The elegant pearl

      Номер встречает звенящей тишиной. После беспрерывной музыки, шума и криков фанатов, после громких поздравлений от стаффа и радостных криков мемберов тишина ощущается громкой. В ушах звенит, а пульс от адреналина до сих пор не пришел в норму. Мышцы приятно тянет, а чувство еще одной выполненной задачи из бесконечного списка греет сердце. Первая часть тура завершена, а в номере его ждут горячая ванна и мягкое постельное белье. Не хватает только одного: Чонина, которого можно сгрести в охапку во сне. Тогда любой сон становился сладким, спокойным и мирным.              Чан соскучился.       На время болезни он уехал из их общей квартиры, чтобы не заразить Чонина, а когда вернулся, репетиции и работа для будущих проектов были в самом разгаре, так что максимум, на что их хватало – это упасть после душа в кровать, зарыться друг в друга и заснуть на несколько часов. А потом перелет, репетиции, концерты… Они толком даже не разговаривали, в отеле спали в разных номерах, а за эти несколько дней Чан по пальцам одной руки мог сосчитать количество легких, буквально “вырванных” поцелуев в перерывах между работой. Про бо́льшую близость до этого даже говорить не было смысла. Хотя сейчас, когда у них есть несколько часов на сон и даже еще немного на отдых перед самолетом обратно в Сеул… Чану бы хватило и самого ленивого ванильного секса, только бы уже коснуться Чонина больше, чем все дни до этого. Он думает постучаться в соседний номер, как только сходит в душ, но включая приглушенный свет, он замечает на кровати коробку.       Матовая и черная, и Чан уверен, что когда уходил из номера перед концертом, ее здесь не было. Зато он точно знает, кому он всегда отдает ключи от своего номера. Прикрепленная записка цвета слоновой кости подтверждает его догадки:

Я соскучился по своей детке

и кое-что приготовил для тебя

Дай знать, как будешь готов

      Чан не просто догадывался, он знал, что там. Мурашки побежали по спине, столпившись на пояснице, толкая друг друга в разные стороны, заставляя предвкушение разливаться по всему телу. Он не открывает коробку, потому что знает, что стоит ему это сделать, как разум захватят фантазии, а руки немедленно потянутся к содержимому в желании примерить. Поэтому он кладет записку на кровать, и не оборачиваясь идет принимать душ. Ванная ему сегодня не светит, зато светит кое-что, что расслабляет гораздо лучше горячей воды. И все же руки его плохо слушаются, пока он настраивает температуру воды, потому что все мысли крутятся вокруг догадок о деталях содержимого коробки. Какой цвет на этот раз? А материал? Как много там предметов? В чем придет сам Чонин? Неужели он брал с собой классический костюм, который обычно надевает для Чана? Если так, то он явно планировал это сильно заранее.       Мокрые от воды волосы вьются, стоит убрать с них полотенце, но капли воды все равно срываются с кончиков локонов, устремляясь вниз по широким плечам и мощной спине. Обычно Чан не обременял себя тем, чтобы убирать с себя влагу полотенцем полностью, но сегодня другой случай. Он торопится, но все же вытирает тело насухо, просушивая непослушные волосы полотенцем, потому что иначе ему будет тяжело надевать на себя все то, что заставляет руки трястись это короткое время в душе. Повязав новое, сухое полотенце на бедрах, он выходит из ванной и движется в сторону кровати. Сглатывая, он медленно садится на край, подгибая одну ногу под себя, и дрожащими руками снимает крышку. Внутри красиво смятая белая тонкая бумага закрывает содержимое. Настоящий подарок.       Чан в предвкушении разворачивает бумагу, позволяя ей свисать с разных сторон коробки. Белый. Полностью белый комплект белья нежного оттенка. В глаза бросается большое количество кружев, бисера и сверкающих камешков. Такого в его коллекции еще не было. Он убеждается в этом, когда берет в руки первый предмет – кружевной корсет, расшитый бисером, жемчугом и переливающимися камнями. Снизу по краю дугами, одна больше другой, свисают сверкающие серебром тонкие цепочки. Он выглядит, словно произведение искусства. На секунду Чану кажется, что он потеряется за всей этой сверкающей красотой, но потом вспоминает, что Чонин никогда не ошибался. Каждый его подарок идеально подходил Чану, так что он выдыхает, на секунду собирая поплывшие мысли и рассматривает содержимое подарка дальше. Его руки впервые ощущают настолько мягкий капрон пары чулок, обрамленных таким же кружевом, что и корсет, а после он наслаждается мягким кружевом бра и трусиков в цвет всему остальному. Удерживать ровным дыхание не удается: оно сбивается от каждого касания к нежной ткани, от каждой мысли, как он будет выглядеть перед Чонином, от одного только взгляда лисьих глаз, который он представляет себе. Кадык дергается, когда он сглатывает, замечая под еще одним предметом одежды металлическую пробку, украшенную камешком нежного розового цвета. Ее точно будет видно под бельем. Он судорожно вздыхает, поднимаясь и убирая пустую коробку на журнальный столик.       