Боль и счастье, двойственность души

      Веймару вспоминались события прошлых месяцев, которым он не придавал ранее значение. Он невольно вспоминал их, но обстоятельств вспомнить не мог. Хотя сейчас он бы вряд ли вообще вспомнил такое. Под дулом вспоминалось, кажется, легче. Когда-то не очень давно Рейхард спросил его, от чего бы он хотел умереть, если мог выбирать. Тот не ответил, сказав, что умирать в принципе не имеет желание. На этом закончился их диалог.       — Ты мог выбрать смерть, но ты не захотел, а если ты не выбираешь — за тебя выбирает кто-то другой. Этим другим оказался я. Моё человеколюбие и милосердие не позволяет мне пойти на это.       — Какое человеколюбие? О чем ты говоришь? Тебе вообще знакомо это слово? — перебил его брат. Тот не мог терпеть такого лицемерия, от родного человека, как казалось ранее доброго, милого младшего братика.       — Я понимаю, о чём говорю! — взбесившись сказал младший. — А ты, кажется, не понимаешь, что происходит! — огрызнулся немец.       — Что ж, в добрый путь, надеюсь, встретимся в следующей жизни! — сильно сжимал зубы Рейх от злости, поэтому эти слова были похоже шипение змеи. Выстрел раздался ожидаемо быстро. Тело упало. Потекла кровь.

***

      Кажется, смерть от выстрела в голову должна наступать мгновенно, разве нет? Тогда почему я ещё мыслю... Это предзнаменование смерти? Почему так плохо? Так плохо ещё мне не было даже при жизни… Что тогда сейчас? Все как будто давит, какой-то белый шум, тошнит, голова кружится. Когда это закончится, и я уже умру? Куда я падаю? Впрочем, это лучше, чем было: я хотя бы прозрел и что-то вижу. Вижу, как куда-то падаю? Хотя, кажется, это что-то не имеет глубины и падать, собственно, некуда. Но я почему-то падаю. Значит, она все же есть, и это просто обман зрения.              Мои размышления прервало внезапное падение. Оно было резким, но безболезненным. Я попытался встать. Это мне удалось. Все озарилось ярким светом.

***

      Свет был ослепляющий. Я закричал. Открыл глаза, но смысла в этом не было. Вокруг лишь мелькали пятна. Вновь закрыл. Я очнулся от этого зова души. При жизни радости покричать в пустоту не было, поэтому это было неожиданно приятно. Зачем я кричал? Я попытался вспомнить, как и зачем я только что совершил это непривычное действие. Вспоминая оглушительный звук, я понял, что то было похоже на первый крик младенца. Однако я взрослый, я давно уже так не кричу...       После раздумий я, кажется, принял мысль, что стал ребёнком. Это было особенно приятно понимать. Как же было бы хорошо родиться где-нибудь в стабильной стране. Например, в Швейцарии, в семье далекой от политики. Где, допустим, папа занимается наукой, например, биологией или химией или чем там ещё можно заниматься в науке? Где папа и мама тебя ждут, и ты их все. Как же было приятно это осознавать. Этот вариант звучал так хорошо, что Веймар, кажется, его уже принял. Другого он не ожидал.

***

      Всё свое время новой жизни он ел и спал. Более ничего. Сказать честно, любой младенец его возраста пытался познать этот новый мир с рождения. Но появившись на свет заново, его не интересовал этот мир совершенно ничем. Ни еле различимые голоса, ни размытые черно-белые картинки, мелькавшие перед глазами. Последствием такой монашеской отстранённости стало затруднённое развитие слуха и зрения.