l’esthétique du banal

осевшая в лёгких глина выкашливается, ставя на свои позиции сигаретный дым, обвитый удивительно тёплыми пальцами. взгляд тупится под ноги, но вперёд, пролезая сквозь кованые решётки. они — узники извилистых узоров, что могли бы легко вписаться в заложники церковных шпилей. эти двое — сбежавшие заключённые, ложно обвинённые и недотерпевшие до амнистии. оглядываться назад, а уж тем более сдаваться с поличным — не вариант. пепел не пускает. обвивает и приковывает к себе, напоминая, что курить в номере нельзя. там и штраф, и хаджимэ. дурацкие правила сплёвываются со слюной с четвёртого этажа, чудом не попадая кому-то на голову. или комаэда просто не знает французского, не удосужившись хотя бы парочку матерных слов выучить — всегда ведь пригодится. балкон узенько превозносит над оживлёнными людишками, позволяя забыть, что четвёртый этаж — всего-то предпоследний, и что нагито не на вершине мира. глаза закрываются сами по себе, уносят в доминирование, умещённое в пару секунд. затем только неосторожные повреждения кованых решёток в попытке затушить сигарету. радовать кого-то окурком было невежливо, всё-таки кусочек эйфелевой башни бдил и взывал к добропорядочности. хината заставлял заносить окурки обратно в комнату, а затем выбрасывать в мусорку — тоже бдил. пепельниц в номере не было — бдили, услуживая закону. хаджимэ поторапливал: неспешными шагами мерял номер, проверял шкаф и две тумбочки на наличие пыли, пытался разобраться во французской речи из плоского телевизора. затем кидал взгляды на слегка сгорбленную спину, ютящуюся на балконе, где два человека чисто теоретически уместиться не могли, чего уж пробовать. искорки взоров обещали многочисленность, безукоризненность и странную теплоту, несмотря на наличие отчётливого отпечатка осени. настоящая картинка мало отличалась от придуманной в голове, списанной с картин, фотокарточек и фантазий. это радовало больше, чем ожидалось, всего-то нужно было оказаться дотошным до своей правоты. окурок защищённо помещается в руку, помогая балкону закрыться, и путешествует по небольшому номеру. нагито грустно прощается, обводя сострадательным взглядом, и смывает в унитаз, даря самое особенное путешествие среди трёх своих братьев, которым повезло больше. они-то смогут составить друг другу компанию, безмолвно переговариваясь в мусорном ведре, а он, увы, — нет. слабый напор воды встречается с намыленными руками, пытаясь утянуть этот секрет полишинеля в водостоки парижа. хаджимэ всё-таки не жаловал сигаретный запах, пусть и забавно морщил лицо, утягивая дым в себя губами, совсем не марая своих рук, а ругая такие талантливые комаэдовские. слово «забавно», промелькнувшее в голове, остаётся на белоснежном полотенце. несмотря на тесноту всего номера, здесь выглядело всё вполне прилично, чему нагито позавидовал, вспоминая творческий беспорядок в их доме. комаэда окутывает сам себя взявшейся из ниоткуда решимостью, выбираясь из ванной, просто ради того, чтобы слой неистовой уверенности смог растаять в чём-то родном и близком. хаджимэ очень по-родному дышит и смешно пыхтит, пытаясь выудить хоть один международный канал, который мог бы заманить даже без знакомых слов. хаджимэ по-родному гладит непослушные чужие-родные волосы, прибавляя ещё завитков к уже имеющимся, покачивая хаотичные волны. раньше это работало, чтобы голова кипела новыми идеями, чтобы мысли пытались угнаться друг за другом, стимулируя работать даже, казалось, больше, чем нужно. сейчас это блаженное успокоение, миролюбивое сопение и желание растечься по кровати приятной тянущей усладой. мурчание. нагито определённо мурчал, картавя на французский лад в этой неблагозвучной «р». сначала он пробует это по языку, уподобляясь «л», а спустя несколько мурчаний следует превращение в рычание. хаджимэ наигранно цокает, отругивает и щёлкает по носу. нужно было по губам, чтобы придумать новую букву, наполняя тесный номер неизведанными звуками. простая неосторожность удерживаемого касания к носу спускается ниже. надменные губы пресекают попытки в фантазию, ловко обхватывая палец хинаты. особо хотелось начать смеяться над собой, говорить шутки про сигареты и курильщиков, но атмосфера хотела, чтобы её привели в порядок. чтобы её вылизали, как эти апартаменты без излишеств перед приходом новых постояльцев. чтобы было так тесно, как давящий кованый балкон, не сумевший подпустить к себе двух сразу. глаза не решались донести то, чего желали во избежание казусов и проблем, будто в номере существует табу на метания зрачков, поэтому приходится изображать сонную леность, а не тягучее возбуждение. можно было проваляться хоть весь день, поэтично растягивая до даты «до скончания веков». однако своевременно расписанные планы благословляли своим присутствием, притираясь к незамысловатым рисункам в скетчбуке нагито, который доверено было носить хаджимэ. ссылаться на память и сигаретные окурки — плёвое дело, только плевать своей забывчивостью в душу хинаты не хотелось. хаотичность была оставлена вместе со всеми полураспакованными вещами, ответственными за создание уюта. правда, они были отруганы за то, что занимают много места. был вариант выгнать кого-либо жить на балкон — осень удивительно тёплая, как казалось придумщику. жаль только что вторая идея принадлежала хаджимэ и заключалась в том, чтобы конкретно комаэда мерял лёгкими прохладный ветер. возиться с простудой — ещё та морока, поэтому пришлось хватать за руку и не дать стать