Капрон медленно обволакивает его ноги, слегка пережимая бедра. Чан крепит чулки к поясу, который идеально подходит ко всему образу, а после натягивает трусики, в которых еле помещается полувставший член – им обоим нравятся, когда Чан становится нуждающимся внутренне и внешне. Следом он застегивает на спине застежку бра и замечает, что чашки разрезаны ровно там, где находятся его соски. Краска заливает щеки. Он подходит к зеркалу, чтобы посмотреть на себя, и мурашки перебираются с поясницы вниз живота, потому что Чонин, как всегда, оказался прав. Ему шел этот цвет, накачанную грудь идеально обтягивало кружево бра, расходясь в нужных местах и открывая обзор на вставшие от трения соски, а пробка и правда выделялась нежным розовым цветом, стоило Чану слегка наклониться вперед, отставляя зад. Терпеть больше не было сил. Он застегивает корсет, наслаждаясь тем, как цепочки щекочут его ягодицы и бедра, а после натягивает на руки тонкие изящные перчатки, которые доходят до середины плеча. Чан любил носить перчатки в такие дни, когда ему хотелось быть более нежным. Красивым. Подчиняющимся... Словно он надевал костюм, который позволял ему вести себя так, как он не мог в обычной жизни. Это расслабляло, а возбуждение накатывало, словно волны, плавно и тепло, затапливая собой не только тело, но и мозг. Чан снова подходит к зеркалу и его грудь заливает в цвет щек. Вероятно, все это белье было сшито на заказ, потому что Чонин знал все его параметры, а каждая вещь идеально подчеркивала слепленное тело, делая его при этом тонким и изящным.       Телефон забывается где-то в вещах, как только Чан отправляет с него сообщение, что он готов и ждёт, а после садится на кровать, складывая руки на коленях. Секунды по ощущениям растягиваются в минуты, а минуты в часы. Ожидание томит, и Чан ощущает каждое касание ткани о кожу, сжимая нагретый металл внутри. Он гладит капрон на собственных коленях и ведет одной ногой по другой, а от мягкости и гладкости чулок мурашки вновь скапливаются на пояснице. Возникает мысль, что если он не даст сегодня Чонину прочувствовать, насколько это приятно, то он будет жалеть после. Потому что после таких игр большую часть дорогого комплекта приходится выбрасывать – Чонин нежен с Чаном, но не с одеждой на нем.       Тихий щелчок замка двери наполняет номер, а после повторного, мягко ступая по ковролину, в поле зрения появляется Чонин. Верхние пуговицы черной рубашки расстегнуты слишком вызывающе, а классические брюки в ее цвет визуально вытягивают и так длинные ноги Чонина. Сегодня он был абсолютной противоположностью Чана: из открытой кожи только лицо с острым взглядом и виднеющаяся кожа груди, темная одежда словно поглощала в себя весь свет в комнате, позволяя сиять только Чану, а волосы его были зачесаны назад. У самого же Чана сырые кудри легли прямо на лоб, делая его визуально еще младше, чем он сейчас себя ощущал. Чонин еще ни слова не произнес, а Чан уже был готов сесть на колени в его ногах, потому что Чонин впечатлял: его рост, фигура и образ, его оценивающий взгляд и уверенные движения плавили мозги Чана похлеще любого алкоголя.       Чонин нависает сверху, удерживая Чана рукой в черной перчатке за подбородок, приподнимая его голову, чтобы он смотрел в глаза, а после шепчет еле слышно: — Ты выглядишь невероятно, Чан-и, — целует медленно, но напористо, сминая губы и заставляя Чана откинуться, поддавшись напору, и опереться руками позади себя.       Чонин берет себя в руки, сдерживаясь и отстраняется. Позволяет Чану перевести уже слегка сбившееся дыхание от короткого поцелуя и выпрямляется, протягивая ладонь и кладя ее на щеку, поглаживая большим пальцем скулу. Тяжело удержаться и не трогать его. — Я собираюсь быть нежен с тобой сегодня, Чан, но мы должны повторить наши правила, — он говорит мягко, но уверенно, давая понять, что намерен услышать от Чана четкие ответы, потому что знал, что Чан становится необыкновенно неразговорчивым, стоит ему занять пассивную роль. — Я все помню, Йени, — он ластится к гладящей его лицо руке, и Чонину приходится резко сжать его за нижнюю челюсть, заставляя посмотреть на себя. — Детка, назови мне четко правила, и после я сделаю все то, чего ты сейчас так сильно просишь, ерзая на месте.       