным человеком, то хотя бы его отражением на пути к исцелению, выкупил целое здание мотеля, обвешал его камерами, скупил целый арсенал оружия, чтобы все контролировать, – а тут это оказалось таким же бесполезным, как пробовать чистить океан от нефти сачком для кузнечиков.       Возможно, не стоило пренебрегать помощью психолога эти три года. Он никогда не обращался за помощью по таким делам, и сейчас чувствует все последствия как никогда четко. Его должны беспокоить жизни других игроков, администраторы чертовых игр, которых необходимо остановить, в конце концов и о своем будущем следовало подумать. Он обращен в свою паранойю целиком, сейчас, на поле самой настоящей битвы (за жизни, не за деньги) – серьезнее, чем при разработке своего плана. И все его естество, зараженное чумой паранойи, начинает вопить – стоит Ён Илю впервые дотронуться до него.       Еще после первой игры, когда они, пораженные и напуганные, забились к основанию кроватей, сидели и обсуждали пережитое. Уже тогда, толком не рассмотрев вновь подошедшего, он чувствует от него непривычный... Холод? Верно он засел в глубине его зрачков. Даже не холод, а целую ледяную стену несколько метров длиной, за которой останутся сокрыты его истинные мысли и мотивы. Он активно говорит, и даже по делу, но не выглядит таким же напуганным как все прочие.       Ки Хун не придает значения этому факту, да что там – он даже не сразу понимает это, не облачает в слова в своей голове. Не только глаза: мимика, телодвижения – все остается словно замороженным. Словно нет тут никакого Ён Иля, живого и смертного, словно вместо него тут находится его копия, которой не страшно расстаться с жизнью ради хозяина-оригинала. Будто он не живой, и прикосновения его снова и снова отдают тем же: могильным холодом. Нет, физически он точно живой человек, Ки Хун точно не до такой степени съехал крышей, но впечатления Ён Иль производит именно такие.       Как будто и сердце у того не бьется, а вместе с тем и тело живет не так, как у него самого. Моргает ли Ён Иль? Он не видел, хотя его глаза всегда как будто были в зоне его видимости – еще бы! – он смотрел на него вкрадчиво. Даже не скрываясь, не тайно. Своими взглядами как бы пытаясь намекнуть окружающим, что Ки Хун – центр их мира, – который на 6 дней сжался до одного-единственного дела – уйти живыми, что к Ки Хуну необходимо прислушиваться. Уделять столько же внимания, сколько и сам Ён Иль. Своим примером давая понять, как к нему следует обращаться. Как... К компасу?       А вместе с тем - обратное. Я покажу вам, кто главный герой в этих играх, но не дам никому подойти ближе меня самого, никто не протянет руку к компасу, не заполучит его, а кто смеет – лишится руки по локоть. Только его вещичка.       Перетряхивает. С подобных сравнений, с этого образа, который он сам же строит.       Пытается чаще обращать внимание на других. Его дорогой Чон Бэ, его лучший друг, который кинулся с головой в этот смертельный забег после неудач в жизнь. Он должен быть с женой, извиняться и просить вернуть их брак, ведь он был с ней счастлив. Его нужно вытащить, дать ему второй шанс.       Жена Ён Иля тяжело больна, ему нужны деньги для лечения, он здесь именно за тем. Ему нужно спасать любимого человека так же, как и Чон Бэ – свой брак.       Неприятная ассоциация.       Стоило насторожиться еще под цепкостью этих его постоянных взглядов.       Дурак.       Когда в один из вечеров группа мужчин отправилась в уборную, а его внезапно нагнал ворох упаднических мыслей в кабинке, он отстал от всех. Вышел, когда в помещении с отвратительными разноцветными плитами уже не было никого. Кажется, у него мигрень: свет ламп неприятно бьет прямо по мозгам, минуя глаза. В глазах из-за этого немного плывет, дышать получается поверхностно. Хватается за дверцу, чтобы не съехать по ней же на холодный пол, торопится к раковинам поскорее умыться и попытаться развеять подступающую боль. Пока не шатает, но, если не лечь поскорее – может начать. Слишком много стресса, удивительно, что его настигла лишь мигрень, а не что-то посерьезнее.       – О, вы тоже здесь, – открывается еще одна кабинка, – я переживал, что придется в одиночку добираться до общежития.       Конечно, это он. Не мог же Ён Иль знать, что Ки Хун задумается именно в этом месте и в это время? Нет, просто совпадение. Может, сейчас они поговорят, и получится отогнать как минимум светочувствительность.       – Да, чуть задержался. В уборных чуть холоднее, чем там, где мы спим, решил посидеть подольше. Отрезвляет, – зачем-то врет, но недалеко от правды, ведь приложиться виском на холодный кафель было и правда приятно.       Ён Иль тоже подходит к раковине, моет руки, под струей воды охлаждает (или греет?) запястья.       – Вы правы. Подышать бы свежим воздухом. Таким, как на берегу моря, например, – говорит, отведя взгляд куда-то в потолок, возможно, представляя перед глазами это самое море. Догадывается, наверное, что мы на острове, окруженном холодными водами.       Ки Хун отрывается от воды, с лица неприятно капает на футболку. В нескольких сантиметрах от него стоит Ён Иль, со своим обычным нечитаемым выражением лица, но отчего-то по особому теплым. Точно мигрень, иначе не может.       Они оба знают, что за дверью уборной ждут солдаты. Ён Илю все равно.       Ки Хун даже не понимает, что вдруг пошло не так, головная боль точно так не искажает восприятие. На мгновение он успевает подумать, что упал в обморок и сильно приложился головой. Потому что вдруг Ён Иль впивается жалящим поцелуем в его губы. Ки Хуна прошибает, как аллергика из-за укуса пчелы. Дыхание спирает. Да, анафилактический шок, а вкупе с тем – в глотку словно начинает заливаться та самая нефть, что засосала в себя его. Одну руку тот кладет на затылок, припечатывая к себе, а заодно и отсекая пути к отступлению. Всасывает его нижнюю губу, не отрываясь даже на подышать, напирает, собой прижимает к раковине, а Ки Хун сам для себя не решил – хочет притянуть или оттолкнуть.       Вторая его рука легла где-то на груди – на сердце, думается Ки Хуну, пытается собой проникнуть уже и туда, решил не останавливаться на глазах и мозге. И Ки Хун позволяет себе эту слабость – отвечает ему, приоткрывает губы, впуская чужой язык, позволяет себе расслабиться ровно настолько, столько вцепиться в ответ, притягивая ближе за пропахшую множественными смертями олимпийку. А его руки, почувствовав передачу контроля, находят новую цель и с затылка скользят под футболку, оглаживая и грея. Точно живой. Теплый. А глаза закрыты, так что хоть сейчас не получится обрезаться об ледяной взор. Ки Хун только сейчас понимает, что не помнит, какого цвета у него глаза. У того, кто прямо сейчас с какой-то даже злостью вылизывает его рот, руками шарится под футболкой с пятнами чужой крови и, кажется, абсолютно уверен в том, что делает.       Какое же проклятье. Что он творит? Сам недавно вспоминал про его жену, того, кто прямо сейчас его терзает, впервые за несколько дней не только морально. Вполне физически. Он не должен был попасть в эти игры, этот человек со сложной судьбой, ледяным взглядом и скорее всего неживым сердцем. Не должен был сейчас почти что нападать на него, загнанного в угол, ограниченную разноцветными стенами человеческой мясорубки. А Ки Хун не должен был попадаться в грамотно расставленные силки.       Но было поздно. Хищник нагнал добычу.