все спрашивают о тебе

      Нам Гю проклинает каждый божий день, приведший его к этому моменту.       Сколько он провалялся здесь? Пару месяцев? Всю осень? С глубины канавы ему открывался вид только на чистое небо – темнеть начало быстрее, словно кто-то разлил на облака соевый соус. Они тяжелели, висели над чужими головами как разбухшие ватные комья, и Нам Гю так хотелось, чтобы одно из них упало и наконец-то его раздавило.       «Наверное, целую осень», – подумал Нам Гю, когда одним вечером пошел снег (ноябрьский, самый настоящий, Нам Гю бы его из сотни узнал), а снежинки падали ему на лицо и не таяли. Наверное, тогда должен был быть его день рождения. Нам Гю не помнит.       Воспоминания смешались в страшную кашу. Пять лет – не так уж и много, чтобы забыть, кто ты такой. Для кого-то, кто изначально знал, что он из себя представляет, может, и не много. Нам Гю за двадцать три года так и не понял, зачем он родился, и эти пять лет небытия просто оказались осиным колом в его мертвое сердце.       Глупости. Их таким не убить.       Нам Гю напрягает извилины – от усердия гниющая рана в боку начинает кровоточить. Перед глазами всплывают смазанные картинки: темные волосы матери, школа, компьютерный клуб, заваленные экзамены, вторая пересдача и третья, долгожданное поступление, первый курс, общага, пьянки, сессия, пьянки, пьянки… Калейдоскоп воспоминаний коротит, словно кто-то выдернул провода. Кофта на животе насквозь пропиталась кровью и успела противно засохнуть.       Нам Гю уверен, что эту зиму он не переживет. Оно и к лучшему. Он и так удивительно долго валяется здесь раненный и оголодавший, но почему-то (зачем-то) живой.       Под глазами расплываются бензиновые круги картинок - он не помнит ни одного лица, ни одного имени или события в своей человеческой жизни, кроме самого последнего.       Нам Гю всегда хотел умереть в возрасте Христа, но получилось на десять лет раньше. А еще он не хотел умирать девственником – спасибо, что хотя бы с этого гештальта не дует.       Он каким-то чудом доучился до третьего курса, хотя по романо-германской филологии, максимум, смог бы козырнуть только парочкой имен и курсовой по Ремарку – этой работой Нам Гю даже гордился. Нам Гю несильно интересовался девчонками, – он знал, как он выглядит и что из себя представляет, – но одногруппники все равно подначивали, даже сделали анкету с его фотками на Тиндере. Она написала ему первая. Высокая и красивая, как смерть, и у Нам Гю дрожали руки, когда он пытался набрать ей жалкую смс-ку. Она отвечала на все его сообщения, смеялась с шуток и даже первая пригласила его на свидание. Нам Гю зауважал весь поток, когда она встретила его у ворот универа.       Нам Гю, честно, хотел развернуться и сбежать. Каждая клеточка его бестолкового тела трепетала от близости с ней, от ее дьявольской красоты. Она была выше его на добрых пол головы, и Нам Гю был как-то придавлен, ослеплен чужой стальной осанкой, модельным разворотом плеч, но и не мог оторвать от нее глаз. На какое-то из свиданий они зашли в забегаловку в Итэвоне, пропахшую самгепсалем и пивом, и Нам Гю отстраненно подумал, что не стоило вести девушку в такое место. Они болтали и пили, ему слишком сильно и быстро ударило в голову, хотя Нам Гю по синьке чуть ли не с четырнадцати.       Чем сильнее Нам Гю пьянел, тем ярче мерцали ее невозможные, нечеловеческие глаза. Ему показалось, что он просто влюблен.       Они пошли в мотель и Нам Гю впервые поцеловал кого-то первым. Разлитый по телу алкоголь сменился возбуждением и жгучим маревом, Нам Гю целовал ее ледяное тело, хотя сам будто бы горел изнутри.       Нам Гю вошел в нее, – внутри было холодно и влажно, – и ему стало страшно до ужаса, до тремора. Ужин слишком поздно понял свою участь. Существо под ним сбросило человечью обертку и накинулось на его шею, которую сразу прошило страшной болью, острым-острым огнем. Нам Гю отключился.       Очнулся он по ощущениям спустя вечность, по факту, спустя несколько суток. У Нам Гю болела голова, шея и все тело, и одновременно с этим будто бы ничего и не болело вовсе. Ныло, свербело. Боли больше не было.       Он с трудом сел на кровати, – подушка и простыня под его головой пропитались кровью, – от этого вида странно потянуло в желудке. Нам Гю не боялся крови, но от такой картины любого бы человека вывернуло. Нам Гю затошнило тоже, но не от омерзения.       Страшно хотелось есть.       Нам Гю свесил ноги с постели, – пятки лизнуло сквозняком, – но холода он не почувствовал. Было никак. Его мутило и шатало, голова раскалывалась, а что-то внутри него скреблось и чесалось, будто просилось наружу. Он дошлепал неровным шагом до ближайшего зеркала – из отражения на него смотрел незнакомец. Лицо вытянулось, побледнело, пасть зудела, Нам Гю открыл рот – десна кровили, а что-то острое резалось наружу. Взгляд стек с челюсти вниз по шее.       Сердце заныло – Нам Гю понял, что оно не бьется. Вид развороченной артерии вызывал натуральную тошноту. Желудок спазматически сократился, но наружу ничего не шло, внутри было пусто. Ему казалось, что он вот-вот заплачет, но глаза были сухие, в них тоже ничего не было.       Нам Гю хотел расстаться с девственностью, а получилось с жизнью. Кому ни расскажи - обхохочутся.       Он искал эту сучку три утомительных года и из человеческих чувств у него внутри осталась лишь жажда мести и ненависть. Он не пил живой крови, страшно было даже начинать, – вампиры, однажды попробовав, не могли остановиться. Приходилось подворовывать из донорских центров и скотобойни. Нам Гю не нападал на людей, тем более на животных, это казалось даже ниже его отсутствующего достоинства.       Вампиров становилось больше, и все до одного были потерянными и голодными. На улицах стало неспокойно. Люди начали что-то замечать: вводились законы и репрессии, грубая сила и смертные казни; и те, кто когда-то толковали Нам Гю о его правах и свободах, теперь ужасно хотели его смерти.       Он нашел ее и крупицы достоинства сдуло окончательно. Нам Гю зажал гадину на какой-то свалке, – страх обезобразил ее красивое лицо, – и раздербанил ей глотку, впился и не отпускал, чтобы посильнее ранить. Ее крик рикошетил от железных мусорных баков и проваливался куда-то вглубь спального района. Вампирам не было больно, но от этого только хуже. Боль отвлекала, раздражала сознание, а без нее оставался лишь голый и ничем не прикрытый ужас.       