В такие моменты Чану кажется, что Чонин старше его на несколько лет, а не наоборот. Это заводило. Но ему приходится на время отогнать мысли о том, как он будет выгибаться под ним, чтобы сделать то, что от него требовали. — Я должен тебе сказать, если захочу остановиться или что-то поменять в любой момент, — Чонин кивает, слегка поглаживая его щеку, а Чан вновь начинает плыть — И ты должен сказать, об этом… И я должен обязательно отвечать тебе, когда ты узнаешь мое состояние через систему цветов… — Молодец, Чан-и, — он заводит руку в волосы, поглаживая затылок и шею, — Какой цвет ты мне должен назвать, если чувствуешь себя плохо? — Красный. — А если хочешь что-то поменять? — Жёлтый. — А если- — Зелёный! Йени, пожалуйста, — Чан откидывает голову назад, сводя колени, больше не в состоянии терпеть.       Чонин посмеивается, все же целуя Чана глубоко, зарываясь в его волосы, улавливая еле слышный стон в ответ. Отстранившись, теперь Чонин позволяет себе лучше разглядеть его: сильное, мужское тело, которое превращалось в изящное и хрупкое, стоило добавить немного нежности, которая так шла его кудрявым и пушистым волосам, полным и мягким губам и нежному доверчивому взгляду… Чан жаждал его внимания, похвалы и комплиментов, и это был один из немногих моментов в их отношениях, когда Чонин мог хвалить, а Чан принимал без колебаний. Обычно сильный, за многое ответственный и галантный в отношениях Чан таял и расплывался, стоило обвести его искренне восхищенным взглядом: — Такой нежный, — легкий поцелуй в плечо, — Безумно красивый, — отпечаток губ между плечом и шеей, — Ты создан, чтобы тебя украшали самые красивые вещи, но ни одна из них не сможет сравниться с тобой, — мягкое касание к губам, невесомые поцелуи на щеках и скулах, а после вновь губы, сминая их уже более явно, с желанием, — Тебе нравится? — он отрывается ненадолго, заглядывая в глаза. — Да, оно превосходно… — Чан шепчет ответ, словно не хочет, чтобы его услышал кто-то, кроме Чонина. — Это ты превосходен, — он коротко целует его снова. — У меня есть еще кое-что для тебя.       Чонин улыбается хитро, доставая из заднего кармана бархатный мешочек, позволяя Чану открыть его. Внутри лежал кружевной чокер с жемчугом, идеально подходящий для образа Чана сегодня. Он перебирает бусины в руках, представляя, как плотно они будут ощущаться на его шее, слегка надавливая на нее. — Очень красиво… — Позволишь надеть на тебя?       Чонин аккуратно застегивает чокер сзади на шее и да, Чан был прав – он идеально обхватывает его шею, лишь слегка ее сдавливая. По телу пробежала дрожь предвкушения. Чонин продолжал им любоваться, пожирая взглядом, а после вновь навалился, целуя.       Удерживая Чана за шею, Чонин заставляет его запрокинуть голову назад. Позволяя себя целовать, Чан руками в нежной ткани хватался за талию, перемещая их на руки и обратно к телу, пока Чонин в ответных ласках спускался одной рукой по его телу, оглаживая плечи, проходясь по краю корсета и сжимая талию: она казалась такой узкой и хрупкой, стянутая корсетом… Продолжая блуждать рукой по телу, он проникает пальцами под разрез кружева бра, аккуратно проводя кожей перчаток по моментально затвердевшему соску, ловя судорожных выдох в губы. Чонин нависает еще сильнее, переводя руку с шеи на талию, а второй все также продолжая надавливать на сосок, гладя его и слушая учащающееся с каждой секундой дыхание. — Такой чувствительный для меня… — Чонин спускается поцелуями по шее, оставляя языком мокрый след, холодеющий на воздухе, шепча смущающие Чана фразы.       Всего лишь несколько поцелуев, пара поглаживаний, но Чан, ловя каждый комплимент, чувствуя каждое движение рук и губ плавился, растекаясь и поддаваясь сильной хватке на талии, отдавая всего себя. Шумное и глубокое дыхание срывается на сдавленный всхлип, когда нетронутый сосок сквозь разрез накрывают губы, а после его касается расслабленный язык. Чан хватается за плечи, обтянутые тканью, ощущая, как под руками перекатываются и напрягаются мышцы, кусая губы и закатывая глаза в попытке сдержать стоны, позволяя себе лишь всхлипывать, когда зубы слегка сжимаются на соске.       Чан ерзает и сводит колени друг к другу, перекрещивая ступни и вновь чувствует мягкий капрон, обтягивающий его ноги. Его вновь посещают мысли о том, что он хочет дать Чонину почувствовать всю их мягкость, но слова в предложения складываться не хотят, а рука, уже без перчатки, отвлекает сильнее, пробираясь под бра и задирая кружева выше, очерчивает твердую грудь, намеренно задевая сосок, пока второй все также находился в плену горячего рта и мягких губ. Чан всхлипывает громче, а после вплетает руку в темные пряди, ненавязчиво, но уверенно поднимая голову Чонина вверх, подталкивая его к своим губам. Он целует глубже, тут же отдавая инициативу и пропуская язык в свой рот, позволяя целовать себя глубоко и напористо, пачкать слюной и кусать губы.       