Так близко

Пожалуй, однажды она окончательно сведёт его с ума, теперь Деймон уверился в этом на все сто процентов. Стоило бы задуматься об этом раньше, еще тогда, когда замечал взгляды племянницы: сначала восхищенные, потом влюбленные, а под конец и откровенно голодные. Но вместо того, чтобы одергивать Рейниру, он этим наслаждался и не отказывался от лёгкого смешливого флирта, никогда не скупился на подарки и всегда чертовски сильно баловал дорогую племянницу. Деймон никогда не бегал от женского внимания, скорее снисходительно принимал то как должное: а если интерес появлялся у него, то он добивался своей цели мгновенно. Только вот бумеранг настиг его на тридцать пятом году жизни, когда впервые его возжелали настолько сильно, что сопротивляться не мог он сам. Впервые Деймон Таргариен ощутил себя слабым: просто из-за того, что по итогу не смог ей отказать. Он лежит под Рейнирой сейчас – побеждённый, ладони на мягких бёдрах, а она задыхается, раскованными, размашистыми движениями объезжая его сверху. Только абсолютно не так, как хочется ему: своим телом она вжимает член в его же живот, а сама катается не на нём, а вдоль него. – Дядя… – она выдыхает с придыханием, упирается в его живот тонкими пальчиками с аккуратным маникюром, смотрит глаза в глаза и не собирается хоть немного сбавлять темп. – Имя, Рейнира, называй меня по имени, – Деймон цедит практически сквозь зубы, но не может отвести взгляда и уж тем более перестать вскидывать бедра, каждый раз вжимаясь сильнее, заставляя ту тягуче стонать от ощущения большого и крепкого члена, трущегося между откровенно мокрых от её смазки половых губ.  Деймон не верит в то, что всё это у неё в крови, двигаться так естественно, получать удовольствие так самозабвенно; клянется самому себе в том, что никогда не развращал ее настолько, чтобы сейчас пожинать плоды. Хотя говорят, что яблоко от яблоньки не так уж далеко падает, – а племянница Порочного Принца по определению не может быть чиста и невинна как утренний цветок. И Рейнира никогда не стеснялась ни себя, ни собственного тела, ни собственных желаний, и от того, насколько она была похожа на самого Деймона в юности, возбуждение приливало к члену словно само собой. – Разве есть что-то плохое в общении со своей любимой племянницей, Деймон? Я так ждала твоего прибытия на мою помолвку, – толчки становятся интенсивней, Рейнира едва ли не мурлычет, откровенно им пользуясь. Его жаром, его возбуждением, его твёрдостью между своих бёдер. Она тихонько и довольно ахает каждый раз, когда клитор трётся о крупную необрезанную головку, – а Деймон рычит и сжимает пальцы на её коже так, что на завтра обязательно останутся синяки.  – Заткнись. – Прости, дядя. Деймон хочет взвыть, но вместо этого сильнее толкается в неё: она громко охает и тихо смеётся, стискивая его своими бёдрами. Он практически ненавидит её за это: если бы внутри был его член, она бы не посмела смеяться, она бы вскрикнула и заныла, попросила бы еще или наоборот постаралась оттолкнуть. Деймон фантазировал об этом очень много раз, как он трахает её пальцами до громкого оргазма, а потом сразу после этого загоняет член до упора, ничуть не церемонясь. Он бы украл её стоны поцелуями, он бы не выпустил её из кровати до самого утра, он бы стал её первым и единственным мужчиной, выбил внутри неё место для себя и никогда не покидал его надолго.  Всё каждый раз спотыкается об это “бы”. Деймон жаждет лишить её невинности до безумия сильно, – но Рейнира никогда не пускает внутрь себя даже пальцы, упёрто сохраняя невинность. Таргариенские обычаи совсем не подходят для двадцать первого века, но это никого не волнует. Главная наследница должна быть не просто послушной дочерью и хорошей девочкой, она должна отдать невинность исключительно своему мужу. Где-то там внизу, в шумящем зале Лейнор, еще не муж, но уже жених, принимает поздравления: свадьба состоится через неделю, аккурат после Рождества на рассвете наступающего года. Их еще не хватились, да и хватятся не так уж скоро: Деймону хватило короткого едва слышного “Деймон, пожалуйста”, чтобы придумать достойную причину отлучиться; а в изобретательности