Он оторвал ей башку и разорвал тело на куски. Конечно, это не осталось незамеченным. И, конечно, не он один решил устроить вендетту. Власти начали вводить новые ограничения: каждый вампир был обязан становиться на учет, а суд выяснять причины его обращения. Для жертв насильственного процесса был создан курс «очеловечивания», по прохождении власти дарили билет обратно в человеческий социум. Для остальных – трибунал. Нам Гю не знал, какие такие «остальные» и кто под ними подразумевается, ему все было одинаково до пизды.       Нам Гю умер уже один раз, второй был совершенно не страшен.       Очеловечивание. Нам Гю рассасывал это слово во рту, как карамельку, но что-то в нем было, как назло, не так – слишком сильно цеплялось за зубы. Нам Гю не хотелось очеловечиваться, он-то при жизни был дерьмом, а не личностью, сейчас и подавно. Уже слишком поздно учиться быть человеком.       Он не встал на учет, много вампиров этого не сделали. Ему не хотелось продолжать существование ни одиночкой, ни в качестве новой ячейки человеко-вампирского мира. Люди из его прошлой жизни отвернулись, обозленные, потерявшие близких – кто-то сказал ему, что Нам Гю повезло. Обескровленным телам, что находили на улицах десятками каждый день, повезло меньше.       Три года ненависти – слишком много, чтобы забыть про другие чувства, особенно, когда ты их не испытываешь. Нам Гю было стыло и промозгло, и так каждый день, каждый час. Он не мог спать, не мог отвлечься, его мозг постоянно бодрствовал, а Нам Гю всегда терпеть не мог находиться с самим собой наедине.       Остальные два года Нам Гю пытался умереть. Снова. Бессмертие не принесло вместе с собой смелости – самому сделать это Нам Гю просто не хватало сил.       Нам Гю нарывался на других вампиров, устраивал стычки, провоцировал, но те сразу раскусывали его игры: его всегда сильно ранили, но никогда – смертельно. Закон приравнивал убийство вампира к убийству человека.       В последний раз тоже не выгорело – Нам Гю специально искал отморозков от мира нежити, но эти переплюнули все его ожидания. Они выпотрошили ему брюхо и переломали ноги, а потом вышвырнули куда-то за город, в канаву. Сказали, что ему крупно повезет, если он умрет.       Нам Гю страшно устал умирать.       Кости срослись относительно быстро, но рана затягивалась слишком медленно и гадко. В сырой земле Нам Гю чувствовал себя почти на своем месте, его окружали червяки и мухи, и все живое вокруг неприкрыто ждало его смерти. Он валялся в своем чистилище, потеряв всякий ход времени, а мысли рылись в его голове будто трупные черви. До него изредка доносился шум машин, визг колес и далекие людские голоса – слишком далекие, чтобы его нашли. Нам Гю не сложно было прождать сколько потребуется: все, что угодно, лишь бы не Вечность.       Но кому-то сверху явно полюбилось издеваться над ним.       Нам Гю все так же лежал и смотрел невидящим взглядом ввысь: по серому небу плыли белые яхты облаков, но, скорее, он их додумывал, чем они действительно были, – в его яме слишком темно, чтобы хоть что-то разглядеть. Казалось, что с каждым днем его засасывает глубже и глубже – земля под ним насквозь пропиталась кровью и стала рыхлой, как глиняная кашица.       Нам Гю в лицо прилетел мячик. Зеленый и шершавый, каким и должен быть теннисный мяч. Немного влажный и сильно вонючий от собачьей слюны.       Нам Гю плохо соображал: его накрыло оглушающим лаем, топотом приближающихся лап, мужским голосом, волной теплого тела и горячей крови. Он не мог ни пошевелиться, ни даже открыть рта, но от собственного желания впиться псине в жаркую шею стало не по себе. Боже, как же он хотел есть. Собака свесилась с начала оврага и почти кинулась вниз, но что-то страшное на дне заставило ее зарычать.       Почувствовать угрозу.       Топот мужских ботинок усиливался, низкий голос почти перебивал собачье рычание. Псина скакала вокруг оврага, засыпая его могилу землей и снегом.       – Джеки! Джеки! Бестолковая собака, ко мне!       Нам Гю было трудно сфокусировать взгляд: черное пятно скакало над ним, из рычащей пасти капала слюна. Может быть, овчарка или доберман. Если бы Нам Гю и попытался что-то с ней сделать, то ей бы трудов не составило перегрызть ему шею с концами.       Ботинки топают злобно и громко, земля чуть ли не вибрирует от чужих шагов. Собака начинает виновато поскуливать, но рычать не перестает. Сверху звенит что-то металлическое, возможно, горе-хозяин пристегивает любимицу на поводок. Псина продолжает скалить пасть яме, и будь у Нам Гю силы, он бы оскалился ей в ответ.       – Где твой мяч? Джеки! Я кому говорю!       Мужик вглядывается в темноту, Нам Гю с каким-то болезненным интересом ждет, когда он заметит, что темнота взаимно его рассматривает.       – Господи… – Сверху зашуршало. – Вы там живой? – Лучи фонарика заставляют глаза слезиться.       Нам Гю отвык от яркого света, и если бы он не был вампиром, то всерьез бы обеспокоился своим зрением. Язык чесался съязвить какую-нибудь колкость, но сил хватило только, чтобы прикрыть глаза.       Ботинки затопали куда-то в сторону, собака захлебнулась в рыке, словно кто-то оттащил ее за шкирку. Земля затряслась под чужими шагами, словно над Нам Гю маршировало целое войско. Мужик спрыгнул в его яму – в высоту она была не выше полутора метров. Ботинки встали между его некогда переломанных ног, и Нам Гю чувствовал голой кожей чужую жесткую подошву.       – У меня нож. – Предупредил голос, хватая его за руку. Кисть прошило жгучим и горячим, Нам Гю зашипел. – Только попробуй что-нибудь отчудить.       Нам Гю бы с радостью выхватил нож из его рук и всадил себе куда поглубже, но все, на что его хватило, это обвиснуть поперек чужой руки. Горячие пальцы ощупывают его рану под кофтой, пачкаются в крови и случайно (специально?) задевают органы. Копаются в его гадком нутре – внутренности будто опаляет огнем. Собака лает чуть ли не до рвоты, но Нам Гю слишком дурно от тепла и сладкого запаха человека, чтобы оставаться в сознании.       Он устал, так устал, что даже умереть у него нормально не получается. Может, в следующий раз.