Он готов был целовать Чана всю ночь, каждый миллиметр его тела, но тот ерзал так явно, метался губами и руками, стараясь потрогать и поцеловать везде и сразу, что Чонину пришлось отстраниться, соединяя их лбы в австралийском поцелуе, чтобы перевести дыхание. — Чан-и, чего ты хочешь сегодня? — он улыбается, нежно поглаживая его челюсть рукой без перчатки. — Тебя… — Чан дышит сбито и загнанно, но покорно сидит, наслаждаясь очередным моментом близости, стараясь собрать все разлетевшиеся по голове мысли. — Это я понял, — Чонин усмехается, легко чмокает его в губы, заглядывая после в глаза, — Что ты хочешь, чтобы я с тобой сделал сегодня? — Все? — Чан смеется смущенно в ответ, но все же отвечает. — Я правда просто хочу тебя, мне все равно, как, просто делай то, что считаешь нужным, — он смотрит глаза в глаза несколько мгновений, заливаясь румянцем и отводя их в сторону, когда острый взгляд словно пробирается в его мысли, — Вообще-то…. Есть кое-что, что мне хочется сделать сегодня… — Расскажешь?       Чан смущенно качает головой из стороны в сторону, ерзая и вновь садясь на кровати перед Чонином. Он заинтересованно наклоняет голову, когда Чан просит его выпрямиться, а после наблюдает за тем, как тот дрожащими руками расстегивает его ширинку. Чонин успокаивающе поглаживает его по щеке, переходя на волосы и мягко сжимая их, стоит Чану опалить его член горячим дыханием и погрузить в свой горячий и влажный рот. Чонин выдыхает шумно, перебирая влажные кудри в руке, позволяя Чану самому задавать темп и глубину, но кажется, что он не спешил делать обычный минет: Чану обычно нравилось принимать его глубоко, пропускать в горло и играть языком с головкой, но сейчас он старательно облизывает весь ствол, выпуская его изо рта и капая на него слюной, смачивая. Щеки его были алыми, но стоило ему отстраниться и взглянуть в глаза Чонину, как они запунцовели сильнее, сливаясь по цвету с блестящими от слюны припухшими губами. Не разрывая зрительного контакта он отползает немного назад, ложась на спину, позволяя бисеру и камешкам на корсете поймать в себя больше света, отражаясь бликами на бледной коже. Чонин не до конца понимал, что Чан делает, но стоило ему согнуть ноги в коленях и надавить одной стопой рядом с пахом, играясь с ремнем и ширинкой, как Чонин осознал, чувствуя волну возбуждения, заставляющую дернуться член.              Он не сводит взгляда с лица Чана, кивая тому и ожидая, когда его малыш сделает то, к чему так долго готовился. Он ставит вторую стопу чуть пониже, гладя ей бедро, но явно боясь подняться выше. Чонин решает помочь и мягко берет его за щиколотку, чувствуя под рукой мягкость ткани, и не сводя глаз, касается стопой Чана своего члена. Чан покрывается пятнами смущения под его взглядом еще сильнее, но теперь позволяет себе провести носком вдоль мокрого твердого члена, надавить немного, а после вновь легонько провести ей. Чонин сводит брови к переносице, тихо хваля его и подначивая продолжать, выдыхая громко и горячо, чувствуя, как мягкая ткань скользит по его возбуждению, а после к первой ноге присоединяется вторая. Чан перебирает его член стопами, надрачивая ими и краснея, стараясь вести ими мягко и нежно. Чонин млеет, позволяя в этой игре вести Чану какое-то время, но его ноги дрожат от смущения, а руки слишком сильно сжимают простыни в попытке удержаться. Таким красным Чонин не видел его, даже когда тот впервые решил показать Чонину свое маленькое на тот момент увлечение, надев один из самых простых комплектов. В ту ночь Чонин ласкал и целовал его несколько часов подряд, не выпуская из своих рук… Сейчас же Чан явно смущен еще сильнее, чем тогда и Чонин решает ему немного помочь воплотить фантазии в реальность. Он слегка ухмыляется, смотря прямо в глаза и закатывая рукава рубашки до локтей, а после обхватывает ладонями стопы, сжимая их на своем члене и толкаясь несколько раз вперед, скользя по мягкой и тонкой ткани, пропитанной слюной. Чан прикрывает глаза, откинув голову назад, но тут же возвращает плывущий взгляд обратно, дыша сбито через рот. Он выглядел абсолютно потерянным и Чонин решил, что может сделать для него кое-что еще: — Мой малыш хотел, чтобы я поиграл с его стройными ножками в чулках? — он берет одну ногу за щиколотку, ставя ее на свое плечо и подходит ближе, ощущая, как давление второй ноги на член увеличивается, а возбуждение от этого накатывает еще сильнее. — Хотел, чтобы ты почувствовал, насколько эти чулки мягкие. Ты мне еще не дарил подобных, — Чан отвечает шепотом, не отводя преданного взгляда, словно боится быть услышанным кем-то посторонним. — И правда очень приятно, — он проводит пальцами по икре до колена и обратно. — Продолжай, — кивает вниз, улыбаясь удовлетворенно, когда Чан продолжает двигать ногой по члену, а сам закидывает вторую ногу себе на плечо, покрывая ее поцелуями, и слегка прикусывая зубами. — Позволишь мне поиграть с твоими бедрами? — взгляд исподлобья заставляет мурашки пробежать между лопатками Чана, вызывая мелкую дрожь.       