мишенью для голубей. достаточно в ответ получить блудливый взгляд и зарок, что никаких неприятностей не будет, поставив всё сказанное под сомнение, как тут же накатывающее волнение сбрасывается. вся парадность снова падает на кровать, не успевая раздеться полностью. частичного контакта хватит, чтобы выбросить из головы голубей и несостоявшуюся ночёвку под звёздным небом, получая обморожение задницы и воспаление отсутствующих мозгов. стоит преждевременно отдать честь небу, которое может утаить в себе творческий порыв. ему неподвластна сдержанность, не вторит придавать кому-либо обличие таланта и обнадёживать, усыпая тело каждого новоявленного чудака созвездиями. кажется, даже коренным жителям, растворявшимся в потугах своих начинаний, нельзя было пророчить успех. морочить голову не разрешалось, потому что творчество должно быть поощряемо хотя бы в виде хобби. небо, если бы могло говорить, обозвало бы многих людей наивными. тем не менее ему положено молчать. сначала ты замечаешь семнадцать прорезей и три арки, а потом ты уже понимаешь, что это забор и вход в кафе, и только затем осознаёшь своё присутствие на улочках парижа. здесь, правда, пытается пахнуть багетами и круассанами, но в воздухе витает романтизация, эндорфины и, пожалуй, отсутствие чашки чая, что срывает самоцель воздержания от кофе длиной без двух дней месяц. сожаление перебивается вольно вложенной рукой в руку. голова вспыхивает фантазиями, перемешанными то с одной сферой жизни, то совершенно с другой — красочной и неповторимой. увлечение творчеством ещё не стало поперёк горла, не увлекло в далёкий сон и не разрешало выкинуть все свои художественные принадлежности куда подальше. оживлённые улицы добавляют теплоты и веселья на душу, позволяя запоминать моменты, которые будут окрылять. среди людей тепло. рядом с хаджимэ невыносимо жарко, потому что пальцы сжимают друг друга крепче, чтобы ноги не смогли унести по всем кафетериям и ресторанам сразу. их выручают магазины одежды, на которую можно пускать слюни, если иметь хоть немного вкуса, но не голодать. сквозь людей проходит то, к чему они уже привыкли — прохладный ветер, дающий возможность сделать свободный вдох отдельно от туристов. для нагито такое явление — непостижимая роскошь. поэтому он так быстро зябнет, кривясь как лицом, так и пальцами. духовное тело сколько угодно может наслаждаться видами, коваными ограждениями и, пожалуй, что, по правде, улыбчивыми людьми. дуновения могут сколько угодно трепать волосы, отбирая эту уединённую роль у хинаты, а вот прикосновения к шее вызывали неприязнь и грозились чем-то большим. комаэда не думал, что ветер может оставить его с засосами и расспросами. впрочем, находились другие способы испортить пребывание в париже — простуда была бы очень некстати. приходилось ёжиться и потирать нос кончиком кардигана чисто символически — это не работало. — тебе стоит приодеться. хаджимэ с радостью бы отдал своё худи, только вот у комаэды, оказывается, есть совесть. и чувство вкуса. они застыли напротив очередного магазина одежды, посчитав в уме обменянные иены на евро. поразительная синхронность заключалась в том, что этот магазин они признали безопасным для общего кармана. в их случае — для кошелька. они приехали сюда не за веянием моды. скорее, даже наоборот: за тем, что переживёт её, переплюнет и походит раз десять вперёд-назад, чтобы позлить карманы последователей тренда. «мода циклична» — соглашались они. на глазах всё менялось и возвращалось, будто порочный круг. иногда он был приятен, а временами бесил до трясучки. в моменты злости можно было закрыть глаза, сделать глубокие вдохи и выдохи, а затем вернуться к оттачиванию мастерства глины и композиции. фундаментальность и нетленность отпечатывалась биографией художников, пыталась утонуть в красноречивых стихах и безропотной услужливости своему мастерству. никто из них не выглядел так плохо — ни для туриста, ни для местного. не было желания осуждать друг друга за стиль, даже если это касалось одежды. практичность хаджимэ всегда поражала и не позволяла заболеть. ещё бытовало мнение, которое не раз вырывалось из уст нагито, о том, что хината пытается молодиться за счёт одежды. ответные цоканья языком никогда не заставляли себя ждать, а слух обострялся, даже если бубнёж под нос не был желанным. комаэда всегда считал, что лучше сказать прямо или намекнуть, нежели держать всё в себе и шёпотом ругаться. хаджимэ эта, как он любил говорить, «бесцеремонность» всегда поражала. небольшой магазин с выцветшей вывеской мог поразить и пленить, но только осторожно подчеркнул различие между стерильностью и отзывчивостью. наверное, его также почтительно одарило выцветанием парижское солнце, тянущееся ещё с лета, а то и с нескольких беспрерывных. безупречность здесь была ни к чему, и это подкупало. не было ненужных трофеев, которыми выставлялась одежда для ценителей и богачей. мягкость света ламп вызывала доверие, царил упорядоченный хаос, заставляющий приковать взгляд: кашемировые свитера держались за ручки, стопки старых на вид журналов удачно уживались с вещами, которые, казалось, ждали своих владельцев десятилетиями. если это был всего лишь антураж — они хорошо постарались. нагито прижимается ладонью к холодному стеклу, которое отдаёт тёплым винтажным оттенком хотя бы для тех, кто ещё не вошёл в здание. выглядит обманчиво, однако это способно раззадорить. — хаджимэ, смотри, — заворожённость отпечатывалась в голосе, но не доходила до