***

      Нам Гю пришел в себя, когда пластиковая трубка в зубах смочила губы. Запахло железом, в глотку потекло холодное и желанное, и Нам Гю от голода свело челюсти, что он чуть не перекусил пластик насквозь.       Он нашел себя лежащим на полу в ванной, собственная голова подпирала стенку, вероятно, чтобы он не захлебнулся кровью при кормежке. Вряд ли это возможно.       Спаситель сидел на бортике ванной, – не человек, а грозовая туча, – и Нам Гю почувствовал себя странно. Будто не он был могучим и древним, а долговязое тело напротив с дурацкими фиолетовыми волосами. Внезапно стало страшно: вдруг Нам Гю не выйдет отсюда? Вдруг его благодетель – один из тех фанатиков, делающих с вампирами мучительные вещи?       Нам Гю не боялся боли, он боялся застрять здесь еще на черт знает сколько.       Человек сморгнул, молнии перестали сверкать из глаз, и он молча продолжил выжимать пакетик с донорской кровью Нам Гю в трубку. Мир отмер из коматоза: Нам Гю услышал, как за дверью скребется собака, даже больше, чем одна; как ровно бьется чужое сердце; как гудит холодильник на кухне; как кто-то ругается с женой за стенкой.       Кровь была холодная и неживая, пол литра были будто капля в море, – слишком мало для полной регенерации, но и этого хватило, чтобы желудок перестал переваривать сам себя.       Нам Гю высосал все до последней капли, пакет смешно сморщился в чужой руке.       – Как тебя зовут? – Спросил Человек, голос его был низким и обманчиво обходительным.       Собаки заскреблись сильнее – Нам Гю насчитал двадцать восемь лап. Кровь запеклась на его губах.       Пол литра крови не прибавили ему сил от слова совсем, они лишь привели его в чувства. Даже если бы Нам Гю и попытался что-то ответить, звуки не шли из его горла. Человек вздохнул, потянулся длинными руками куда-то в саму ванную – кожа его была испачкана чернильными разводами татуировок, Нам Гю разглядывал их дольше, чем могло бы считаться приличным. Человек достал еще один пакет, – если бы это было возможно, рот Нам Гю бы наполнился слюной, – и отцепил трубку с выдохшегося пакета на новый. Нам Гю снова принялся пить.       Выхлебав два литра крови, Нам Гю смог шевелить конечностями, хотя бы попытаться.       – Какое расточительство… – Человек собирал упаковки в какую-то сумку.       Нам Гю мог бы почувствовать себя виноватым, но последнее, чего ему хотелось, это быть спасенным.       Нам Гю поднес дрожащую руку к брюху, зацепил пальцами край бурой кофты, потянул на себя. Человек замер, разглядывая его развороченный бок. Лицо его скривилось – то ли от вида, то ли от запаха. От Нам Гю пасло мертвечиной на добрую милю, и Нам Гю скривился тоже, но не от боли, а от сухой досады. На такое он будет регенерировать полгода.       Нам Гю почувствовал всплеск злости, почти животной ярости, и впил в Человека взгляд.       – Зачем ты меня спас?       В абсолютной тишине его шипение звучало почти как Авада Кедавра.       Сердечный ритм у Человека сбился – понял, неужели, кого он притащил в свой дом?       – Как тебя зовут? – Нам Гю взбесился еще сильнее.       – Катись к черту.       Человек вздохнул, устало завел татуированную пятерню в волосы. Нам Гю захлебывался в своей злобе, она грела его изнутри, будто мертвое сердце снова заработало и заставило течь мертвую кровь по венам. Когда Нам Гю умер, ему не было так злобно и страшно, как сейчас.       Сейчас Нам Гю понял, что его прокляли той зимой, а не просто убили.       – Отдыхай. – Человек взял сумку в руку, - судорогой свело длинные пальцы и крепкую кисть, – и вышел из ванной.       Он оттолкнул ногой щенячьи морды, громко рявкнул на суку, чтобы та, наконец, перестала скрестись когтями и рычать на дверь. Выключил свет в ванной – точно специально, мудила. И все стихло, будто весь дом решил затаить на неблагодарного вампира обиду.       Нам Гю лишь прикрыл глаза. Дела ему никакого до всего этого нет.       Человек вернулся спустя мучительных шестнадцать часов, Нам Гю определил по тиканью часов вдалеке комнаты. Он совершенно разучился ждать – кровь дала ему мизерное количество сил и еще меньшее количество надежды. Нам Гю пытался подняться сам, но руки не держали, и он раз от раза прикладывался башкой о кафель. Стены и пол были скользкими, вероятно, он сам перепачкал их собственной кровью.       Нам Гю гипнотизировал взглядом ручку двери. Ну что за унижение – быть неспособным даже выйти за пределы сраного толчка.       Человек вернулся и фильм будто убрали с паузы: мигом зашуршали ключи в замке, затопали четырнадцать пар лап, затявкали щенки. Человек шуршал пакетами и здоровался с каждым питомцем по имени: с Джеки, Дастином, Дугласом, Диего, Дианой, Донни и Гретой. Человек пошел куда-то по коридору направо, щенки плелись за ним скулящей цепочкой, и начал раскладывать покупки в холодильник. Он включил телевизор, – диктор почти начал вещать прогноз погоды, Нам Гю почти узнал сегодняшнее число, – но переключил канал на песни каких-то айдолов.       Закончив с делами, Человек направился к нему, но перед самой дверью замер. Чужое сердце гулко ухало в кожаном мешке – Нам Гю пытался сосчитать его пульс, но каждый раз сбивался.       Человек вошел в ванную комнату – к дурацким волосам добавился дурацкий свитер и какое-то виноватое выражение лица. От злости не остается ни следа, она заслонилась огромным-огромным Бессилием.       Человек садится на бортик, ставит квадратную сумку на дно ванной, – с такими же ходят доставщики еды, – достает пластиковую трубку и бурый пакетик, протыкает его пластиковой трубкой. Свешивается к полу и протягивает Нам Гю второй конец трубки.       