Чан кивает часто и мелко, а после резко вбирает воздух, когда Чонин перехватывает обе его ноги в одной руке, задирая их вверх и подтягивая другой рукой Чана ближе к краю кровати. Он рассматривает его достаточно долго, чтобы Чан начал хныкать, но Чонин просто не мог оторвать взгляд от того, как красиво чулки пережимали его бедра, как резинки от пояса впивались в ягодицы и как явно сквозь кружева трусиков просвечивался нежный камешек от пробки. Он проводит руками по бедрам, оттягивая резинки и щелкая ими по нежной коже, извиняясь после поцелуями. Всего пару часов назад Чан был его лидером на сцене, сводил с ума огромное количество их фанаток, флиртовал, двигался мощно и уверенно, а сейчас лежал перед ним, открытый и нежный, хрупкий и изящный, хныкал умоляюще, одним своим видом прося, чтобы Чонин взял его, подчинил… Только для него такой: слабый, умоляющий, доверяющий Чонину безоговорочно. Осознание всего этого заставляло Чонина звереть, а перед глазами видеть плашки: “мой” и “только для меня”.       Достав смазку из кармана, он выдавливает ее прямо на бедра, наклонив их ближе к голове Чана, заставляя того согнуться, размазывая вязкую жидкость по капрону, позволяя ей впитываться в кожу и ткань. Ноги оказываются закинутыми на одно плечо, а член протискивается сквозь плотно сжатые бедра, скользя медленно и плавно. Чонин стонет низко, наклоняясь к губам Чана, сгибая его почти пополам, целуя остервенело и набирая постепенно темп. Комнату заполняют редкие низкие стоны и учащенное дыхание обоих, пока Чонин не нашаривает рукой пробку, надавливая на нее сквозь белье. Всхлипы примешиваются к вздохам, которые становятся с каждой секундой все чаще. Чонин хмурится и скалится, смотря горящим взглядом в абсолютно поплывший. Ускоряясь, он трахает бедра Чана, трется о капрон чулок и сминает мягкие ягодицы, подталкивая себя к невидимой грани. Он кончает с глухим стоном, еще больше пачкая дорогую ткань, надавливая на пробку, и заставляя Чана под собой простонать от нетерпения.       Хищная улыбка озаряет лицо Чонина, когда он спускается ниже, раздвигая его ноги, наблюдая за тем, как из-под трусиков выглядывает крепко стоящий и сочащийся смазкой член, как его собственная сперма стекает ниже к кружевам чулок и припадает к ним губами, собирая беспорядок, который сам и устроил. Она вяжет и горчит, но он старательно слизывает каждую каплю, сглатывая показательно громко, зная, как сильно это заводит Чана. И поднимая горящий взгляд, он, как всегда, оказывается прав: глаза того горят, губы искусанные и приоткрытые в попытках поймать больше воздуха, а грудная клетка ходит ходуном. Чан привстает на локтях, утягивая его в короткий поцелуй, стоная от вкуса чужой спермы на языке.       Податливый, словно пластилин, он поворачивается на живот, резко вздыхая, чувствуя, как от всех движений чокер слегка перекрыл воздух на мгновение, когда Чонин резко вздергивает его за бедра вверх, заставляя раскрыться перед ним. Чан кожей чувствует, что тот рассматривает его, а после ощущает, как рука невесомо касается цепочек и резинок пояса, вновь оттягивая их и щелкая по коже. Чан тихо стонет на каждое движение, утыкаясь лицом в подушку и сдавленный стон, заглушенный ей, разносится по комнате, когда Чан чувствует легкое жжение от шлепка по ягодице, пока вторая рука удерживала его за бедра на месте.       Белые трусики так идеально подчеркивали большой и упругий зад Чана, что становилось сложно удержаться и не смять ягодицы в ладонях, шлепнуть не сильно, но звонко, прикусить ощутимо, но не до боли. Чонин наслаждался, сминая половинки в руках и раздвигая их в стороны, наблюдая за тем, как Чан сильнее прогибается для него в пояснице, а руками сжимает одеяло и подушки, неосознанно подтаскивая их под себя. Он вновь склоняется, прихватывая кожу зубами, зализывая и целуя после, ведет губами ниже, доходя до обтянутых кружевом поджатых яиц и проводит широко языком, ощущая, как сильнее Чан сжимается, смущаясь на каждое действие. Чонин улыбается самодовольно, ведет нежно по кружеву, а после вновь звонко шлепает по ягодице, наблюдая за тем, как пробка двигается в сжимающемся отверстии. Он отодвигает трусики в сторону, открывая себе вид на розовый камешек, на который так и хочется надавить.       