глаз. они знали, что не должны впадать в транс по первому зову, иначе взгляд давно бы замылился, — это место... казалось, что комаэда хочет сказать намного больше. так оно и было. только дыхание сбилось, подскочившие искры в глазах могли бы вылиться в неправомерное нарушение, овладев способностью пирокинеза. наверное, если бы ветер не пытался изображать ласкового любовника слишком настырно, то и отпало бы желание скользить глазами по, кажется, брошенному чемоданчику. немое желание завладеть показалось бы менее отвратительным, чем факт облизывания грязной витрины языком. жадность и охотность до траты денег в отношении одежды не наблюдалась, поэтому это было вопиющим случаем. хаджимэ стоило бы отдёрнуть горячие ладони нагито от стекла. ревность не могла потешаться, хотя желала быть применённой куда-либо. глаза замирают в одной точке не случайно — всё-таки за плечами опыт разделения мышления на двоих. простенький мятный шарф вдруг становится объектом заинтересованности. хинате и половины зацикленности хватит, не касаясь комаэды. страшно представить, что будет, если всё-таки предпринять попытку приструнить. — часто ли тебе удаётся наблюдать утренний туман над сеной? — зацикленно спрашивает нагито, возвышаясь, по большей части, из-за шарфа, в своих речах. он прекрасно знает и ответ хинаты, и свой вопрос. в этих взаимодействиях всегда хорошо бы знать то, о чём спрашиваешь. — я здесь ровно столько, сколько и ты. в переводе на человеческую речь это означало, что им не удалось ещё видеть ни утро, ни туман. пусть их представления о париже, несмотря на все попытки углубиться, всё ещё были оттенка дымки, уподобляясь полуслепым котятам под глоточек вина. невообразимое и труднопредставимое зрелище, потому что это исключено. и всё же всегда можно изобразить это на холсте. и кто же знает, что будут пить антропоморфные котята из своего бокала: молоко или похлёбывать вино, выдавая себя за аристократию? всё-таки, кажется, групповая помешательская романтизация опускает моменты игривости местных. вопиющий шарф мятного цвета — тот самый уловимый признак иного представления. — кажется, он тебе подойдёт, — звучало как одолжение и выдавленность, однако на деле было простым смирением. всегда было трудно устоять перед просьбами нагито. возможно, он был умелым манипулятором или просто нашёл того, кто будет охотно вестись. нельзя сказать, что всё всегда шло гладко, ведь без веселья и упрямства всё становится пресным. веяния в мозгу комаэды умели доноситься в правильном ключе и в самом выигрышном цвете, так что абсолютной глупости, пожалуй, в доме быть не могло. кроме самого нагито, конечно. по умолчанию не разрешалось ограничивать друг друга. никому и не было интересно переступать черту, разве что только имитация опасного положения могла вызывать вопросы. впрочем, в доме было больше хорошего, нежели плохого. например, достойная пепельница, а не закрытое пыльное помещение, где вообще-то нельзя курить, а очень хочется. не стоило спорить и об этом шарфике. его нельзя было назвать идеальным, как казалось хаджимэ, потому что витрина, очевидно, искажала настоящий цвет. оставалось надеяться на то, что это и впрямь была любовь с первого взгляда. они отбрасывали тень уже с минуты две, и каждый пытался прицениться по-своему: нагито заворожённо желал выстроить в голове самую удачную схему по тому, как завязать на себе небрежную лёгкость, а хината считал, что это явно не сумеет спасти горло. невооружённым взглядом проглядывалась истончённость, что была декорацией и дополнением к имеющейся одежде. шарфик напоминал капризную девицу, что из-за своего характера засиделась на одном месте. хаджимэ надеялся, что пыль здесь не идёт в подарок. странная логика комаэды взяла верх, и он почти за шиворот был втащен за дубовую дверь, что уже прогибалась под напором хаджимэ. легко, однако, было в этом городе найти любовницу. колокольчик отозвался чистым серебряным звуком, насколько вообще было возможно переключиться со зрения на слух, будучи в состоянии аффекта, да ещё и в другой стране. если бы все закрыли глаза, то хаджимэ с нагито вполне смогли бы потерять клеймо туриста. а если бы закрыть всем уши — цены бы им не было, точно коренные парижане! стоило сказать спасибо нескольким выученным фразам и, по большей части, гугл-переводчику. — это же «вечность»! — звучало хинате на ухо, когда колокольчик учтиво проводил их, благодаря за покупку. не так и сложно было поинтересоваться ценой, да ещё и устроить примерку в разных позах. нет, конечно, нагито мог бы сойти за модель, но интересовала какая-никакая, а практичность этого лоскутка ткани. приветливый мужчина — так и не удалось с первого взгляда определить, сколько ему лет — любезно показал несколько вариантов того, как можно носить этот якорь памяти, брошенный на растерзание французской моде. возможно, из-за этого окончательная цена успела чуть вырасти. никто не решался произнести это вслух. да, вечность теперь покоилась живым мудбордом на шее у комаэды. это взаправду был мятный цвет, кажется, даже отдающий цветом морской волны, будучи на солнце. оно действовало явно в пользу обладателя новой вещицы, подчёркивая все достоинства. засосы, если бы они были, теперь могли спрятаться от кого-то со зрением плюс три и дальнозоркостью. хотя что с минусом, что с плюсом и что с близорукостью, что с дальнозоркостью — результат один. всё видно, даже если два слоя затянутся удавкой. это явно было предупреждением о том, чтобы повременить