Рейниры он тем более не сомневается. В просторной гостиной пахнет ёлкой, шампанским и деньгами, – в комнате Рейниры пахнет потом, смазкой и её дорогими духами. В гостиной ему приходится сдерживать раздражение, в комнате Рейниры – оргазм. В гостиной Деймон любимый брат, а в комнате Рейниры – самый любимый дядя. – Дядя, – она стонет снова, вторя его мыслям, а у Деймона заканчивается терпение. – Боги, дядя, я так сильно хочу тебя внутри. – Рейнира, заткнись. Как всегда не выдерживает он. Деймон никогда не был любовником ласковым или заботливым – поэтому и бесцеремонно скидывает слабо вскрикнувшую Рейниру с себя. Задирает чёрно-красное платье еще выше, обнажая бёдра и живот полностью и дёргает на себя, вжимаясь болезненно возбуждённым членом между её ног. Она не просто влажная, она откровенно мокрая, раскрасневшаяся от постоянного трения: и он даёт Рейнире то, что ей нужно. Деймон проводит членом с нажимом, вызывая тихий скулёж, трётся головкой о клитор и усмехается, заметив как она содрогается. Он давит сильнее и спускается ниже, раздвигая её и прижимается напрямую ко входу. Головка не проникает внутрь, просто давит, едва-едва растягивая нетронутые девственные мышцы, а Рейнира резко вскидывается, приподнимаясь на локтях. Деймон готов поклясться, что на долю секунды её бёдра толкнулись навстречу в отчаянной жажде почувствовать его внутри.  – Стой, х-ха, Деймон, стой, – но реальность совсем другая. В голосе Рейниры волнение, она хватает его за запястье. – Даже не думай, мне нельзя. – Иначе твой жених разочаруется в своей “чистой” невесте? – Иначе я потеряю чёртово наследство, а отец отправит меня в монастырь, ты же знаешь, – её ногти до боли впиваются в его кожу, она смотрит почти с отчаянием. – Я хочу, чтобы ты был моим первым, больше всего на свете, дядя, но мне нельзя. Деймон смотрит в ответ со злостью, с разочарованием, – и как всегда, сдаётся. Он знает про “обязательства” наследника как никто другой: в конце концов, он сам с успехом это место упустил добрых десять лет назад. Рейнира своим существованием напоминает ему обо всём, что он потерял, квинтэссенция его разочарований, но при этом он просто физически не может отказаться от неё насовсем. Почти зависимость, потребность, необходимость, которой он окончательно лишается на это Рождество. Со злым рыком Деймон дёргает её бёдра на себя, а член скользит между красивых и мягких бёдер вверх, так и не проникая внутрь: Рейнира судорожно выдыхает и отпускает его запястье, оставив пять глубоких лунок от ногтей. Деймон морщится и не собирается больше церемониться, пальцами проводит между её ног, собирает обилие смазки и растирает по собственному члену. Этого должно быть достаточно. Он толкается снова, трахает её между бёдер грязно, зло, громко, кожа шлёпает о кожу и это звучит как самый настоящий секс, – Рейнира стонет и сильнее сводит ноги, царапает ногтями покрывало. Они делали это тысячу раз в самых разных позах: Деймон ненавидит это и обожает. Каждый раз, когда позволяет Рейнире пользоваться собой и кончать просто от трения о его член или бедро; каждый раз, когда устраивается между её ног и трахает её языком; каждый раз, когда заливает спермой её лицо, трахнув между грудей. Она порочнее любой шлюхи, она берёт в рот, совершенно не давясь, но при этом через неделю её в белоснежном платье поведёт под венец Лейнор, а затем овладеет ей в супружеской постели. Кажется, Деймон близок к тому, чтобы сойти с ума. Он кончает через несколько движений, заливая семенем её бёдра и живот, отстраняется нехотя, наблюдая, как её ладонь опускается ниже. Рейнира собирает его семя пальцами, дышит прерывисто и начинает быстро ласкать себя, не сводя взгляда с Деймона. Зрелище настолько развратное, насколько красивое, она знает как трогать себя, как показывать: она мокрая и грязная, семя Деймона стекает по припухшей от трения вульве и, если на секунду забыть обо всём, то он может представить, что только кончил внутрь. Рейнира словно вторит его мыслям и жадно выдыхает, выгибаясь на кровати: – Я так близко, дядя. Деймон искренне ненавидит себя в тот момент, когда выдыхает. – Так кончи для меня, дорогая племянница.