поглощающая грязь

раньше осознания чувств приходит лишь то, что чувствовать их нельзя. что-то в глубине, снаружи и внутри, сразу острекает любую попытку обдумать, понять и разрешить. единственное, что дается — это чувствовать вечный, поглощающий и обтекающий стыд по венам и ушам. хуже всего то, что это явно не одна вещь и не одна мысль. их десятки, тысячи и, может, миллионы — все несвязные и пересеченные. они там, внутри, чешутся и колются, кричат, орут, визжат и шепчут. их заткнуть хочется, а потом детально выслушать каждый слог и вздох, задушить и услышать последний. иногда кажется, что хоть так пропадут; на деле, появится лишь кладбище с такой же шумной тишиной. выхода нет и не было его с самого начала. ощущение неправильности, грязи и некой греховности ходит за ним повсюду, подкрадывается и вместе с этим же бежит, нападает и смотрит, убивает и лечит. оно не уходит никогда, не затихает и не успокаивается. губы кусает и рукой невесомой по дрожащему телу проводит, ногтями впирается и царапает. пощада кажется наказанием; никогда не знаешь, когда продолжится. а продолжится в тот момент, как только от облегчения заплачет. дополнительная боль в венах кажется спасением; на мгновение стыд заменяет, смешивается, заполняет целиком. хочется одно лишь жжение продлить, так, чтобы всегда, так, чтобы шага назад не было, потому что вперед и так уже нет, возможно, с рождения самого. оно течет и часть навсегда остается в нем, со временем перетекая в такую же смесь мерзких чувств, окисляя кровь и поддакивая желанию разорвать. может, конец и есть. шприцы в любом случае везде. они и в баре в закрытых полках, и в запертых комнатах за дополнительную мелочь, и на полу, впрочем, везде, где нам гю шаги делает; они все чужие, свои, родные и чьи-то между. никто не вспомнит никогда и записей не существует вовсе, но на полу лежит единственное доказательство чего-то в глубине сознания — игла потертая с двух сторон двумя разно-одинаковыми людьми где-то между вип-комнатой и помойкой. где-то между чьим-то возможным будущем и их общим настоящем и предстоящем. сбежать из этого хочется неимоверно много и сильно. остаться гнить легче и проще. взгляд продолжает ненароком цепляться за другой такой же, но более уверенным в чем-то туманном, более скрытым и более открытым в такой же мере — что-то в этом жутко напоминает свой родной стыд и чуждую раннее гордость. хочется быть таким же. хочется убежать и больше не видеть даже возможности существования чего-то подобного. в голове жужжит. все кажется таким неправильным и единственным верным. танос, слышит со сцены где-то в той стороне клуба, куда он не ступает. су бонг, ему шепчут, зная, что он забудет. с дополнительным обещанием в виде того, что даже если не случайно, то намеренно. все в голове нам гю уже давно размыто, но он помнит, что что-то казалось не тем на их последней встрече. обе пары рук что-то навязчиво теребили и не отпускали ни на секунду. что-то в зрачках целиком пропало. может, в его тоже, раз кто-то думает, что он согласится на кучу пощечин ради нескольких бумажек.  правильно думает. встреча снова не удивляет совсем. нам гю уверен, что если бы еще кого-то здесь знал раньше, то тоже бы заметил что-то потерянное во взгляде. слава богу, что не знает. цифры кажутся легче имен. изначально пустые глаза вызывают меньше чувств чем раннее живущие. не удивляет его и то, что танос его имя не до конца запомнил; в клубе тот тоже каждый раз молча стоял у бара, дожидаясь пока ему снова напомнят. единственное, что удивляет — это крест. может, они похожи в чем-то далеком даже еще больше, чем он думает. может, чувство поглощающей греховности несмотря на не веру ходит не только по ним по пятам. может, тот тоже с первого воспоминания себя неправильным чувствует. может, тоже смыть все чувства не может.  он видел, как танос поскорее со сцены уходил каждый раз, как только петь заканчивал. как срочно уходил через задний ход. он сделает дерзкое предположение и скажет, что тот не любит постоянно на внимании быть. или любит слишком сильно, чтоб постоянно себе позволять. он в любом случае останавливает его от драки в первый же свободный момент. выстрелы так и продолжают в голове звучать. руки снова трясутся и крутить в пальцах нечего. другие дрожат даже больше. хочется снова на мусорке оказаться и умереть там же. когда танос нажимает на круг, нам гю осознает разность между ними. он хочет перестать бежать на месте и наконец сделать шаг вперед. танос же уверен, что бег на месте равен бегу вперед. стыд у них разный и похожий. от него хочется спрятаться. к нему тянуться хочется. стереть. облиться целиком; так смыть легче.  