с близостью и осмотреться в городе повнимательнее. удивительно, как одна покупка может заставить подмечать сочетания одежды и её цветов у прохожих. несмотря на то, что мода была лишь шумом и однодневным капризом, всегда можно было найти что-то для себя, если не поддаваться течению. оно, конечно же, несло по себе, не зная пощады, но только если ты застывал, пока ходишь. сколько выносливости и пройденных километров на беговой дорожке нужно для того, чтобы не упасть замертво, обходя вылизанные улочки, и найти наконец то, к чему потянется душа? без понятия. ни дома в японии, ни в парижском сомнительном номере не было беговой дорожки. погода предвещала вечер, будто это не было столь очевидно и отличительным проводником не выступало небо. дышалось намного свободнее, хотя и улавливались ноты увеселения. наверное, кому-то выпала честь трудиться в поте лица, быть ответственным за какие-то важные вещи и нести груз важности на своих плечах, позволяя расслабиться только с надвигающимся смерканием. сиреневая дымка наступала на пятки, но нежно извинялась уже купленными билетами в лувр, что томились предвкушением и невольными замираниями сердца от озарения. волнение пыталось тщательно скрыться друг от друга, чтобы не смешиваться и не нагнетать, только вот ладони измученно отдавали влажностью и едва уловимым стискиванием одних пальцев между другими. таким образом они пытались выстроить забор, что сможет поставить дозорного на стражу и приказать пускать только хорошее, но никак не тревожность. в стенах лувра застыли века и воздух стал гуще, не давая проходимости. оба водят плечами, расправляют и представляют, как невидимые компетентные массажисты снимают напряжение, проходясь то руками, то чем-то неведомым. хорошо, что фантазия позволяет сбросить груз. однако совсем уж невежливо будет притащиться с мольбертом и глиной, намереваясь выставить себя как лучше, а выйдет — как в духе нагито. комаэда упирается взглядом в стеклянную пирамиду. прикоснуться не дадут никаким образом, хоть ты заделайся в комара или бездомного кота. в лучах заходящего, однако, неспешного солнца, она казалась упавшим на землю бриллиантом. будто кто-то нарочно скинул это сюда на обозрение всем, чтобы все потешились, а знающие и ценители — восхитились. инопланетяне, по версии нагито, не могут быть столь глупы, чтобы разбрасываться таким. — восхитительно, — только и дрогнул комаэда, удовлетворяя потребность глотнуть скопившуюся слюну. ну и грязно это выглядело в сравнении с известной достопримечательностью. он почувствовал нужду добавить ещё пару слов. — дерзкая и вызывающая геометрия, воплощённая в стекле и камне... только и хватило на это очевидное объяснение. у хаджимэ в голове сама собой выстраивалась сетка осей. приятно было иметь при себе что-то, что не видимо никому, а хранится у тебя в голове. жаль, мало кто мог быть обознан. ещё большую жалость составляло то, что всех творческих навыков и познаний не хватало для того, чтобы со стопроцентной вероятностью вычислить однодумцев. может, это было и на руку, ведь комаэда мастерски умеет неустанно говорить, а затем молчать по несколько часов, давая речевому аппарату поблажку. скорее всего, это была жалость к чужим ушам и мозгам. — удивительно, как пирамида не спорит с дворцом, а подчёркивает его ритм, — отразился ценительский комментарий хинаты, будто выдернутый откуда-то из чужих речей. шопер на плече стал невольно спадать, напоминая о тяжёлой ноше знаний и нелюбви нагито носить на себе что-то такое. пришлось прокашляться, чтобы не уподобляться излишней вовлечённости комаэды, но хоть как-то поддержать. — я тоже в восторге. было волнительно миновать досмотр в светлом холле, наполненном гулкостью и разношёрстностью людей. кому-то, по всей видимости, безопаснее ходить с ножом, поэтому развернуться на выход — единственный вариант. в такие моменты невольно начинаешь сомневаться в своей чистоте и непорочной вместительности своего «багажа». всегда стоит ожидать того, что у тебя в шопере окажется пистолет, даже если ты понятия не имеешь, где его купить. или же всегда есть минимальный шанс прихватить нож или вилку. а может, у тебя вообще припрятаны наркотики, о которых ты и знать не знаешь, и тебя примут за контрабандиста? вся ответственность на хаджимэ — проверка проходит успешно, без нареканий. безмятежное ощущение разлилось по телу, как только был преодолён барьер между невежеством и искусством. стоило бы лишиться хотя бы одного из органов чувств, чтобы погрузиться в уготованную необъятность, собравшую несколько веков. запах старого камня выбивал из-под ног паркетный воск, что доносился с каждым шагом до какого-то необъяснимого шестого чувства. будь у них возможность разуться — действия последовали бы незамедлительно, служа утешением для тактильного чувства. неосязаемое отчаянно желалось впустить в себя, через себя, переварить, выплюнуть и подобрать, уверяясь в подлинности, такого же невредимого искусства. большая галерея вынуждала сбавлять шаги, пусть даже при обычной скорости нельзя было угнаться за черепахой, теперь и улитка поддастся переоценке. хотелось оставить свой след, и необязательно, чтобы он был слизким и скользким. хочется быть частью собранных историй, выраженных в каждом произведении искусства, что узнаётся с полуоборота. то, как расходился и оседал свет из верхних окон, выделяя ритм арочных сводов, можно смело, если хватит мастерства, изображать и умолять вывесить где-то рядом со всеми шедеврами. или