Не плачь по мне

      Два месяца. Шестьдесят два дня, каждый из которых был отмечен попытками Вадима примириться с Ольгой. Его извинения, сначала неуклюжие и неловкие, постепенно становились более отчаянными, пропитанными искренним раскаянием. Цветы - роскошные букеты, от нежных роз до ярких, экзотических орхидей ежедневно заполняли её кабинет, словно попытка завалить пропасть между ними волнами ярких красок и аромата. Каждый день - новый букет и новая попытка пробить ледяную стену её молчания. Но Москвина оставалась непреклонной. Её холодность была непробиваемой стеной, отражающей все его попытки. Встречи на ректорате - короткие, формальные кивки, почти незаметные обмены взглядами становились пыткой для Казанцева. Он ловил её взгляд, искал в нём хоть проблеск прежней теплоты, но видел только безразличие, застывшее на поверхности её обычно искрящихся глаз. Случайные столкновения в университетских коридорах происходили редко, но каждая такая встреча становилась для него настоящим испытанием. Мужчина чувствовал её напряжение, холодное отчуждение, которое пронизывало воздух между ними невидимой, но ощутимой стеной. Также заглохло и расследование. Никаких зацепок, никакой новой информации, даже Юрий не мог что-то предпринять, все тщетно. Дело постепенно затягивалось, погружаясь в болото бюрократии и бездействия. Казанцев видел в этом не только профессиональное противодействие, но и своего рода отражение его собственных неудач. Кисляк Андрей Викторович успешно принятый на работу, усердно и нацелено тренировал хоккейную команду. Позабыв в принципе, зачем он здесь нужен и каково его истинное предназначение пребывания в университете, зато парень единственный из всех шёл в гору, занимаясь своим детищем. Проректор, рассматривая своё положение, часто задавался вопросом, как он вообще мог оказаться в этой ситуации, ведь всё было так хорошо, пока не вмешались непредвиденные обстоятельства.