Нам Гю пристально рассматривает чужое лицо, – слишком странное, некрасивое, – но Человек не тушуется под его взглядом, рассматривая вампира в ответ. Наверное, он уверен, что Нам Гю ничего ему не сделает, и будет прав. Нам Гю открывает рот, растатурованная кисть тянет кончик трубки ему в пасть.       Злость возвращается с удвоенной силой.       – Не стоит подходить к вампиру на расстояние укуса. – Выплевывает задушено, пока кровь собирается во рту.       Человек усмехается – его непривлекательное лицо сглаживается.       – Сказал тот, кто даже на ноги сам встать не может. – Человек смеется безобидно, совсем по-доброму. Нам Гю не удивлен, что у того семь собак. – Ешь.       Думать Нам Гю устал.       Он выпил еще два литра, голод успокоился, а голова стала ватная и тяжелая. Человек встал на ноги, – с такой перспективы он казался Нам Гю совсем великаном, – и протянул ему руку.       Спросил: «Сможешь встать?»       Нам Гю гипнотизировал руку, совсем не испугавшись (с чего бы ему бояться руки?), а Человек своим упрямством удивлял даже Бессмертное – стоял себе, как ни в чем не бывало, с вытянутой культей и опускал на него свой снисходительный взгляд. Нам Гю схватился за руку, – собственную ладонь будто ошпарило, – Человек сильным рывком поднял его на ноги. Помог залезть ему в ванную и раздеться до трусов, даже они были насквозь в кровавых пятнах. Он засунул грязные вещи в мусорные мешки и протер кровавый кафель у раковины, Нам Гю хватило сил, чтобы слабо осесть на железное дно и включить лейку душа. По спине забили размеренные капли – холодные или горячие было все равно.       – Справишься сам?       Если бы можно было убивать взглядом, это чудовище пало бы первой жертвой. Человек лишь поджал ладони в капитулирующем жесте, сложив сменные вещи куда-то на пол.       Нам Гю провозился в ванной слишком долго, но даже если Человек обеднеет на несколько тысяч вон, ему все равно не будет стыдно. Рваные края ранения разбухли от воды и выглядели еще гаже, чем были до. Нам Гю долго сидел под душем, еле-еле намывая отросшие волосы, а кровь все текла с него и текла, оставляя бурые разводы на стенках ванной.       Он выключил воду дрожащей рукой и вывалился из ванны прямиком на жесткий кафель, сдернув штору и стесав себе кожу на локте. Человек и собаки мигом бросились к нему на шум, когда Нам Гю едва успел пропищать затравленное «не входи!».       Вряд ли, падать в чужих глазах можно было еще ниже, но проверять все равно не хотелось.       Человек замер по ту сторону двери, кафельные стены нагрелись от одного его присутствия. Нам Гю лежал на полу: мокрый, слабый и отвратительный, и все не мог взять в толк, как он оказался в таком положении. Он провалялся на полу еще с полчаса, сначала долго пытался сесть, потом долго пытался обтереться полотенцем. Он не смог влезть в футболку, – руки не слушались, да и рана снова начала кровоточить, – но еле как натянул на себя спортивные штаны, слишком длинные и широкие, чтобы они на нем хоть как-то держались. Нам Гю пытался встать на ноги, хотя бы приподняться, но гадкое месиво под ним из воды, крови и душевой шторки никак не способствовали процессу. Человек постучался, – Нам Гю мог ему ответить, но не захотел, – и вошел внутрь.       Закрыл за собой дверь и неловко запнулся на пороге.       – Зачем ты меня спас? – Ни злости, ни интонации не было в собственном голосе.       Человек бросил на него взгляд, – усталый и задумчивый, и Нам Гю только сейчас подумал, чего могло стоить ему это спасение.       – Разве я мог по-другому? – Спросил Человек, поднимая его на ноги, и слова вышли бесцветными и безвкусными.       Больше ничего спрашивать не хотелось.       Он накинул ему на мокрые плечи полотенце, обтер, и было что-то медицинское в этих движениях. Он повел Нам Гю за локоть по бесконечно длинному коридору, со стен которого свешивались дурацкие постеры и виниловые пластинки. Собаки скулили и лаяли за закрытой дверью кухни, а Нам Гю шел, еле переставляя ноги, морщась от громких звуков.       – У меня хорошая сука, просто она недавно ощенилась и поэтому такая… – Человек неопределенно повел свободной рукой, – недружелюбная.       – Я хотел впиться твоей псине в шею при первой встрече. – Они затормозили у дивана и Человек принялся натягивать на него футболку. – Думаю, у нее есть все основания.       Человек хмыкнул, – то ли из-за чужой остроты, то ли от чужого нелепого вида, – в этой безразмерной футболке Нам Гю почти утоп.       – Ты не смог.       И что бы это ни значило, но отвечать перехотелось. Он медленно осел на диван, затем с трудом вытянулся на мягких пледах. Отстраненно подумал, что это глупости и ему они ни к чему, но ничего не сказал. Человек стоял над ним, – ну и шпала, – и следил за чужим мельтешением. Фиолетовая тень от челки падала ему на лицо, делая его лиловым, словно кто-то хорошенько по нему приложился.       – Отдыхай. – Нам Гю почти перекривился от того, как сильно все это напоминает какой-то странный боди-хоррор: будто кассету заело, и она раз от раза перематывается на одну и ту же сцену.       Человек включил ему телевизор и вышел в коридор, погладив широкой ладонью дверной косяк. Странный жест. В большой гостиной стояла плазма, широкая тумба, кофейный столик в тысяче мелких ножевых, глубокое кресло и собачьи лежанки со всяким песьим хламом. Экран показывал лица разодетых мальчиков и девочек, и Нам Гю почти поверил, что они живые.       На кухне открылась дверь, и стадо собачьих лап и хвостов кинулось в комнату, исследовать нарушителя. Нам Гю все еще лежал на диване, щенки тявкали и пытались запрыгнуть к нему, но мама рычала на них, как и рычала на вампира. Животные всегда были умнее людей, по крайней мере, умнее их хозяев.       – Им нужно время привыкнуть к тебе. – Человек привалился острым плечом к косяку, выражение лица у него было совершенно непередаваемое.       Нам Гю опустил к мягким брюшкам палец, – сука зарычала, но детям ее было все до одного места, – тысяча слюнявых языков напало на его руку. Хотелось огрызнуться: «не надо ко мне привыкать», но на него впервые за пять лет накатила спокойная, сытая сонливость. Он впервые почувствовал, как собственная рука в плену мягких ушей и шкурок теплеет, нагревается почти до человеческой температуры, и огрызаться просто не осталось сил.       Неделю Нам Гю продолжал валяться в бессознательном: пакетированная кровь давала сил, но слишком мало, и он смог встать с кровати только на пятый день. Человека тогда не было, овчарка зарычала на него (ее зовут Джеки – Человек настойчиво просил выучить все их имена), предупредительно пригнув зубастую пасть к полу. Шататься один по квартире Нам Гю не решился.       Человек ходил на работу пять дней в неделю и сбегал из квартиры на мучительные десять часов: с восьми утра до семи вечера. Он так и не узнал его имени, а спрашивать сейчас казалось какой-то нелепостью, но Человека ничего не смущало – тот болтал без умолку. Нам Гю узнал, что он работает учителем музыки в началке, любит детей, спасает бездомных собак, – он выхаживал беременную Джеки, когда ее сбила машина, – и с недавних пор начал помогать неудачникам-вампирам. Нам Гю на камень в свой огород никак не отреагировал. Он вообще за неделю не вымолвил ни слова, большую часть времени стараясь таращиться в потолок или в телек, пока Человек рассказывал и рассказывал, а Нам Гю впитывал в себя голос и слова как губка.       Нам Гю слушал как он спит, и даже за стенкой ровный стук его сердца звучал оглушающе.       – Как тебя зовут? – Еще через неделю сдался Нам Гю.       Он уже мог ровно сидеть, подпирать спиной стену и держать пакет с кровью в собственной руке. Человек сидел за креслом у кофейного столика, что-то клацал длиннющими пальцами в новеньком макбуке. На нем были очки, что совершенно ему не шли – из-за них он казался еще старше. Человек замер, собаки у его ног встрепенулись.       – Думал, ты и не спросишь. – Безобразная оправа отправилась на стол, Человек потер пальцами переносицу. – Чхве Субон. А тебя?       Если бы он мог что-то чувствовать, наверное, это было бы Волнение.       – Нам Гю.       Что-то хитрое было в глазах Человека – в глазах Чхве Субона.       – Какое сегодня число?       Субон скосил взгляд на экран своего макбука.       – Двадцать седьмое ноября.       Два с половиной месяца. Нам Гю почувствовал, как у него задрожал кадык – даже есть перехотелось, кровь была холодно-противной, и Нам Гю еле-еле выдавил в себя остатки. Хитринка ушла из взгляда Субона, сменившись озадаченностью и немножко страхом. Рана в брюхе заныла, Нам Гю злобно придавил ее собственным локтем.       Больше они ни разу не заговорили за вечер.       Когда Нам Гю пробыл тут почти месяц, ему негласно разрешили ходить по квартире. Может, Джеки поняла, что все они коллеги в одном и том же занятии – ежедневном ожидании Субона с работы. Она перестала рычать на него, даже разрешила гладить щенков: они сидели ввосьмером каждый вечер у входной двери, шерстяные комки облепляли его со всех сторон – может, инстинктивно пытались его согреть. Когда у подъездной двери громыхали чужие ботинки, Нам Гю всегда вставал и уходил поглубже в квартиру. Глупости, конечно, это все глупости.       Если бы у Нам Гю билось сердце, то оно бы каждый раз пропускало удар, боясь быть пойманным с поличным.       Даже Джеки не убеждалась в его актерской игре и больно кусала его за лодыжки.       Вампирам нельзя проводить столько времени с людьми. Нам Гю повторял себе это каждый вечер, а потом каждый вечер приходил Субон, – от него всегда пахло выпечкой и немного потом, – и начинал рассказывать ему про детей, про работу, про свою жизнь, в которую Нам Гю случайным образом затянуло.       Входная дверь всегда была открыта, но у него просто не хватало сил переступить за порог.       Он шатался за Субоном по квартире как черная призрачная тень, тот ничего не говорил, но стал одеваться теплее – от Нам Гю разило холодом и мертвечиной как от могильной плиты. Рана на боку затягивалась, можно было бы даже наложить швы.       Субон уходил гулять с Джеки каждый вечер, Нам Гю мог поклясться, что эта блохастая сучка над ним усмехается.       – Когда ты поправишься, сходим погулять все вместе. – Обронил Субон, застегивая на Джеки намордник.       Может, заметил его влажный взгляд. Может, Нам Гю правда выглядит жалко и в нем совсем ничего человеческого не осталось – даже гордости.       Нам Гю ничего не ответил, только выключил свет в коридоре. В темноте он выглядел точно мертвец.       В выходные Субон иногда выбирался к друзьям. Он часто рассказывал про них, – чудесные люди окружали чудесного человека, – и все поголовно были то учителя, то музыканты, то еще какие артисты.       – Сходим к ним на Рождество, если хочешь.       На переносице покоилась все та же старческая оправа, Нам Гю даже порывался ее спрятать или выкинуть, а пальцы зажимали какую-то книжку. «Триумфальная арка» – Нам Гю писал по ней диссертацию. Прошлое хлестнуло его по спине и ему захотелось плакать, так сильно, как в первые дни обращения. Субон отложил книгу переплетом вверх, заглянул ему в лицо. Нам Гю не должен был (не мог, не хотел) оставаться здесь до Рождества.       – Сколько тебе лет? – Спросил Субон.       «Решил расковырять мне душу окончательно?»       – Двадцать восемь.       Субон положил очки на столик вместе с книжкой.       – Это вместе с…? – Оправа корчила ему глумливые рожи.       – Да.       