Красивый

Oye como va mi ritmo? Bueno pa gosar, mulata…

      Трэвис безумно красив.       Смуглая кожа, хрупкое тело, руки с длинными тонкими пальцами. Глаза серые, но какие-то необычно многогранные — светятся то обжигающе холодной обидой, то кратковременным светлым спокойствием. Он злой, как клубок электричества и такой же восхитительный — Ларри всегда восхищался росчерками грозы на тесном небе.       У него была, может, и не объективно красивая внешность, — крупные черты лица, большие синяки под глазами (таких людей называют поцелованными луной) и чуть кривой сломанный нос — однако она была запоминающейся. Если увидишь человека с подобным типом внешности, точно запомнишь.       Хотелось зарыться пальцами в ломкие золотые волосы и впиться в персиковые губы, проскользнуть под свитер (сегодня он бордовый и наверняка приятный на ощупь) и задрать как можно выше, а лучше и вовсе снять снять. Свитер тоже красивый, под стать самому Трэвису, но без него будет лучше.       Он выше, но намного тоньше — запястье легко можно обхватить рукой. Сводила с ума их контрастность, и он часто думал о том, как они идеально подходят друг другу: Трэвис ангел, муза, вспышка внезапного вдохновения природы, а Ларри — живописец, сумевший запечатлеть восьмое чудо света.       Такой грациозный, порой даже томный — по утрам. Язвительный и насмешливый, но оттого не менее изящный, точно высеченная статуя.       Ларри не знал, с каких пор Фелпс стал идеалом красоты для него — просто однажды поймал себя на мысли, что пялится на ноги Трэвиса в школьном коридоре слишком долго, а отрывать глаза то и не особо хочется. И понеслось — теперь взгляд автоматически магнитился к желтой макушке, и парень ничего не мог с этим сделать. Внутренний голос вопил от безысходности и ужаса, но глаза привычно мягко огибали тощий силуэт и подмечали новые детали: вот, новый шрам на подбородке, похожий на крохотную молнию, а вот на невероятно эстетичных пальцах появилось кольцо, о, еще и расцвел и налился фиолетовым синяк на колене, точно новый…       Он стал его музой, его постоянным референсом, возникающем при малейшем закрытии век. Руки сами рисовали, будто знали все лучше самого Джонсона, ведь откуда тому знать, что нарисованный грубыми почеркушными линиями Трэвис кажется невообразимо живым и искренним.       Ларри в шаге от того, чтобы дарить жадные поцелуи портрету Фелпса на гладком листе скетчбука.       Поведение Трэвиса оставалось прежним, но с каждым часом, днем, неделей, парню становилось все более похуй.       Да, мудак, но какой, сука, красивый.       Рассказать он никому не мог, было стыдно даже упомянуть его имя, вскользь, чтоб никто не догадался. Эш просто не поймет — пусть она и художник, но за слепым помешанным обожанием не была замечена, а Сал…       У них что-то наклевывалось. По-крайней мере, их тусовки по вечерам становились все реже, а Трэвис стал появляться около апартаментов все чаще. Взгляды, осторожные касания в коридоре кончиками пальцев и подозрительно спокойный Фелпс — Сал отшучивался, но стоит лишь приглядеться, и все будет видно, зачем врать?       Желудок сводило безудержной ревностью. И ревностью к другу, — за внимание, теплое общение с родным, почти во всех смыслах, человеком — и ревностью к вдохновителю и эталону изящества — совсем не логичной, сопровождающейся лишь помешанностью на красоте другого парня.       С одной стороны, и солидарность к лучшему другу не позволяла влезать в их отношения, пусть и хотелось, а с другой, в голове роился тухлый и подлый план — подружиться с Фелпсом (когда до этого обязательно дойдет — не будет же вечно Сал скрывать своего парня?), напоить, облапать и обцеловать желанные губы, а затем всю вину свалить на друга.       Прогнать грязные мысли и успокоить свою фантазию не получалось никакими методами, а они все развивались и эволюционировали.       Утром он проснулся невероятно смущенный и возбужденный от сюрпризов воображения. Пока Ларри пытался прогнать наваждение холодной водой и яростно тер красные щеки, перед глазами, будто на пониженной прозрачности мелькал Трэвис. Где-то увиденный кусочек торса фантазия дорисовала до полноценного голого тела перед ним, выгнутого и влажного. Фелпс во сне был намного развязнее и громче.       Боясь повторения, Джонсон стал спать еще меньше, выживая на адской смеси из энергетиков, сигарет и алкоголя.       