Чан стонет, ощущая, как пробка входит глубже, а после покидает его тело, оставляя растянутый вход сжиматься и разжиматься от пустоты. Чонин прямо там, рядом с его задом, рассматривает его такого открытого и возбужденного, когда сам даже и не думал оголяться, оставаясь в рубашке и брюках с расстегнутой ширинкой, словно у него нет терпения и времени, чтобы раздеться. От осознания этого все тело Чана покрывается пятнами румянца, заставляя испытывать легкий стыд за свой откровенный вид, перемешанный с удовольствием. Он вскидывает голову вверх, отрываясь от подушки, чтобы проскулить, когда ощущает мокрый язык, кружащий вокруг отверстия. Чонин вылизывает его. Целует сжимающемся мышцы, кружит мягким языком и обводит его кончиком по кругу. Тело бросает в жар, а лицом он снова утыкается в подушку, лишь бы заглушить все свои всхлипы и несдержанные стоны. К языку присоединяются длинные пальцы, и Чан чувствует, как его ноги разъезжаются в стороны. Чонин вновь смеется, говоря вслед что-то о том, какой Чан жадный до ласки и подкладывает под него подушку, вновь вставляя пальцы, проходясь между ними языком. Чан перестает осознавать тянущееся время, расслабляясь и вновь сжимаясь от особо интенсивных движений под умелыми руками и языком, позволяя делать Чонину с собой все, что тот захочет.       Мозг словно размягчился, а тело стало ватным, из-за чего осознание того, что Чонин прекратил его ласкать языком и теперь шепчет что-то о том, как невероятно он выглядит, приходит не сразу. Плавающее где-то сознание обратно в реальность возвращает крупный и горячий член, проникающий в него одним движением до самого конца. Подушка глушит протяжный высокий стон. Чонин держит его бедра крепкой хваткой, отрезвляя разницей в прикосновениях от горячей кожи одной руки и холодной кожи руки в перчатке, продолжая сминать его ягодицы и разводить их в стороны. Чан знает, что Чонин в этот момент наблюдает за тем, как его член входит во внутрь, выдавливая по краям смазку и растягивает узкий вход. Его мысли подтверждает грубая кожа перчаток, через которую Чонин надавливает на вход около члена, будто собирается пропихнуть туда еще и пальцы. Чан задыхается. Он кусает губы в попытках сдержать стоны, когда Чонин начинает двигаться внутри него резче, а цепочки щекочут голую кожу, шевелясь от каждого толчка. От размашистых и уверенных толчков быть тихим становится все тяжелее, но Чонин наваливается на него сверху, опираясь рукой рядом с головой, и практически рычит в самое ухо, дыша тяжело и громко: — Детка, кто живет в соседнем номере?       Чан не понимает, к чему этот вопрос, но старается вспомнить, как говорить и отвечает короткое: — Ты, — всхлип слишком жалостливый, а под сильными руками, что не могут скрыть даже нежные перчатки, трещит ткань постельного белья. — М-м-м, а с другой стороны? — Чонин не перестает улыбаться, наблюдая за абсолютно растерянными глазами своего хена, который совершенно не понимает, к чему он ведет. — М-менеджер, — Чан жмурится и сжимает губы, пока Чонин продолжает плавно и размашисто двигаться внутри него, нависая сверху.       Чонин наклоняется еще ниже, ведя влажными губами по скуле, возвращаясь к уху и шепчет, заставляя все его тело покрыться мурашками: — Тогда зачем ты сдерживаешь себя, если все наши и так все знают? — он проводит языком по ушной раковине и прикусывает мочку, одновременно с этим пробираясь рукой под чокер, немного перекрывая им воздух, наконец-то вырывая из Чана несдержанный, громкий всхлип, перерастающий в стоны от каждого движения члена внутри него.       Отодвинутое белье постоянно соскальзывает, затрудняя движения и мешаясь, и после нескольких недовольных рыков Чан слышит треск разрываемого кружева трусиков. Жалко. Каждый раз Чонин разрывает чулки или белье, обещая купить новое, но каждый раз Чану жаль – красивое ведь было. Но возбуждение, накатывающее от звука рвущейся ткани, от мелькнувшего огнем хищного взгляда Чонина позади, от сильных рук, удерживающих Чана на месте, гораздо сильнее чувства жалости к ткани. Чонин ведь и правда купит еще. Оно будет таким же красивым и нежным, и скоро по количеству комплектов белья будет у Чана больше, чем обычной одежды, но это одно из немногих, что он позволяет Чонину дарить себе. И Чонин отрывается здесь по полной, каждый раз удивляя и радуя Чана.       Кружево больше не мешает двигаться, и Чонин стонет удовлетворенно, свободно толкаясь внутрь. Чан узкий и сжимает его просто идеально. Как и всегда. Плавится в его руках, беспрекословно отдаваясь и раздвигая ноги, и Чонина ведет от такого Чана: громкого, несдержанного, податливого и нежного. Жадного до поцелуев и прикосновений. Требующего ласки и комплиментов, прихорашивающегося от каждого, который он может осознать и услышать. Он хватается за его волосы, притягивая голову для поцелуя ближе к себе, стонет открыто, всхлипывает искренне, раскрываясь перед ним полностью. Поза не очень удобная и Чонин поднимается, не вынимая члена, подтягивая Чана за собой, перехватывая его поперек торса и облокачивая спиной на свою грудь.              