Субон перевел задумчивый взгляд на плазму – там, как всегда, показывали какой-то бред. У Субона была какая-то навороченная приставка, но смотрели они все равно либо дебильные шоу, либо музыкальные каналы. Сегодня был вечер воскресенья и везде крутили повторы рождественских фильмов – Нам Гю уже в шестой раз в своей жизни смотрел, как Джон Макклейн из «Крепкого орешка» спасает заложников.       – Мы, получается, ровесники.       Нам Гю ничего не ответил.       Они, оказывается, даже все детство жили почти в соседних домах. Субон показывал ему свои детские фотки, Нам Гю сидел рядом с ним на подлокотнике кресла и от чужого тепла хотелось чесаться, – он был тощий и долговязый, как камыш, с абсолютно наглым лицом местной шпаны.       – Я был жестоким ребенком. – Нехотя признался Субон и заблочил свой телефон.       Нам Гю впервые был рад тому, что до двадцати лет был хиккой – на улице ему вряд ли бы удалось остаться не покалеченным.       Субон откидывает голову на мягкую спинку кресла, обнажая длинную смуглую шею. Нам Гю старается не смотреть на него. По воскресеньям Субону полюбилось задавать ему провокационные вопросы, – наверное, потому что на следующий день он сбегал от него на работу. Темные глаза лениво ощупывали чужое лицо – на контрасте с ним Нам Гю выглядел как ожившая горгулья.       – Ты виделся с матерью?       Нам Гю вздыхает. Он ненавидит воскресенья и все, что с ними связано.       – Нет. Первый год был слишком занят своим новым бытом, а потом… – Нам Гю стекает с подлокотника на пол, к собакам и субоновым ногам, – Потом начали вводить законы. Я не появлялся, хотя знал, что мама бы приняла меня любым. Она так хотела, чтобы я доучился… – Грета лежит рядом с ним и ее мягкий ушной хрящик выворачивается наизнанку, Нам Гю вправляет его обратно, – Потом было страшно, что я ее подведу, ведь каждый человек обязан был докладывать о вампирах. Спустя два года ситуация успокоилась, но я все равно не смог. Знаю, что она меня ждет. Но если я ее увижу, я не смогу… Мне придется жить дальше.       – Почему? – Субон заводит свою жгучую руку Нам Гю в волосы. Тот обессиленно приваливается к его колену.       – Она не переживет, если я умру второй раз.       Жаркий вздох врезается Нам Гю в затылок.       Чужое острое колено упирается в висок, но Нам Гю не чувствует дискомфорта. Субон гладит его горячими пальцами за ухом, почти так же, как одну из своих дворняжек, но Нам Гю и не против. Как что-то может не хотеть ластиться к этому человеку?       – Будешь охранять мой сон?       Нам Гю повернул на него голову, – почти неестественно вывернул шею, чтобы можно было рассмотреть чужое лицо, – но субоново выражение было нечитаемым и невыразительным, словно за затонированным стеклом. Нам Гю был уверен, что за столько времени он научился читать людей, как минимум, по чужому сердечному ритму, который всегда выдавал их с потрохами.       Сердце у Субона билось размеренно, как часы.       Субон пошел спать, обложившись щенками, а Нам Гю с Джеки сидели у его кровати, словно верная охрана. Субон долго смотрел на него из темноты, – его глаза блестели, будто он сейчас заплачет, – а потом уснул неспокойным сном.       Нам Гю прождал чудовищ целую ночь, но никто, кроме него, так и не явился.

***

      Он остался до Рождества и даже дольше. Они начали гулять вечерами с Джеки вместе, но шататься по ночным барам с субоновыми друзьями Нам Гю отказался – хотя бы ради их безопасности. По ночам на улицы выбирались большие и голодные хищники, многим из которых он изрядно потрепал нервы.       – Тебе нужно встать на учет. – Субон заводил свою любимую еженедельную песню.       – Нужно. – Просто соглашался Нам Гю, не желая продолжать эту тему.       Рана на боку окончательно затянулась, оставив после себя уродливый шрам и болезненное напоминание, где и как его нашли.       Нам Гю решил приготовить праздничный ужин в эту честь – он многим обязан Субону, но так мало для него делал.       Он решил запечь мясо в духовке, проскролив предварительно несколько десятков страниц рецептов и просмотрев пять видео-туториалов на ютубе. Нам Гю будучи человеком не умел готовить, – существовал на рамене и рисе как любой уважающий себя студент, – а сейчас он даже попробовать свою стряпню не сможет.       Джеки смотрела на его жалкие потуги глумливым взглядом. Нам Гю бросал ей куски мяса на пол, лишь бы она отстала.       Когда Субон вернулся с работы, на кухне успело сгореть всего пару сковородок.       – Привет. Чем пахнет? – Субон нахмурился, стягивая с себя зимнее пальто.       – Ужин. – Собственный голос звучал больше как писк, чем человеческая речь.       Субон удивленно поднял брови.       Нам Гю не мог выдерживать этого. Он развернулся и ушел на кухню, оставляя Субона с его дурацкой улыбкой в прихожей.       Тот зашел на кухню, улыбка становилась шире, смущенная каким-то недоверием.       – Я приготовил. – Боже, это прозвучало еще более убого.       – Ты приготовил ужин?       На это Нам Гю предпочел тактично не отвечать, он не мог позволить себе в очередной раз опозориться.       Субон включил телевизор, наложил себе порцию на тарелку. Его загадочная улыбка пробуждала в Нам Гю какие-то слишком далекие и слишком мертвые чувства. Нам Гю рядом с ним выглядел как призрак, который настойчиво пытался заглянуть ему в рот.       – Ну, как?       Субон очень сосредоточенно смотрел в экран телевизора, – Джон Макклейн спасал заложников в миллионный раз, – и слишком сосредоточенно жевал, челюсти напряглись как у Щелкунчика. Субон проглотил прожеванное, немного посмотрел в тарелку и перевел на него серьезный, неподъемный взгляд.       С таким лицом люди должны просить руки и сердца, а не давать комментарии по готовке.       – Это было просто… отвратительно.       