Стыд боролся с вожделением. Он пытался доказать себе, что все его придумки — ложь и подростковые гормоны. Но Сал и Трэвис стали появляться вместе все чаще и чаще, садились вместе везде, где только можно было быть вдвоем и близко, так, чтоб соприкасались колени, а в узких кругах брались за руки (контраст их рук выглядел правильно, и Джонсону сносило крышу от отвращения к своим неправильным чувствам), потому вид их взаимной и большой любви заставлял Эшли умиляться, а Ларри — хмуриться.       Влюбленный и трепетный Трэвис выглядел еще прекраснее, и у парня потихоньку заканчивался скетчбук.       Ларри стал очень много думать, и день ото дня становился все мрачнее и мрачнее. Злиться себе он позволить не мог — Трэвис не принадлежал ему, даже чуть-чуть, а на чужое, еще и на собственность брата, он позариться не мог, не позволяла совесть и остатки адекватности.       Ведь не твое — не трогай, только смотри, а теперь смотреть Джонсону было недостаточно.       План про «напоить-поцеловать» пополнился еще подлыми и нечестными пунктами и становился все реальнее. Теперь и губы поцеловать, и низ живота, и внутреннюю сторону бедра; снять и свитер, и джинсы, и все, что только можно и нельзя. Только теперь пропала уверенность, что после того, как Ларри «дорвется» до запретного, симпатия пропадет.       Фантазии продолжились и вне сна: вместо равнодушной прорези протеза, которую Трэвис целовал украдкой, робко и мило, Джонсон представлял свои губы, совсем не пассивно сминавшие чужие; вместо бледной и аскетично худой руки друга, привычно лежавшей на колене парня, он богатым воображением яро перерисовывал ее в свою — грубую и большую, подвижно мнущую жесткую ткань его джинс. (Трэвис, по-бунтарски садившийся на стол и весело показывавший Фишеру язык, в воображении представлялся лежащим на этом же столе, может, и с Ларри где-то между его ног.)       Становилось мерзко и тошно с себя, и эти грубые чувства перерастали в неконтролируемую агрессию. Ларри нагрубил ни в чем не повинной Эшли, накричал на Салли и даже сорвался на маму (за это совесть грызла особенно усердно — мамины слезы подействовали как нихуевый отрезвитель) — Чувак, что случилось? — Салли возник за спиной. Ларри дернулся от неожиданности и усталости, пытаясь скрыть слезы, но тщетно — подводка растеклась окончательно, а нос раскраснелся. «Ничего такого, дружище, я просто залипаю на твоего парня и мечтаю его трахнуть, спасибо, что поинтересовался»       Но он молчит, отворачивается от друга и смотрит на свои мокрые от слез руки. Объятия Сала крепкие и искренние, но Ларри чувствует себя ебаным предателем, отвечая на них.       Сегодня он засыпает крепко и во сне опять видит руки Трэвиса у себя на коленях. Парень из сна развязно и пошло улыбается, зубами, ползет к нему ближе, на колени, еще теснее, жарче, ритмичнее и жестче; смуглый парень лезет руками под футболку, стонет и задирает голову, показывая дергающийся кадык. С утра он не может избавиться от картины перед глазами: его руки на чужих ягодицах, губы — на чужих распахнутых в стоне и зацелованных до ран губах, а сам парень из сна растянулся на кровати и просто лежит как-то по особенному прекрасно, словно ангел, еще и дышит тяжело, оттого грудь вздымается все чаще, обмахивает рукой полыхающее от румянца лицо и нарочито насмешливо закатывает серые глаза, улыбаясь вытраханными губами. Слезы обжигают щеку даже сквозь сон, и Ларри чувствует себя особенно уставшим и грязным.       Завтра он посмотрит на Трэвиса с неподдельной ненавистью. Обожание сменилось на страх — Ларри боится за себя, свои мысли и желания.       Салли даже смотрит на Трэвиса с невозможной любовью и нежностью, а он — только с похотью и страхом.       Желания отображаются и в рисунках — за градацией от невинных скетчей с подобострастным обожанием до почти откровенной порнографии наблюдать стыдно. Рисунки прячет и истерично смеется.       Трэвис нисколечки ему не принадлежит, даже чуть-чуть. Он весь Сала — рефлекторно копирует его движения головы, носит затасканные футболки и даже пахнет им. Ларри не может позарится на собственность брата, но также не может отвести взгляда. «На чужое можно только смотреть, — напоминал себе Джонсон, сжимая руками свои локти до белых пятен. — Не трогать»       Он закидывает изрисованный скетчбук за шкаф; в пьяном угаре он посылает Фелпса к черту и смеется.       