грязь в венах начинает жечь. он быстро жмет на круг и не дает себе передумать. его тошнит через час. вид других едящих подтолкнул бы снова, если бы было чем. хочется каждому из них в лицо плюнуть. хочется чтоб все они чувствовали то, что он. что-то знакомое в нем начинает загораться при виде ног таноса ударяющих по другому телу. горит, визжит и поддакивает. желание поджигает и на секунду кричит громче, чем стыд. он никому не скажет, но от части он благодарен этому старику под первым номером. одних пинков не хватило бы. что-то ему подсказывает, что другому тоже. чувство облегчения невыразимо быстро его настегает при звуке хруста таблетки во рту. он так хочет тишины голове, хоть секундной и лживой. часть его хочет обозлиться на сэ ми и задушить ее у себя в голове. трус он или нет, ее касаться не должно. он и так знает. руки все еще дрожат и хотят что-то крутить. но рационально он, опять же, знает; злиться не на что. выговор этого вслух делает это немного легче. он, опять же, никому об этом не скажет. таблетки все равно помогают сильнее. молчание мыслей кажется спасением. круг кажется правильным. таблетки, таблетки и таблетки. теперь он понимает, почему танос так смело нажал на круг тогда; покой в голове от этой смоли в крови похож на рай. хочется больше. гордость чувствуется так хорошо. он чувствует целое ничего при виде пинка кен су. он чувствует смелость, толкая случайную женщину от двери подальше. теперь останавливать ничего не хочется. теперь в голове пустота и сплошное все равно. как только эффект немного отходит, уши начинают гореть. он вспоминает лицо той женщины и кровь после и всего его обливают кипятком. он чувствует, что "еще одна игра" в этом контексте означает "наркотиков хватит лишь еще на одну". ero крутит. зажимает и душит. этот бы крест руками обхватить и умолять. в итоге танос молча протягивает ему одну таблетку оттуда и сразу дышать легче. о потерянном взгляде другого он решает не думать.  он нажимает круг.  потом он осознает, что все то, что он хранил в себе все двадцать семь лет вытекает и льется из краев. он чувствует себя легче и свободнее. узел, завязанный при рождении, начал развязываться, и поток воспоминаний с мыслями течет по венам. это кажется правильным. то, что это кажется правильным, кажется неправильным. это — оказывается, — он тот, кто царапать и кусать хочет.  он смотрит на таноса. там всегда что-то до боли знакомое с частями того, чего он видеть никогда не хочет. только сейчас нам гю понимает, что это. теперь это и с ним. таноса за это задушить хочется. забрать этот чертов крест и заставить его умолять. закусать, зацепить, зажать, замять и исцарапать. кровью губы свои обмазать и чужое тело ими украсить, чтоб знал, чтоб помнил, чтоб учел, чтоб заучил: это все он.  выход, все же, был. теперь есть лишь путь в одно определенное вперед. видя красное пятно под фиолетовыми волосами он осознает, что это начало. забирая вилку из шеи, создавая один новый поток вместе со вторым, третьим и пятым он осознает, что это конец. он даже думать себе не позволяет о том, что с ним сейчас происходит. видеть кровь от своих собственных ударов что-то ломает и ставит на место. что-то шатается и разбивается с громким треском. он втыкает вилку глубже. пока все уходят, он сидит рядом с бездыханным телом. спросить хочется, за что. узнать хочется, почему. наорать, чтоб сказать, как ты до сюда дошел. прошептать, что теперь я понимаю. что это все, что осталось. полностью обмазаться грязью перед тем, как ее смывать. полностью согрешить, перед тем как прощение просить. кровь полностью отравить перед тем, как ее всю вылить. в руках наконец появляется то, что мотать можно. он крутит, вращает, дергает и ногтями царапает. кроме таблеток у него больше ничего нет.  раньше он приносил таносу наркотики. иногда прямо, иногда около вип-комнаты оставлял, иногда, в глубокие ночи, в закрытом клубе одни на двоих делили. вторую таблетку он дает той его части, которую танос заразил. осознания чувств кажутся скрепом по всему его мозгу.