У Нам Гю натурально отвисла челюсть.       – Сукин сын.       Субон засмеялся открыто и заливисто, от его улыбки заныло что-то внутри, и обхватил Нам Гю за ледяные плечи своими длинными руками. Если бы у него было сердце, то его грохот был бы слышен на всю улицу.       Поев (читай, поковыряв мясо еще полчаса), Субон принялся мыть посуду. Нам Гю сидел на одном из стульев, наблюдал за напряженной линией его плеч, – что-то Большое и Страшное пряталось в Субоне и пыталось прорваться наружу сквозь каждый жест, взгляд, каждое его касание. Субон составил мытую посуду в сторону, смывая мыльную пену с рук. Нам Гю бесшумно подошел сзади, но Субон все равно почувствовал – со спины пробрало холодом и плечи свело почти судорогой.       Большое и Страшное было с ними в одной комнате, но Нам Гю совсем не боялся.       – Можно я тебя поцелую?       Тетива лопнула. Субон рвано выдохнул, обессиленно уперевшись лбом в кухонный шкафчик. Чужое сердце клокотало в грудной клетке, Субон повернул лицо в его сторону.       – Думал, ты не попросишь.       Большое и Страшное вырвалось на свободу.       Нам Гю положил руки ему на плечи, – твердые и горячие даже сквозь плотную ткань свитера, – Субон судорожно скомкал футболку у него на пояснице. Его рот был горячим, жгучим, как и ладони, и все его большое и длинное тело. Субон зажмурился, словно делал то, что ему всегда было страшно даже начинать, и проехался языком Нам Гю по клыкам. Нам Гю запустил ледяную руку под свитер, смуглая кожа сразу же покрылась мурашками, но Субон не пытался уйти от прикосновения. Он жался к нему всем своим живым телом, Нам Гю слышал, как кровь носится по чужим венам, и чувствовал что-то похоже на возбуждение. Мозг посылал ему забытые сигналы, сознание все больше превращалось в кашу. Нам Гю смотрел на его зажмуренные глаза, на раскрасневшееся лицо, и Большое и Страшное сжалось до чего-то совершенно крошечного.       Субон оторвался от него и Нам Гю затрясло – Боже, ему точно было нельзя оставаться тут ни днем больше.       Он никогда и никого так не хотел.       Субон прижался мягкими губами к его виску, и Нам Гю почувствовал себя выжатым и беспомощным, но каким-то совершенно счастливым.       Они отпраздновали Новый год вместе с друзьями Субона: большая толпа из десяти человек встретила их с распростёртыми объятиями. Нам Гю не знает, что он им рассказал, да и если честно ему этого совсем не хочется. Вечер вышел здоровским, Нам Гю пока был человеком, не чувствовал себя так комфортно среди незнакомых людей, как тогда.       – Если бы я не сказала тебе «проходи», ты бы все равно смог зайти? – Бывшая одноклассница Субона - Семи - напилась и остаток вечера задавала ему дурацкие вопросы. Остальные возмущенно шикали на нее, но Нам Гю было искренне весело развеивать стереотипы.       – Да, смог бы.       Семи, поражено ахнув, схватилась за сердце.       Нам Гю не смеялся пять лет, но даже спустя такой большой перерыв у него это получалось легко и естественно.       Субон подарил ему подвеску – до Нам Гю не сразу дошло, что она была парная. Он повесил ему на шею серебряный ключик, маленький и блестящий.       – Что же он открывает?       Субон хитро сощурил на него темные глаза и рассеянно потер собственную грудную клетку.       Если бы тело Нам Гю могло плакать, он бы разревелся, страшно и некрасиво, как школьница.       Но все что он смог, это сжать чужую руку в холодном капкане из собственных пяти пальцев. Не существовало слов, которыми он мог бы выразить свои чувства – то, что от них осталось, – поэтому Нам Гю так хотелось, чтобы Субон его понял.       Нам Гю каждый день думал о собственном побеге, но с каждым днем все неохотнее и ленивей. Ему нравилось жить здесь, нравилось жить с Субоном, целоваться и прижиматься к его могучей спине, словно к большой раскаленной скале. Нам Гю, в принципе, даже почти смирился со своим существованием.       Его вампирское существование не имело никаких целей, но, может быть…       Может быть, он мог бы с этим что-то сделать.       – Тебе нужно встать на учет. – Сказал Субон одним вечером и голос его не терпел возражений. – Я носил к тебе донорскую кровь на своих волонтерских правах, но даже их не хватает, чтобы продолжать это делать больше полугода. У людей начинают появляться вопросы.       – Я живу вампирскую жизнь уже шестой год и ни разу не был на учете. Они этого просто так не оставят.       Субон вздыхает, вздох получается горьким и замученным.       – Они расследуют твое дело, найдут твоего Создателя, допустят тебя к курсу…       – Создателя больше нет. – Субоново сердце клокотало у него в горле, хотя тот усиленно старался не подавать виду. – Меня отпустят под трибунал. Ты пойдешь со мной за укрывательство.       – Тебя могут направить на государственную отработку, а мне лишь выдать штраф… – К концу предложения чужой голос совсем обмяк, поняв всю бессмыслицу этого предложения.       – Меня заставят отрабатывать провинность, и чтобы я лет восемьдесят занимался каким-нибудь бессмысленным действием. – Нам Гю невесело улыбается. – Я еле пережил пять лет существования без цели, Субон, а ты хочешь, чтобы я согласился заниматься этим чуть меньше века?       Это был подлый, грязный удар под дых. Нам Гю бы все отдал, лишь бы не видеть такое выражение на чужом лице.       Субон молча ушел спать и всю ночь ему снились кошмары. Он вскакивал на кровати практически каждый час, судорожно находил глазами лицо Нам Гю, – в углу комнаты он выглядел как сонный паралич, – и проваливался обратно в тревожный сон.       Кошмары не прекратились ни в этом месяце, ни в следующем. Нам Гю совершенно не справлялся со своей защитной функцией.       