Теперь Чонин вновь мог увидеть его алые щеки, услышать в полной мере сладкие стоны, поцеловать напористее и войти глубже. Чан был буквально насажен на его член без возможности сдвинуться, хватаясь за сильные предплечья в попытке удержаться. Чонин ведет руками по талии в корсете, пробегает пальцами по вышитому бисером узору, поднимаясь выше к груди, царапая соски и повторяя путь вниз. Сейчас Чан казался в его руках таким хрупким, а каждый всхлип отдавался удовольствием, откладываясь в воспоминаниях. Он целует открытые плечи, ведя носом по шее и тяжело дыша на ухо, нежно лаская Чана губами на контрасте с тем, как крепко он удерживал его руками, ритмично толкаясь в горячее нутро, хлюпая смазкой.              Замедлившись сначала, а потом и вовсе остановившись, Чонин удерживает его на месте, позволяя Чану вдохнуть побольше воздуха и успокоить всхлипы. Целует коротко и снова шепчет, раздражая чувствительный слух:              — Давай, Чан-и, поработай теперь сам для меня.              У Чана все плывет перед глазами, ноги дрожат и еле держат, но он опирается на руки Чонина, который вновь обвил его торс, притягивая ближе к себе и позволяя опереться. Движения даются с трудом, но дернувшийся внутри член заставляет вновь всхлипнуть и сжаться, двигаясь мучительно медленно, ощущая внутри каждый входящий в него миллиметр. Чан открывает рот в беззвучном стоне, откидываясь головой на плечо, ощущая украшение, что сдавливает его горло, двигаясь в своем медленном темпе, наслаждаясь твердым торсом под спиной, сильными руками, удерживающими его, и крепким, горячим членом внутри. Он видит сквозь пелену на глазах, как самодовольно Чонин улыбается, наблюдая за ним, а после ощущает, как пальцы вновь раскрывают разрез на бра, обхватывая соски, стимулируя их и заставляя Чана вновь задыхаться от множества ощущений. Чонин целует его, переплетая их языки, хотя Чан даже им уже не способен шевелить, полностью превращаясь в тряпичную куклу. Чонин усмехается в поцелуй, аккуратно отстраняясь и выходя из него на время, укладывая вновь на спину.              — Чан-и, ты со мной? — он смеется нежно глазами, наблюдая за потерявшимся в пространстве Чаном, который спустя время заторможено кивает ему, — Скажи мне свой цвет.              Чан моргает несколько раз, фокусируясь на внимательном взгляде и только после отвечает тихо, но четко:              — Зеленый. Пожалуйста, я хочу еще, все хорошо, Йени… — он тянется руками к Чонину, притягивая его для поцелуя.              — Малыш, ты так хорошо поработал сегодня… Такой молодец, — Чонин целует его нежно, разводя ноги в стороны и вновь пристраиваясь, добавив еще смазки. — Так очаровательно стонал и сводил бровки, пока насаживался на мой член, — он свободно проникает внутрь, закатывая на секунду глаза от охватившего его жара. — И выглядишь просто восхитительно, — тонкие запястья в нежных кружевных перчатках оказываются прижатыми к постели над головой одной рукой в черной коже, — Абсолютно всегда.              Он целует его нежно, крепко удерживая руки над головой, вновь начиная плавно двигать бедрами, нависая сверху и рассматривая раскрасневшиеся щеки и прикрытые глаза, которые Чан не может от него отвести. Такой высокий и статный, с крепкими плечами и хищными, хоть и улыбающимися глазами. Вены на его предплечьях вздувались, а рубашка красиво обтягивала плечи и грудь. Чан, лежа в корсете, который выделял его талию, в чулках и кружевном белье чувствовал себя уязвимым и маленьким. Только прятаться и закрываться ему не хотелось. Хотелось отдаться Чонину полностью. Хотелось, чтобы он им владел. Только позже мысль о том, что Чонин давно им владеет догоняет предыдущую, разносясь в голове эхом, а по телу патокой, заставляя раздвинуть ноги еще шире. Хочется, чтобы Чонин забил всего мысли на сегодня только собой.       Чонин, продолжая удерживать руки Чана, спускается поцелуями к шее, осыпая ее ими и слегка всасывая кожу, оставляя красные отметины, которые вскоре пройдут. Он ускоряется немного, выдыхая горячий воздух в бледную кожу, усыпанную румянцем, спускаясь еще немного ниже. Чонин задирает кружевное бра выше, открывая накаченную грудь полностью и припадает к ней губами, выцеловывая, лаская языком и сжимая зубами. Чан в ответ только задыхается, но стонет высоко и звонко, когда Чонин тут же ведет по его члену рукой в перчатке, отодвигая разорванное белье выше. Грубая ткань вновь контрастирует с нежными движениями губ и языка на сосках, размазывая естественную смазку по члену, подводя Чана с каждым движением ближе к краю. Прерывисто и громко дыша, он опускает взгляд вниз, натыкаясь на хищные глаза Чонина, продолжающего ласкать его соски, и по телу словно проносится электрический разряд, заставляя его выгнуться в руках Чонина, кончая громко и долго, пачкая перчатку и корсет.       