хотя бы оставить на полу, чтобы чужие глаза могли отдать часть энергетического восторга на что-то иное, кроме общепринятых шедевров, какой бы броской банальностью не отзывалось это слово, выдавая призрачную провинциальность. да разве можно жалеть слова на то, ради чего и придумывалось оно же? явно нет. — смотри на перспективу, — хината мягко прикасается к плечу, не задевая освежающую мятность, что, однако, не выбивается из атмосферы всех посетителей, — каждая рама, каждый дверной проём здесь работает на глубину кадра. нагито многозначительно нахмурился, пытаясь найти в пейзаже дверь. и всё же пришлось обернуться, чтобы понять по рассыпчатому движению руки хаджимэ направление мыслей. они разбегались, подобно то ли маленьким детям, то ли блохам. не было наглядного понятия «узкое мышление», но было желание всячески избегать его, не зацикливаться и позволять самым смелым замыслам роиться. в пределах разумного, конечно же, определяющегося ближе к шкале нормальных людей, нежели к комаэдовской. признательная улыбка всему лувру была почти не похожа на вторичную моны лизы. выдающийся флёр и очереди одновременно противоречили друг другу, но игрались в тайных любовников. увы, пока что мысли нагито прикованы к объёму, будучи издержкой профессии. он опрятно теряется, расчёркиваясь между выразительных людей, переплёвывая всех и сразу за счёт торчащих волос. комаэда считается за парижскую богему, и кажется, что вот-вот поведёт показывать писанный по его подобию портрет. будет долго и дотошно заставлять сравнивать модель и произведение — первое точно про картину, потому что умение принижать себя притихло ещё несколько месяцев, выдаваясь за ремиссию. с психотерапией было бы легче, но тогда из истории наглухо исчезла бы возможность посетить лувр и вообще вряд ли вышло бы когда-нибудь прикоснуться к холсту. можно поддаться импульсу и вытянуть руку, предварительно сделав несколько шагов назад, чтобы не выглядеть нарушителем, но прослыть чудаком. таких, наверное, больше сотни будет за все года. стоило добраться размеренным шагом, будто обходя свои владения и всё прилегающее к ним, к нике самофракийской, застывшей на вершине лестницы дарю, как тут дыхание забыло автоматизироваться. привычка дышать хотела покинуть тело, заигрывая с сердцем то сдавливающими людскими голосами, что вынуждены быть приглушёнными из-за высоких потолков, то щелчками аудиогидов, перемежая со скрипом паркета. было желание посмотреть на себя с её высоты, затем снова застыть внизу, а потом смещаться всего на несколько миллиметров. силиться пошевелиться — приравнивалось к смерти. пальцы в воздухе непроизвольно повторили изгиб мраморного крыла, вызывая то, что ощущаться никак не моглось, иначе хината давно бы ударил его по рукам. казалось, что если дать в руки глину или даже детский пластилин — комаэда будет способен повторить всё до мельчайших деталей, при всей кропотливости, нестыкующейся с резвостью. — хаджимэ... — будто бы вот-вот изо рта вылетит серьёзное предложение-умоляние украсть скульптуру любыми способами. даже признание равнялось самоубийству, умалчивая о порывистых деяниях. глаза всё ещё могли отразить холодный блеск камня, что мог поплыть от накатывающего искрения. — взгляни на ткань хитона. погляди, как она прилипает к телу под порывом воображаемого ветра. это чем-то напоминало лекции в художественной школе, в какой бы роли ни находился нагито. такой интерес и рвение нельзя было подделать, ввести под кожу наркотиком, да даже самому оскароносному актёру не под силу выгравировать на своём лице такое блаженство, как то, что разливалось по комаэде; удары тока, мурашки, холодок и чередующаяся теплота — самая малость того, что удавалось отследить на своей коже; тягости и отпущенные грузы камней, тянущих на самое дно, а затем выныривание в совершенно иной форме — то, что происходило многоразово, цикл за циклом. глубокие теневые складки, созданные идеально подобранным светом, могли донести историю одним только материалом — паросским мрамором. должно быть, скульптор, обуздав своё мастерство и увидев плод своих стараний, чувствовал себя богом. в голову, напротив, закралась мысль о том, что сложно ассоциировать себя с божественным перед лицом красоты. неправильно было бы сказать, что ничего больше не смогло прельстить внимание, ведь это было бы сквернословием и точно послужило бы дурным тоном, что явно нанесло бы ущерб хотя бы своей жизненной позиции. хаджимэ не распространялся конкретными взглядами, будто потому что для него выходит всё и сразу, хватаясь эфемерно возникающими лишними десятками пар рук, глаз, ушей, ноздрей. больше всего хотелось смотреть на комаэду — застывшего с открытым ртом, какой бы ни была эта дикость, и ликованием в глазах. фигура нагито однозначно, по версии хинаты, вписывалась в величественный интерьер. вздорно было бы считать, что каждый из них заслуживал разместить свои творения здесь. впрочем, грёзы не были под запретом, если не нарушали сон, а пробирались в него. — на самом деле, — дыхание хаджимэ было сбивчивым, — композиция этой лестницы создана специально, чтобы ты почувствовал этот полёт, — слова не пытались льстить, только выражали очевидное, — она возвышает любого, кто к ней подходит. неправильно было сказать о каждом встречном. в любой иной ситуации за этой фразой следовало бы нравоучение, причитание и всё, стоящее по правую руку от этого. и ради чего? ради того, чтобы воскликнуть и доказать свою духовную ценность, которая и так