Когда Джонсон видит их еще раз — в квартире Фишера они сидят на диване вместе, спиной ко всему миру, мило перешептываются и хихикают — Салли оборачивается к нему и растягивает губы в приветственной улыбке. Он без протеза, а значит уже максимально поздно. Сердце будто трещит по швам, вот-вот лопнет, — из Ларри сейчас вытечет вся кровь разом — но не от ревности. Страшно осознавать, что в Трэвисе его действительно привлекает только внешность — не интересно знать, чем он занимается, о чем мечтает и думает. Только в сексуальном и эстетическом плане, только картинка — от этого хочется выблевать истошно вопящее сердце.       Салли точно нежный, хороший парень: целует его только в щеку, по крайней мере, когда они не одни, всегда успокаивает его, поддерживает и даже за руку Фелпса при чужих людях не возьмет, заботится и любит (Ларри они не считают чужим — Сал украдкой целует своего парня в шею, зная, что Ларри не осудит. Чувство своего предательства усиливается).       Ларри не нежный — он резкий, быстрый, импульсивный и теперь откровенно пошлый («только в мыслях», — надеялся он). Не то, что не ровня законному парню, скорее похож на недодруга с привилегиями — подобные отношения Джонсон может и предложил бы Фелпсу, если бы он доверял ему впринципе и не влюбился бы по уши в Фишера, а сам Ларри был бы смелее и увереннее в себе. И трахнуть, и отпиздить, и поддержать.       В его фантазиях слишком много «если».       Он уже давно не думает, что они идеальная пара. Джонсону попросту нечего ему предложить и он сам не уверен, что и Трэвис захочет подобной взрывной бури в своей и так не сладкой жизни. Их отношения были бы точно максимально не спокойными и вряд ли здоровыми — они оба упрямы и разгоняются от нуля до ста слишком быстро. Сал кажется идеальным вариантом для вспыльчивого и тревожного Фелпса, — спокойный, рассудительный, немного стеснительный — и Ларри рад за них. Или пытается убедить себя в этом.       Мысли об их возможных взаимоотношениях, точно не в этой вселенной, грызут изнутри. Ларри безмерно устал и зачерствел. От чувств даже в сон не убежишь.       Он надеется, что станет легче. Хотя бы через время чувства пропадут, в том числе и чувство вожделения к смуглому телу, бесконечного стыда и своего предательства, и все вдруг станет резко хорошо — со стороны Салли, как ни крути, ужасно странная ситуация: недолюбовный треугольник, только, скорее, угол, где Джонсон только все испортит, если друг узнает о симпатии к своему любимому парню.       Трэвис мирно пожимает ему руку, и Джонсон узнает, какая она холодная. Он улыбается и пытается скопировать его вежливость, старается из-за всех сил не глядеть ни с ненавистью, ни с любовью — только нейтральность, присущая лучшему другу и брату к его парню.       Ларри смотрит и держит себя в руках. Очень старается (сны не контролирует; самозабвенно целует смуглое тело, ловит стоны и скользит по влажной воображаемой коже трясущимися руками — страх добирается и до снов)       Смотреть еще ужаснее, когда Трэвис привыкает к ним, шутит и развязно улыбается, зубами (Ларри коробит, но в животе завязывается тугой узел).       Трэвис из снов и Трэвис наяву различаются так сильно, что Джонсон перестает воспринимать их как одного человека — только крошечные детали, помимо наружности, напоминают, что да, именно из-за него этот пиздец и начался. Может, уже в тот момент чувства к настоящему парню прошли.       Когда Трэвис и Сал съезжают в одну отдельную квартиру, действительно становится легче. Разум занят колледжем и его жизнью, руки — чертежами и конспектами, а не утираньем своих слез от невзаимной любви и рисованием бесконечных зарисовок одного любимого лица. Сны, уже давно не приносящие никакого удовольствия, пропадают.       Ларри достает из-за шкафа скетчбук и разглядывает его с толикой веселья. Под красное вино, распитое в одиночестве, даже косая лампочка кажется уморительной, но он старается об этом не думать.       Через время, они встретятся уже полноценной семьей, и даже в такой компании мысли не вернутся к Трэвису, уютно положившему голову на колени своему уже мужу. Но под конец вечера поддатый и веселый Ларри позволит в разуме проплыть одной искренней мысли.       Трэвис и вправду безумно красив.