Всегда

      — Ты дебил? — Кевин Эрдаль стоял над валяющимся в траве Беньи Овичем и с искренним возмущением смотрел на него. — Я еле нашёл тебя! Что опять, Беньи, сколько ты выкурил?       — Воздух, — сипел Беньи, — я забыл, как дышать, мне не вдохнуть.       — Ну надо же! — Кевин сплюнул под ноги. Ович, решив обкурится, сегодня забрался к их озеру в лесную глушь, но прежде, чем упасть тут на берегу и забыть, как дышать в наркоманском приходе, успел позвонить ему, а потом, конечно же, потерял телефон. А тут на озере связи не было, тем и было прекрасно это место. И Кевин нашёл его только потому, что оббежал все обычные нычки, где обычно зависал, прячась ото всех, его дружок.       — Помоги, — глаза Беньи были расширены от неподдельного ужаса, и сам он выглядел неважно. Кевин, не церемонясь, схватил своего друга и товарища по команде за ноги и потащил к воде. У берега он перевернул безвольное тело, опустив лицо Беньи в воду, а чтобы тот не вырывался, придерживал его голову за волосы, не давая подняться. И только когда Беньи задёргался изо всех сил, отпустил.       — Придурок! Ты чуть не утопил меня!       — Зато ты вспомнил как дышать. Кевин сорвал травинку и сунул в рот. Беньи Ович, стоя на коленях, отплёвывался от воды и песка, пытался восстановить контроль над расслабленными марихуаной конечностями.       — Тебе над домой, — сказал Кевин.       — Чтобы Адри спустила с меня шкуру? Поплыли на остров.       — Поплыли. Кевин встал и пошёл по берегу за поросший мхом валун, у них там была припрятана лодка. Сначала, когда они обнаружили это озеро и островок на нём, они каждое лето таскали сюда лодку на себе, а осенью возвращали её в сарай родителей Кевина. Но потом отец Кевина сказал, что незачем им бегать с посудиной туда-сюда, а проще принести какие-то доски и куски обшивки, построив зимнее укрытие, и закидать его ветками. А зимой под снегом его всё равно никто не найдёт, да и кому оно надо? Кевин выгнал лодку на воду, проверил не рассохлось ли днище и борта, вставил вёсла в уключины.       — Надо бы заставить тебя добираться вплавь, — проворчал он, когда Беньи Ович неуклюже перевалился через борт и тут же растянулся на баке.       — Я бы утонул, и кто тогда будет прикрывать твою задницу в следующем сезоне? С прошлого лета у них на острове было оставлено пара пледов, которые хотя и были завёрнуты в несколько слоёв плёнки, но все равно отсырели и пахли плесенью и мышами, и их пришлось проветривать и просушивать, разложив на солнце. Беньи начинало колотить, наступил отходняк от передоза. И он не стал дожидаться пока его плед просохнет, замотался в него с головой.       — Бля, Беньи, когда ты уже завяжешь с этим. Если тренер узнает — он тебя выгонит. Можешь забыть про лёд тогда.       — Давид просто закрывает глаза, когда не хочет видеть то, что ему мешает, — говорил Беньи невнятно, от озноба у него зуб на зуб не попадал, и он пару раз прикусил себя за язык.       — Ты конченный, если веришь в это!       — Без меня вам никогда не выиграть кубок, а его интересует только победа.       — Нам не выиграть, — раздражённо поправил Кевин. Его бесило противопоставление Овича себя команде, будто он не был таким же Медведем из Бьорнстада, будто он был на особицу, не с ними. А вернее с ними по необходимости.       — Жрать хочу, — пролязгал зубами Беньи. — У нас осталось что-нибудь? Кевин вернулся к их тайнику, поискал и вытащил мятую банку сардин. Проржавевшая с одного бока она не вызывала доверия, и Кевин сунул её в карман куртки. Он никогда не сорил и не разбрасывал мусор, всегда прибирал место их летнего прибежища и заставлял Беньи делать тоже самое. Забота о природе — то, что его отец считал делом достойным. Только бедняки гадят там, где живут. Люди, достигшие определенного положения и статуса в обществе, заботятся об окружающей среде.       — Я сгоняю в город, — Кевин подошёл к Беньи и ткнул его носком кроссовка в бедро. — Привезу еды, спички и предупрежу родителей. Сиди здесь. У тебя есть ещё травка? Беньи показал фак, и Кевин без стеснения обыскал его трясущуюся тушку и вывернул карманы на джинсовой куртке, проверив даже клапаны между пуговицами. Когда он вернулся, спустя несколько часов, Беньи спал, скрючившись на песчаной прибрежной полоске. Солнце с того места уже ушло, и от воды тянуло сыростью и прохладой. Кевин без жалости растолкал его, не хватало этому придурку ещё простудиться и заболеть. Хотя Беньи мог заснуть голым на льду и встать потом как ни в чём не бывало.       — Что так долго?       — Достал нашу палатку, а там тент растрескался до дыр. Позвонил отцу, чтобы купил новую, пришлось ждать, когда он вернётся с работы.       — Понятно, — буркнул Беньи. — Я чуть не сдох.       — Ну не сдох же, — сказал Кевин, кидая ему коробок спичек. — Займись растопкой. Пока Беньи трясущимися руками пытался сложить костёр и поджечь его, Кевин быстро разобрался с новой палаткой. Отец купил немного другую модель, более просторную, и, соответственно, более дорогую. Кевин иногда думал о том, что значат для родителя цена и стоящей за не статус той или иной вещи. Ведь эту палатку никто кроме Овича не увидит, а тот только скривит рот и скажет, что у семейки Эрдалей деньги сыплются из задницы. И тем не менее, отец покупает, наверное, самую дорогую позицию, что была в магазине в наличии. Лето в Бьорнстаде настолько мимолётно, что многие шутят, что оно короче хоккейного матча. Но то, что достаётся этому глухому уголку Швеции прекрасно. Blue seasons, когда солнце едва прячется за горизонт, не давая ночи завладеть небом даже на час. А цветы, травы и вся живность стремится скорее-скорее выполнить предназначенное природой. Беньямин Ович любил эти краткие мгновения лета. Мнимая свобода от служения божеству, имя которому Хоккей. Краткий миг выдоха, прежде, чем прожить ещё один год в бешеном ритме тренировок и беспрестанном притворстве.       — Фасоль или макрель? — Кевин на выбор предложил две банки. Беньи молча забрал обе, вскрыл и стал есть старой алюминиевой ложкой, которая тоже тут зимовала вместе с пледами. Кевин отвернулся, аккуратист и педант по своей натуре, он не мог смотреть на это животное насыщение — результат действия наркотика. Небо высокое и низкое, близкое и далёкое, а если ты лежишь на земле, докуривая единственную сигарету на двоих, то оно словно огромное одеяло, укрывшее мир. Беньи сделал последнюю затяжку и передал окурок Кевину.       — Мы теперь юниоры, — идеальный профиль Кевина на фоне светлого неба. Чёткий, будто вырезанный из бумаги острыми ножницами. Беньи отвернулся. Смотри не смотри, а в лучших друзей не влюбляются. Особенно в таких, с которым ты читал комиксы про суперменов, сидя в шкафу с фонариком, а потом играл в них же, сперев красные кружевные трусы у старшой сестры. За что потом и был бит, хотя улика так и не была найдена. И в такого, про которого ты знаешь, что он никогда не ходит в школьный туалет из-за ужасного чувства брезгливости.       — Ты слышишь или опять отъехал?       — Слышу. Мы — юниоры. Ура-ура, вперёд медведи из Бьорнстада и прочая хрень.       — Я не понимаю тебя, Беньи, ты так говоришь, что мне кажется, что ты ненавидишь хоккей.       — Я люблю хоккей, — Беньи сморгнул, солёная до остроты слеза сползла по щеке, защекотала губы и подбородок. — Просто больше здесь любить нечего.       — Ну ты чего? — Кевин повернулся на бок, приподнялся на локте и пихнул друга кулаком в плечо. — Новая форма, клюшки, лучшее время для тренировок. Девчонки! Кевин опять пихнул Беньи. Тот улыбнулся, глядя на какую-то яркую звезду. Девчонки! Прошли те времена, когда их, мальчишек, интересовали машинки, возможность порубиться в приставку с другом или игра в прятки на складах за супермаркетом. Теперь в раздевалке после тренировки витает не чистый, здоровый, без примесей детский пот, а густо настоянная на бушующих гормонах кисло-горькая вонь. Потому что они не выдерживают. Нагрузок, ответственности, надежд родителей и тренера. Они начинают сомневаться в своих силах, они блюют в туалетах не потому, что отравились позавчерашним сэндвичем в кафе, а потому, что думают, что не справятся, не оправдают доверия, обманут надежды. Поэтому без всякого давления со стороны тренера, они сами загоняют себя на тренажёрах и пробежке до черноты перед глазами и из последних сил ломятся в кусты, где выворачивают заботливо приготовленный мамой завтрак. Страх. Страх стал неотъемлемой частью их жизни. И это от страха они все всё чаще кричат, как они круты и порвут любую команду, забрав национальный кубок. И девчонки. Сияющие восторгом глаза, мордашки с чересчур ярким макияжем, футболки с командным медведем, обтягивающие не пойми как за одну ночь выросшую грудь. Беньи знал все эти колдовские превращения как никто, три старших сестры — он наблюдал всё это воочию. Как и Кевин, который жил у него неделями, когда его родители улетали куда-нибудь на переговоры или отдых.       — О боже, — вздохнул Беньи. — Бубу замучает нас предложениями сравнить у кого длинней или толще. Они заржали в голос, и их хохот покатился над водной гладью озера, пугая играющую рыбу и ночных птиц.       — А Лит враньём про то, какой ему сделали минет и скольких он трахнул, хотя у самого коленки дрожат, если кто-нибудь из девчонок заговорит с ним или попросит подержать стаканчик с кофе, — добавил Кевин, когда эхо их веселья затихло в лесной глуши.       — И шутками про геев, — Беньи закусил губу. Некоторые вещи могут вырваться наружу даже против твоей воли. Слова повисли в воздухе, и даже птицы, опять возобновившие свои трели, не могли развеять сказанное. Кевин сел на своём месте, сгорбился, обхватив свои колени руками. Когда он понял? Когда почувствовал, что его самый лучший друг, его непробиваемая защита, не такой как все. Когда сложил паззл из всех мелких странностей в единую картинку? Года, два, три назад? Беньи Ович — мечта всех их ровесниц не только Бьорнстада, но и соседнего Хеда. Парень с бесконечной грустью в глазах, бурей каштановых кудрей и бешеным нравом, легальный выход которому можно дать только на льду. Он никогда не уклонится от любых, самых пошлых разговоров о девчонках, не сбежит и не покраснеет от самой грубой и грязной шутки. Он просто ничего не скажет. Будет сидеть в углу, курить или гонять снюс по дёснам. Улыбнётся, когда это будет нужно и посмеётся со всеми вместе, чтобы не выделяться. Но даже в раздевалке ледового дворца, когда они все, накаченные воодушевляющими речами тренера о победе, превращаются в единый командный организм, Беньи не часть команды. Беньи Ович — шестнадцатый номер на майке, он только Кевина. Только ради него он пройдёт сквозь любую выстроенную противником защиту, пробьёт бетонную стену и неважно какие будут травмы. Сломанная нога, рука, ребро, выбитое плечо? Боль отвлекает, боль уравнивает, боль хоть ненадолго, но делает его таким же как все. И чем сильнее боль, тем лучше. Когда болит снаружи не так больно внутри.       — Значит, тебе придётся спать в раздевалках вдвое больше обычного, — прошептал в свои колени Кевин. Он давно разгадал этот трюк Беньи, засыпать в любом месте, в любой позе; на стуле, на полу, на сиденье автобуса, когда из динамиков орёт музыка, на садовой скамеечке, когда парни пьют пиво и гогочут, как целое стадо диких гусей. Сон, как способ защиты, как бегство в другую реальность, в свою особую Нарнию, где не рассказывают шутки про табуретку и четырёх пидоров.       — Да. — Беньи смотрел в небо и ничего не видел. Непролитые слёзы мутной линзой стояли в глазах. Надо бы было сморгнуть, позволив влаге пролиться. Кевин не смотрит, и кроме самого себя стыдиться тут некому. Беньи вскинул руку, рывком утирая глаза предплечьем.       — Эй, Ович, ты там ревёшь, что ли? Кевин обернулся, обманчивая прозрачность летних ночей только делала резче тени, заставляла сомневаться в увиденном.       — Отходняк, — пробурчал Беньи, изо всех сил стараясь не всхлипнуть. Кевин встал, перестелил плед и лёг с ним рядом, почти касаясь плечом плеча.       — Я никогда никому..       — Заткнись.       — Я никогда не смогу, потому что..       — Заткнись. Можно быть влюблённым в своего лучшего друга и капитана команды, но нельзя рассчитывать на взаимность, потому что такими рождаются, а не становятся.       — Смотри, — Беньи вытянул руку и указал на ярко мерцающую звезду. — Это Вега.       — Откуда ты знаешь? Ты же ни хрена не учишься? Совершенно не праздный вопрос для Кевина, для которого быть лучшим во всём — непременное условие выживания в семье. Его родители не спрашивают, как у тебя прошёл день в школе, что нового у ребят из команды, есть ли у тебя девушка? Его отец спросит только, что тебе нужно сделать, чтобы ты стал лучше всех? Над чем ты недостаточно работал? Кевин всего лишь инвестиция. Сияющий фасад непогрешимой корпорации Эрдалей. Его мама не сготовит любимое блюдо сына, потому что просто не знает, какое оно? Его меню — идеально сбалансированные завтраки, обеды и ужины, приготовленные на заказ, и каждое утро, доставляемые в контейнерах. Полезные, красивые, совершенно бездушные и невкусные.       — Я читаю матери газеты утром, всё подряд. Каждую страницу.       — Так с тобой и надо, Ович. Я бы тебя ещё и бил.       — Ну попробуй. Старая шутка, Кевин — золотой мальчик в всех смыслах, надежда всего города, а потом и национальной сборной. Тот, кто в будущем прославит свою страну и забытый богами и властями их городок на весь мир. Его руки, ноги и способность видеть всю игру целиком, — такому не научишь, такими рождаются. Поэтому никаких драк, даже шуточных. И Кевин всегда знал и был уверен на все сто, двести пятьдесят и тысячу процентов, куда бы он ни поехал потом: в столицу, за океан в НХЛ или в любую из команд Европы, Беньи последует за ним. И без него он сам не подпишет никакого контракта, даже если отец приставит к его виску ружьё. Кевин подвинулся так, чтобы щекой опираться на плечо Беньи. Он даже ощущал его дыхание, которое едва ворошило ему волосы на макушке.       — Давай, порази меня. Вон те три звезды у самого горизонта?       — Пояс Ориона.       — И? Что за Орион?       — Отвали. Просто смотри как красиво. Кевин протянул руку, нащупал край пледа и накинул его, укрывая их двоих. Беньи дёрнул плечом, и Кевин поправил голову, перекатив в ямку под ключицу; так было гораздо удобнее.       — Ты, — начал говорить Кевин и осёкся, не зная, как продолжить, как спросить такое, да и надо ли?       — Всегда, Кев, всегда.