прослеживалась. нагито зазря пытался доказать, то, на что у хинаты и так глаз намётан, а уши воспринимают звуки только частоты, на которых говорит комаэда. если собрать всё во что-то целостное, то будет где кивнуть и сыграть в поддавки, хотя очевидно, что каждый сосредоточен на своём со вкраплениями «чужого». из этого всего можно создать единое, приукрасить и даже сделать лучше, чем оно есть на самом деле. грамотная организация пространства играла немалую роль, чтобы посетитель смог вписаться, будто он провёл здесь часть своей жизни — пусть будет детство. руки не могли держаться друг за друга безвылазно, будто обречены на погибель в один день, как бы то ни звучало живописью, но оно отдавало эгоистичным оттенком. лишь невольными, казалось, краями одежды пересекались они — нравственно и с честью, признавая своё поражение перед некоторыми сферами и красуясь своими достижениями перед иными. бесцельность брождения могла растягиваться на многие часы, если бы не ограничивалась закрытием. лабиринты манили, путали, даже если позволяли понять порядок и подразумевали возможность присоединиться к какой-то экскурсии вполуха. можно было позволить себе нагло взять инициативу, разразившись скомканным английским или ещё более ненадёжным французским, что своей потерей нити мог бы считаться моветоном. время неустанно повторяло: «даже если ты распластаешься здесь на полу в форме звезды — тебя непременно выметут». мраморные боги и живые холсты, что казались неосязаемой бесконечностью, что, впрочем, было по-правильному, заканчивались по вине расхаживаний в умеренности. многое нужно было подмечать, осознавать, переваривать и не дать потеряться друг другу. даже самое возвышенное вдохновение способно если не издать измученный вздох, то начать сдавать позиции перед обычной человеческой усталостью. и слушать не стоит все причитания, что отрицают обыденность организма у всех живых существ, именующихся людьми. никакие приписки, достижения и регалии не смогут противостоять ненатренированным ногам, ноющим усталостью от кипения мозга. слишком тягостно беспрерывно думать, воображать, выстраивать то, что у тебя и так перед глазами. язык заплетался меньше, нежели обычно, но только в угоду тому, чтобы голова постепенно не могла воспринимать ни единой мысли. не хватало только напускать слюней. — нагито, притормози. — хаджимэ, сохраняющий остатки ума-разума, успевает ещё совладать не только со своим телом, но и с чужим. комаэда оказывается перехваченным под локоть, не успев свернуть по направлению в следующий зал с египетскими саркофагами. — если мы сейчас не сделаем паузу, то я, мало того что начну путать композицию тинторетто с пятнами у себя в глазах, так ещё и вынужден буду нехило так опозориться. нагито несколько раз моргает, чтобы развидеть позолоченный потолок и оставить роль раба своего сознания кому-то другому. пласт ответственности спадает, однако шарфик остаётся невесомым дополнением, выражающим достопочтенность. определённо, ворота и двери лувра открыты для всех желающих за свой ценник, но следует внимательно изучать окна, чтобы извлечь что-то значительнее. виноватая улыбка разлилась по светлому лицу, даже сконфуженный румянец проступил на щеках комаэды. в порядке вещей было принять участь невольника собственного восхищения и почти безмолвного созерцания, что откликалось всеми органами как одновременно, так и попеременно. будь здесь кто-то из мира классической музыки собственной персоной — можно было бы и вовсе сразу отправиться в страну мёртвых. наверное, это было бы наивысшей похвалой. — прости, хаджимэ, — губы ужимаются в прерывистый пунктир; явно закусывает кусочек губы больше, чем обычно. только это и помогает выдохнуть: — я и забыл, что твоё тело, в отличие от бессмертных статуй, требует заботы. хината желал обладать непониманием всего этого тона: от момента своих слов до самого последнего вздоха. увы, смирение должно прийти как раз в тот момент, когда ватная тишина зала со скульптурами сможет выйти из ушей и памяти. сквозняк сможет добраться до позвоночников, какие бы там элементы одежды ни пытались сокрыть тебя от веяний искусства, что, впрочем, никак не коррелировало с модой. стоило держаться друг друга, в поиске таблички «toilettes», пока в голове будет мерцать очередная заметка о том, что люди — всего-то жалкие сосуды, а их организм при первой трудности пытается предпринять что-то совсем уже неподходящее. впрочем, хаджимэ сам виноват, что уступил двум чашкам кофе, пока нагито довольствовался упоением от мятного шарфика. не хотелось, чтобы он пал жертвой искусства, не дожив до японии. всё-таки галерею сфинксов пришлось преодолеть, не засматриваясь, что было практически нереально. шаги отзывались гулкостью, будто разоблачая невежество и причину такой спешки, укоризненно докладывая сфинксам положение дел. стоило попросить их расположить миражи, разбивая всякую надежду за закрытой дверью. казалось, если сейчас оторваться от этого мира — пути назад не предвидится. воздух охлаждал пыл, не забывая о голове. здесь не было его в изменщицкой манере, что смогла бы вскружить голову опьянением, подобным тому, что было в зале скульптур. переходы между крыльями дворца освежали и ничуть не выбивались из общей атмосферы, вызывая новую порцию восторга, если только начать подмечать. лувру никак не мешала приземлённость, что делала нахождение здесь хотя бы чем-то похожим не на пытку, а на удовольствие. посчастливилось оставить кусочек, напоминающий