С уголка глаза стекает слеза, когда Чан задыхается в оргазме, ощущая не прекращающиеся толчки внутри и руку, все еще двигающуюся на члене и размазывающую сперму, а после начинает подряд стонать несдержанно, когда понимает, что Чонин не собирается останавливаться, проводя его через сверхстимуляцию. Он отпускает его руки, которые тут же хватаются за ни в чем неповинное одеяло под ними, и подхватывает его за талию, натягивая на себя, не давая и шанса, чтобы отстраниться, и Чана выгибает от ощущения и чувств. Слезы начинают неконтролируемо стекать из глаз, скрываясь в волосах на висках, а постельное белье, кажется, все же рвется, не выдерживая того, как сильно Чан его тянул и сжимал. Он всхлипывает громко, плачет и стонет, пока слышит сквозь собственные звуки похвалу и комплименты, и еще чуть чуть, ему осталось совсем немного, чтобы взорваться на атомы, когда Чонин ускорятся в нем, натягивая на себя. Он ощущает себя буквально на грани удовольствия, которое может вот-вот перерасти в боль от слишком интенсивных ощущений. Его тело словно ощущает сейчас все в сотни раз острее, и когда Чонин насаживает его особенно глубоко, толкаясь мелко и быстро, Чан собирается с силами, чтобы проскулить тихое: — В меня, Йени, пожалуйста…       И его мир действительно схлопывается и разлетается на частицы, когда он слышит глубокий стон, чувствует внутри разливающуюся и горячую сперму, а после кончает сам, продолжая плакать и скулить, выплескиваясь остатками и обмякая в удерживающих его за талию руках.       Чан не понимает, сколько времени прошло, шмыгая и вздрагивая, ощущая, будто его тело парит где-то в невесомости. Словно сквозь толщу воды он слышит, как Чонин тихо шепчет ему на ухо: — Ты такой молодец, Чан-и… — он вновь ныряет куда-то, но промаргивается и видит любимое лицо, — Так хорошо постарался, — Чонин смотрит на него с нежностью, гладит по волосам и аккуратно целует, — Скажи мне, как ты себя чувствуешь. — Все… все хорошо… просто замечательно…       Чан чувствует, что еще немного и он провалится в сон, и он не может этому сопротивляться, даже когда Чонин выходит из него, а следом сперма начинает струйками стекать вниз. И в обычный день он бы поиграл еще с ней пальцами, устраивая для Чонина целое шоу для второго захода, но сегодня он так сильно устал...       Зачесывая влажные после душа и от пота волосы Чана назад, Чонин наблюдает за тем, как он перестает бороться со сном, проваливаясь в него окончательно, доверяя Чонину заботу о себе. Редкий случай, когда Чан позволяет о себе позаботиться, оставляя все на Чонина. Чонину нравилось ухаживать за Чаном, а сейчас, хорошенько его вымотав, он чувствовал необходимость в этом. Так что он аккуратно снимает с него все белье, отмечая, что корсет нужно будет обязательно отнести в проверенную химчистку, потому что Чан будет расстроен, если его придется выбросить. Он расстегивает его, аккуратно приподнимая Чана за талию и раздевая его окончательно. Чонин убеждается в том, что Чан на время провалился в сон, уходя в ванную за полотенцами, смачивая их практически в горячей воде. Он возвращается и проводит ими по вспотевшему телу, убирая остатки смазки и спермы, тут же вытирая таким же мягким, но сухим полотенцем, не удерживаясь и мягко касаясь Чана по всему телу губами. Накрывая его второй стороной одеяла, чтобы разгоряченное тело не замерзло, он открывает самое дальнее от кровати окно, чтобы выветрить запах секса.              Чонин приводит себя в порядок под оглушающую тишину, снимая одежду, в которой находился все это время и принимая самый быстрый душ. Он ворует из чемодана Чана его футболку, закрывает окно, а после возвращается в постель, разминая аккуратно зажатые мышцы Чана и слушая его тихие и довольные постанывания, выныривающего из сна. Мягкими уговорами Чонин помогает ему перелечь на другую часть кровати, укрывая его одеялом и забираясь под него следом. Чан тут же льнет к нему, обнимая поперек груди и утыкаясь куда-то в шею, ерзая еще немного и закидывая на Чонина одну из ног, он бурчит благодарности и что-то о том, как сильно он любит Чонина, а после успокаивается, засыпая глубоким сном. Чонин улыбается, целуя его в макушку и сжимая в своих объятиях, поглаживая нежно по спине, наконец насытившись и засыпая под мерное сопение.