Началась весна, но солнечный человек Чхве Субон продолжал медленно чахнуть в своей квартире, насквозь промерзшей и пропитавшейся смертью. Нам Гю знал причину и чем раньше он наберется смелости ее озвучить, тем легче станет всем.       Но Нам Гю так устал, видит Бог, как он устал терять и совершенно ничего не приобретать взамен.       В марте Субон очередным вечером вернулся с работы страшным и хмурым, почти таким же, каким Нам Гю встретил его в этой ванной. Нам Гю не ел с января, все меньше передвигался, чтобы не тратить энергию, будто погружался в спячку. Джеки стала приходить спать на его диван, словно что-то понимала, даже жалела его.       Субон загрохотал в коридоре, но Нам Гю не вышел его встречать, не хотелось вставать и вообще что-либо делать. Может, он думал, что умереть от голода будет лучшим концом для него?              Субон вломился в гостиную как ураган, еще немного и электричество точно замкнет во всем доме.       – Сегодня ты укусишь меня. – Нам Гю вздрогнул от слов, как от пощечины.       Ошарашенно помотал головой.       Субон подошел к дивану, рывком поднял его на ноги, словно схватил мешок картошки, а не тело.       Субон злился, а Нам Гю совершенно не понимал, почему. Хотя, наверное, все-таки понимал, но не хотел об этом даже думать, не то, что говорить вслух. Субон смял его, грубо и крепко, и, наверное, это было больно. Больно и возбуждающе. Нам Гю ткнулся губами ему куда-то в рот или в челюсть, голова стала почти свинцовой. Субон целовал его шею, длинную и холодную своим горячим языком, лез горячими руками сжимать его холодные бока. Он приложил огненную ладонь к шраму – Нам Гю вздрогнул и повалил его на кровать.       У Субона был совершенно дикий, шальной взгляд. Он цеплялся им и своими руками за его мертвое тело, Нам Гю залез сверху, прижался задом к чужой встопорщенной ширинке. Субона было много, так много, что Нам Гю чувствовал будто он задыхается и ему тесно, тесно и страшно, почти как в могиле, когда тебя хоронят живьем. В голове был бардак, абсолютная свалка мыслей, и его все порывало что-то сказать, но Субон мял его задницу и натягивал на себя. Нам Гю целовал его шею, уголок челюсти, ключицы, Субон под ним извивался и шипел, и контролировать себя становилось все тяжелей.       – Ну же, твою мать, – Субон крепко тряхнул его на себе. – Давай.       Нам Гю был обречен с самого, мать его, начала.       Он впился в напряженную шею и понял, что просто не может остановиться. Субон под ним вскрикнул, вонзив пальцы в чужой тощий зад, глаза его закатились. Нам Гю пил чужую жизнь, пил и пил, обезумев от жажды и близости человеческого тела. Он так скучал по жизни, по настоящей, живой жизни. Субон застонал под ним болезненно-сладко, его скорчило от оргазменной неги, но Нам Гю все не мог оторваться от его измученной шеи.       Он не представлял, как сможет после этого пить любую другую кровь.       Когда Нам Гю силой отцепил от Субона самого себя, у того было страшно бледное лицо и неестественно красные щеки.       Нам Гю почти свалился с дивана – оттуда на него смотрел человек, который скоро умрет.       Он кинулся на кухню за шоколадкой и горячим чаем, руки дрожали, и он пару раз пролил на себя кипяток. Кожа вздулась мерзкими волдырями, но Нам Гю не было больно – ему было Страшно.       Субон съел шоколадку с чаем, к лицу вернулась хоть какая-то краска. Нам Гю обработал рану на шее, помог ему вытереться и переодеться, и чувствовал себя отвратительней всего на свете. За всю свою человеческую жизнь он не совершал ошибки, которую невозможно было бы исправить, а за пять лет бессмертия как-то умудрился. Он уложил Субона спать, тот снова провалился в буйный и беспокойный сон. Нам Гю прижал пальцы к двум воспаленным точкам – совсем легко, подушечками пальцев, – но Субон все равно вздрогнул, а Нам Гю прошило руку огнем прямо до локтя.       Он вышел на улицу, забрав с собой всех чудовищ, уверенный, что Субону удастся проспать эту ночь без кошмаров.       И был прав.       Они провели так еще неделю, ни разу не заговорив о том, что было. Субон почти не мог спать и даже свалился в обморок на работе, перепугав всех детей. Ему выписали больничный, но он не хотел оставаться дома – Нам Гю догадывался, что это не только из-за его трудоголизма.       А потом в конце недели нашли его ученицу, прямо на их школьной площадке.       Ей разгрызли гортань и забавно усадили на горку, будто она просто устала кататься и решила передохнуть. Ей было девять лет.       Субон вернулся с работы совсем диким и Нам Гю был уверен, что он его убьет. Он был не против.       Даже Джеки заслонила собой щенков, хотя те уже здорово вымахали, но не зарычала на него. Ждала, что тот сделает. Может быть, она даже пыталась защитить собой Нам Гю, но он погладил ее по мягкой шерсти, губами сказал «не стоит».       Нам Гю не заслужил все живое, что его окружало.       Он подошел к Субону – сердце того колотилось как ненормальное по мере его приближения. Поцеловал его в висок, легко-легко, но он чувствовал, что Субон почти заставляет себя не сорваться с места. Нам Гю окинул взглядом квартиру, за пять месяцев успевшую стать ему домом, если не чем-то большим, подмигнул Джеки, и вытек в подъезд, в черную ночную темень.       У Нам Гю остался при себе лишь телефон, который Субон купил ему где-то в начале декабря, в котором были лишь несколько фоток и одна единственная переписка. Субон писал ему стабильно три месяца, прежде чем Нам Гю его заблокировал. где ты я очень скучаю я ходил к твоей матери сказал что ты живой она так сильно хочет увидеть тебя я тоже у джеки умер щенок грета все меня спрашивают о тебе мне нечего им ответить\ я люблю тебя       На улицах стало на одного хищника больше.