о людской природе, что не всегда способна проникнуть в суть вещей и пропустить красоту через себя, изливаясь изяществом, исключая грубость слова. они свернули в узкий боковой коридор, что одаривал невесомой окрылённостью тех, кто был отделён от основного потока людей массивной аркой. будто вся суть снова была пронизанной очередным неисчислимым прогулом урока в художественной школе — тем, что испытывало терпение и доказывало, что ты являешься вершиной пищевой цепочки, а не превращаешься в груду костей где-то на середине. здесь на удивление было тихо. нельзя утверждать, что это какой-то другой мир или вовсе закулисье, но однозначно ощущалась приземлённость. может, это и пошло на пользу, ведь речь стала чётче и внятнее, касаясь такой же житейскости, что не смела прикоснуться ни к глине, ни к мольберту. знак мужского туалета указывал на массивную дверь. её сделали для слабозрячих или кто-то пытался скрыть свои комплексы дверью не по размеру? величества ей было не занимать. хаджимэ на полминуты мешкается под видом вдохов-выдохов и кипящей голове, с которой отступает пар, но ещё нельзя добавить льда в виски. этот уголок явно отдавал глухостью, поэтому не хотелось говорить одновременно, чтобы не слышать оттенки своих же слов. два взгляда смиряли дверь с тем фактом, что им нужно попасть в уборную. если бы она могла — уменьшилась бы до размеров мышиной норы и повесила табличку «закрыто на ремонт», предварительно попросив немного сыра и вина для настроения. — зайдём? — хината кивает в сторону двери, которой не посчастливилось обладать каким-нибудь детектором сумасшедших вместе с их подручными. укол волнения не был связан с искусством, отчего с глаз спала пелена. всё время воображалась она золотым благородием, но только теперь было понятно, что это был цвет шарфика нагито, завязанный каким-то бантом вокруг шеи. замешательство не успело задержаться на лице нагито, как это обычно бывает, и глаза обрели мирскую надменность. забавно было подмечать различие между спесью и кротостью. дорога к первому была вымощена пусть и проявленным интересом к людскому миру, но абсолютным, едва уловимым презрением к самой людской природе. тошнотворно было прикладывать руку к части человечества — повезло, что одна рука могла уцепиться за хаджимэ, а вторая пытаться вертеть новый аксессуар на пальце. до чего же комично они выглядели. — вдвоём? — ухищрение позволило поймать себя и предложило разделаться со всем остальным. — делить с тобой утилитарное пространство для меня ещё почётнее, чем глазеть на сердцевину эстетического. комаэда слегка наклонил голову набок, при этом совсем не признавая своего поражения, а утверждаясь в позициях. мало того, кажется, этот взгляд заставляют оттачивать на курсах пикапа, уверяя, что все мужчины будут без ума. возможно, это можно было бы применить даже в полевых условиях, похлопав ресницами, стыдливо укрывая уголки рта вуалью цвета мятного шарика мороженого. в этом движении промелькнула та самая пугающая уверенность, что может одним небрежным взором уверить смотрящего в том, что тот, на кого смотрят, — видит мир насквозь. сколько бы стараний не было вложено в сокрытие изучения, через какие бы телескопы и бинокли не изучался нагито — всё могло бы сказать о его попеременном наслаждении. хината не поддаётся театральному очарованию, даже будучи в ступоре, который сокращается не по дням, а по часам. ещё несколько лет, и любая фраза нагито перестанет удивлять вполовину. они всё ещё стоят перед дурацкой массивной дверью, не желая подарить ей ни касание, ни нападение. всё же, хаджимэ вымученно и вынужденно открывает дверь, что успела наскучить, пропуская нагито внутрь. хочется добавить язвительное «дамы вперёд», но шансы быть задушенным побеждают над чувством юмора. личного пространства здесь не существовало, как минимум, по той причине, что ничего не напоминало дом и не подчёркивало личность. позолота давно кончилась, а глаза привыкали к невинной чистоте белого кафеля. не было смысла рваться под взором нагито в кабинку, как бы сильно минуты ни подчёркивали бренность и тягостность человеческого тела, подверженного разного рода искушениям и провокациям, которые часто оборачивались против них самих, может, даже в угоду кому-то свыше. выше них были только картины и статуи. очень хотелось надеяться, что частичкам душ их создателей ещё не опротивели свои же творения, чтобы бить всех и каждого, кто пустится в восхваления. комаэда отшатывается к раковинам, почти упираясь поясницей в одну из них, чтобы точно не мимо. минутная изоляция в центре франции должна отмечаться именно этим туалетом, никак не отдельными кабинками. ни к чему было собственное принижение, к которому так тяготел нагито то ли в силу загадочной наружности творца, то ли в силу детской травмы. есть ли у созидательных фигур деньги на психотерапию? глубина зрачков при этом свете поражала, подчёркивая безнравственность их положения. хромированные краны пытались перетянуть на себя внимание хинаты, делая одолжение комаэде. причин завидовать не было, потому что это происходило каждый день по несколько раз, будто всё вокруг пыталось состроить заговор против хаджимэ. наверное, кому-то сверху больше нравилась аристократичная бледность и светлые волосы. — ты сейчас серьёзно? — хината пытается состроить такую же невинность, как возле входа в туалет. только у нагито, иронично, получалось всяко лучше. ироничное фырчание выдаёт в комаэде сущность белого кролика с красными глазами, карикатурой отпечатываясь в голове и находя новые этому новые подтверждения. — о чём ты, хаджимэ-кун? — нагито ощущает себя межнациональным преступником, не следя за речью в туалете франции, но хочет казаться вежливым на их общем поле боя. — я лишь говорю о том, как мне необычно находиться с тобой в таком пространстве. холодный металл раковины не даёт хаджимэ забыться обо всех случаях, когда этот «белый кролик» снова удаляется в свои лабиринты вежливости и иносказаний, призрачно маня, естественно, чужой рукой. приходится ходить по следам, но не везде есть снег. комаэда выглядит органично в этом стерильном свете, что с радостью бы помог затеряться — стоит только захотеть. — «необычно»? — пожалуй, только это слово и вызывало волнение. на мандраж это не было похоже, больше напоминало бессмыслицу для проверки реакции. — мы живём с тобой в одном доме уже столько времени, нагито-кун. — зубы сверкнули улыбкой, отражаясь от упомянутого в роли кролика, — у тебя не всё в порядке, нагито-кун? двух шагов хватает, чтобы полностью воссоединиться всей культурой, традицией и неуместными приставками. хаджимэ не хватит мастерства заделаться чеширским котом, потому что все роли разобрал комаэда. интересно, у всех ли «преступников» зрачки расширяются так же предательски, превращаясь в негласное признание вины? словно это не физиология, а встроенная кнопка вызова правоохранительных органов, сигнализирующая о том, что подсудимый готов сдаться на милость своего единственного конвоира, заложив руки за спину или подняв вверх над головой, следуя приказу. безоружность послужила большим одолжением, пусть и позволила зажать себя между холодным фаянсом и контрастным, требовательным присутствием своего «конвоира». стоило пустить пыль в глаза своей глупостью, притворяясь, что это шарфик украден и только лишь эта провинность может тянуться за ним утяжелителем. тяжело было искать ошибки в идеальной композиции, особенно если нет возможности ткнуть красным кружочком в случайное место. губы хаджимэ пока что не такие красные, хотя щёки вот-вот попытаются себя выдать. — я видел тебя в домашней футболке с пятнами от зубной пасты, видел, как ты спишь, запутавшись в одеяле так, что торчит только половина ступни, — хината понизил голос, и в гулкой тишине туалета он прозвучал почти угрожающе. такими и должны быть превышения прав в правоохранительных органах. — и ты сейчас строишь из себя скромницу из-за того, что мы зашли в одну уборную в лувре? они продолжают изголяться в улыбке, будто только она одна отдельно танцует и поддаётся ритму, который приглушала атмосфера лувра, чтобы вылепить из всех посетителей отличников, заводя за линию, где тебе обезличат все дурные черты. пусть придыхание не будет считаться дурным тоном, а нагито уступит слово собеседнику, держа язык за губами. — только не говори мне, что парижский воздух пробудил в тебе целомудрие, которого я не замечал последние полгода, — хината кашлянул и поправил сам себя, — пардон, последние несколько часов. искреннее замешательство проскользнуло на лице, но не сумело упасть. хаджимэ, кажется, впервые за долгое время победил. за полгода, если быть точнее. шарф мог бы послужить щитом от непристойных слов, что уже поступили на задворки мозга, только не хотелось рушить идеальный бант, который старик из магазина изловчился приводить в стоячий вид за несколько мгновений — истинно магия. это не было «поражением» в полном смысле этого слова. скорее, какое-то заземление, что заставило спуститься с небес, только не за счёт иголки, протыкающей облака, а поданной руки, сокрытой в широкой юкате. психотерапия для творца — это попытка вылечить море от шторма. если убрать эту грязь, то что останется? только пустой холст и брошенные кисти. краски никогда не будут распечатаны, а значит, изовьются в напрасной навязчивой идее, подстрекающей к действию всем избыточным потенциалом. этот туалет сейчас можно по праву считать самым честным залом во всём лувре. в нескольких метрах за дверью толпы людей благоговейно замирали перед джокондой, а здесь, в центре самого известного музея мира, два японских восторженца вели безмолвный поединок, сокрытые от взоров богов и королей. нельзя было представить то порицание и осуждение, которое обрушилось бы, будь воля этих экспонатов ожить и пойти. новый аксессуар нагито в момент потерял былую форму, позволяя отдохнуть от отсутствия риска. это было разрешение, приглашение и склонение. шарф, этот дымчато-голубой лоскут ткани, зажатый между их телами, ощущался мягким барьером, который только усиливал желание его преодолеть. он должен был нависнуть тенью наручников над обеими шеями, но желал поскорее сбежать, чтобы не окраситься в красный со смущения. кому-то явно не доставало пунцовой пудры на себе. в туалете внезапно включилась автоматическая сушилка где-то в углу, напуганная призрачным движением, и её резкий гул разорвал интимность момента, возвращая их в реальность лувра. если бы эта пристыженная шаль могла говорить, то сказала бы спасибо, одарив сушилку холодным поцелуем. — нас точно вышвырнут отсюда, если ещё задержимся здесь. хината сделал шаг назад, не зная куда себя деть, будучи инициатором похода сюда. важность всех биологических дел позволила себе упасть и вытесниться. — было бы забавно быть изгнанными из рая за то, что мы слишком долго смотрели в зеркала. вот только нагито стоял к зеркалам спиной, а хаджимэ за всё это время не увидел, насколько растрепались собственные волосы.