***

      Шестьдесят третий букет - огромная корзина белых лилий, заполнил собой почти всё пространство у её стола. Их тонкий аромат смешивался с запахом старой бумаги и кофе, создавая в кабинете Ольги тяжёлую, душную атмосферу. Москвина, углубившись в работу над очередным отчётом, старалась игнорировать цветы, но их присутствие давило, словно невидимый груз на её плечах. Каждый лепесток, каждый стебель был напоминанием о неразрешенном конфликте, о прошедших двух месяцах, полных молчания, боли и невысказанных слов. Белые лилии, символы чистоты и невинности, в этом контексте казались зловещими, подчеркивая её застывшее состояние, её неспособность простить и забыть. Она чувствовала себя запертой в ледяной крепости собственного упрямства, окружённая высокими стенами обиды и недоверия. Букеты Казанцева, каждый из них свидетельство его настойчивости и искреннего раскаяния были бесполезными ключами, которые он каждый день предлагал ей, но которые она упорно отказывалась использовать. Каждый новый букет это был ещё один неудачный штурм, очередное доказательство её неприступности, её непоколебимого решения оставаться в самоизбранном заточении. Она видела в них не только попытки примирения, но и беспощадное напоминание о собственной вине, о словах, сказанных в порыве гнева, о разрушенных чувствах. Работа над отчётом не шла. Её мысли постоянно возвращались к тому ужасному дню, к их ссоре, к острым, как осколки стекла, фразам, ранившим обоих. Она помнила его отчаяние, его попытки объясниться, его мольбы о прощении. И она помнила свою жёсткую позицию, своё непреклонное желание не сдаваться, не идти на уступки, даже несмотря на то, что сердце разрывалось от боли. Теперь, глядя на безупречную белизну лилий, она чувствовала не только тяжесть вины, но и горькое осознание своей неспособности разорвать этот замкнутый круг, свободно вздохнуть и, наконец, простить. Воздух в кабинете становился всё тяжелее, словно предвестник приближающейся бури. Внезапный стук в дверь прервал поток Ольгиных мыслей. Она резко подняла голову, её взгляд, суровый и усталый, остановился на ручке. Дверь распахнулась, и в кабинет ворвалась Лиза, её дочь, словно ураган, проносящийся сквозь кабинет. На лице девушки не было её обычной жизнерадостности. Вместо этого смесь беспокойства и решительности, которая приковала внимание женщины. Девушка остановилась посреди комнаты, её взгляд скользнул по огромной корзине лилий, остановившись на Ольге. В её глазах читалось не столько осуждение, сколько глубокое беспокойство. – Мама, - начала дочь, её голос звучал тише, чем обычно. - что происходит? Я понимаю, что у тебя проблемы с Казанцевым, но… шестьдесят три дня, шестьдесят три букета… это уже перебор. Это выглядит… пугающе. Москвина молчала, её взгляд упал на белые лилии. Белизна цветов, казавшаяся ей символом её собственного застывшего мира, теперь стала напоминанием о том, как глубоко она зарылась в свой гнев и обиду.  – Лиза, я просто… - начала она, но слова застряли в горле. Она не могла объяснить, почему так долго держалась за свою обиду. Это было как будто она сама заперлась в клетке, которую сама же и построила. Лиза сделала шаг вперёд, её голос стал мягче. – Мама, я понимаю, что ты расстроена. Но ты не можешь продолжать так жить. Эти цветы… они не делают тебя счастливой. Они лишь напоминают о какой-то боли. Женщина вновь взглянула на корзину белых лилий, и её сердце снова сжалось. Эти цветы были не просто символом расставания с Вадимом, они стали олицетворением её внутренней борьбы. Она вспомнила тот ужасный день, когда всё рухнуло. Слова, которые были сказаны в порыве гнева, обиды, которые накрыли её, как волна. – Я не знаю, как всё исправить. - произнесла она наконец. - Я чувствую себя потерянной. Вадим Юрьевич... он был таким важным для меня. Но теперь… – Но теперь вы оба страдаете от этого молчания. Он так вообще... хуже тебя выглядит. - перебила её Лиза. - Ма, может быть ты расскажешь мне, что произошло? Я помогу чем смогу.  – Лиз... Слезы навернулись на глазах женщины. Она, сняв очки, закрыла лицо руками, чувствуя, как накатывает волна боли и раскаяния. Девушка подошла ближе, осторожно обнимая мать за плечи. Тишина в кабинете была тяжелой, наполненной невысказанными словами и горьким сожалением. – Мам, я взрослая, скажи как есть, я пойму... - уткнувшись носом в каштановые волосы, проговорила девушка, крепче сжимая плечи матери. - Я же понимаю, что ты не просто так развелась с отцом и Казанцев не просто так каждый день букеты шлёт.  Проректор глубоко вдохнула, пытаясь совладать с накатывающими эмоциями. Руки Лизы, обнимающие её плечи, стали единственным островком тепла в бушующем море её отчаяния. Она открыла глаза, взгляд её был тусклым, полным боли и горечи. – Это не просто романтическая история, Лиза. - прошептала она, голос хриплый от слёз. - Я попалась на удочку... – Как это понимать? - удивленно заглядывает в помутневшие глаза матери.  Глубоко вздохнув и взвесив все «за» и «против» Москвина решается раскрыть занавес своей другой жизни. – Он является полковником подведомственных служб. - женщина вытерла слёзы тыльной стороной ладони, её голос дрогнул. - Мы оба работали над одним делом. Помнишь ради чего я здесь?  - девушка уверенно кивнула. - Так вот, я со своей стороны использовала связи как могла, он со своей. Итог? Операция провалена, заведя меня в тупик. Никаких дальнейших зацепок и следов нет, информация отсутствует, все стало слишком тихо и это наводит легкую панику. Как говорят: затишье перед бурей. – А у него есть какая-либо информация? - уточнила девушка, спрашивая про мужчину. – Уверена, что да, но насколько он продвинулся дальше.... я не знаю. - женщина устало выдохнула. - Лиз, я даже не знаю кто его прислал сюда и кто является непосредственно его начальником. Это всё очень-очень странно. Она замолчала, взгляд её упал на белые лилии. Их безупречная белизна теперь казалась иронией символом чистоты и невинности, запятнанных грязью интриг. – Он действовал хитро, Лиза. - продолжила Ольга. - Сначала - помощь, поддержка, внимание... А он… он всё продумал. Казанцев использовал меня, чтобы получить доступ к информации, к людям, к ресурсам, которые были недоступны ему официально. Ольга глубоко вдохнула, стараясь успокоиться. Её руки дрожали. – Он обещал защиту, помощь… но это была гнусная ложь. – Как ты это все поняла? - перебила её девушка. – Это было в тот день… Когда я на утро прибежала домой со слезами на глазах.  – Когда ты не ночевала дома? - задала уточняющий вопрос. – Угу, я была с ним… Всё было замечательно на столько, насколько это вообще может быть замечательно в подобной ситуации. - закончила Москвина, горько усмехнувшись, её голос дрожал от подавленных эмоций. - Он был внимателен, заботлив, ласков… Я позволила себе расслабиться и поверить в его искренность. Но по щелчку пальцев все изменилось... Вадим вдруг стал напряжённым, его лицо исказилось от беспокойства, когда раздался звонок. Я наблюдала за ним, как он отвечал на вопросы своего друга, его голос стал сухим и односложным. Это было похоже на игру, в которой он не хотел участвовать. Мне показалось, что он просто не хочет говорить с ним при мне. - продолжала она, её голос стал чуть тише. - Я решила поддержать его, обняла со спины, стараясь передать свою теплоту и уверенность. Но вместо этого услышала те слова, которые разорвали меня на части: «Я организовал всё для твоей ненаглядной… прослушивающее устройство». – Это было как удар молнии. - произнесла она с дрожью в голосе. - Все наши разговоры о доверии и искренности вдруг потеряли смысл. Я смотрела на него и не могла понять, как он мог так легко говорить о том, что разрушило всё между нами. Её сердце колотилось в груди, а в глазах стояли слёзы. Она вспомнила, как горечь заполнила её душу. Казанцев был рядом, но между ними возникла пропасть - пропасть недоверия и страха. Она чувствовала себя уязвимой и преданной. – Я помню, как он пытался объяснить свои действия, но каждое его слово звучало как оправдание. - продолжала брюнетка, её голос стал тихим и полным боли. - Я хотела верить ему, но внутри меня всё кричало о том, что я должна уйти. Лиза смотрела на мать с сочувствием. Она понимала, как трудно было ей вспоминать эти моменты. – У вас было что-то? - спросила девушка.  Ольга молчала, слёзы текли по её щекам, оставляя блестящие дорожки на коже. Лиза ждала, не смея прерывать её. Тишина в кабинете была тяжёлой, наполненной невысказанной болью и горьким сожалением. Наконец, женщина заговорила, её голос был тихим, хриплым от слёз.  – Да, было. Не то, что ты, наверное, представляешь. Не просто… страсть. Это было… сложно. Он был таким… внимательным, понимающим, таким, каким как твой папа никогда не был. Он видел во мне не только проректора и бабу в погонах, заваленную бумагами, а… женщину. Он слушал меня, интересовался моей жизнью, моими переживаниями… Он дарил мне то внимание и заботу, которых мне так не хватало. Женщина глубоко вздохнула, её плечи сотрясались от нахлынувших эмоций. Девушка обняла её ещё крепче, чувствуя биение её сердца, быстрый, неровный ритм, как отбойный молоток. – Мам, - тихо произнесла Лиза, отстраняясь, чтобы взглянуть в глаза матери. - может быть, нам стоит поговорить с Вадимом Юрьевичем? Или хочешь я поговорю... Ольга подняла на неё удивлённый взгляд, как будто не могла поверить в то, что слышит.  – Ты что, Лиза? - спросила она, её голос продолжал дрожать от эмоций. - Как ты можешь это предлагать? Он предал меня!  – Я понимаю, что это трудно, но, возможно, стоит выяснить его истинные намерения. Если он действительно использовал тебя, то это может быть опасно не только для тебя, но и для других. Мы должны знать правду. - настаивала дочь.  – Нет, Лиза. - прошептала она, её голос был полон отчаяния. - Нет, это невозможно. Я не могу ему доверять. Я не могу… – Но, мама. - настаивала девушка, её голос был твёрд, несмотря на дрожь в нём. - Ты сама сказала, что эта операция провалилась, что всё стало слишком тихо. А вдруг… вдруг он знает что-то, что может нам помочь? Вдруг он всё ещё работает на нас, только… другим способом? Ведь он всё-таки полковник… у него есть связи, доступ к информации… Ольга задумалась. Лизины слова заставили её засомневаться в своей категоричности. Она действительно не знала, что делать дальше. Тишина повисла в воздухе, прерываемая лишь тихим всхлипыванием женщины. Впервые с момента расставания с Вадимом она позволила себе задуматься не только о собственной боли, но и о сути дела, о том, что может быть важнее её личных переживаний. Возможно, Елизавета права. Возможно, нужно рискнуть. Возможно, нужно поговорить с Казанцевым, хоть это и ужасно страшно. Но ради дела… ради правды…   Ольга снова посмотрела на белое море лилий, символ её страданий. И в этот раз, сквозь слёзы, она увидела не только боль, но и проблеск надежды. Надежду на то, что правда всё-таки будет найдена, что справедливость восторжествует. И, возможно, даже Вадим сыграет в этом свою роль. Но какова эта роль будет оставалось ещё выяснить. – Хорошо, Лиза. - наконец сказала Ольга, её голос был тихим, но решительным. - Я подумаю.

***

      Решение матери заставило девушку тут же действовать. Она не хотела ждать. В отличие от Ольги, которая была поглощена личной драмой, Лиза видела общую картину. Зависшее расследование, молчание, и подозрительное поведение проректора всё указывало на то, что здесь что-то не так. Когда она достигла кабинета Казанцева, её сердце колотилось так, будто пыталось вырваться наружу. Сдерживая дыхание, Лиза постучала в дверь. Никакого ответа, только глухая молчаливая тишина. Сидя на краю стула, она колебалась, но решимость взяла верх. Столкнувшись с собственными страхами, она открыла дверь, не дождавшись приглашения. Вадим сидел за своим столом, погруженный в документы. Увидев Лизу, он поднял взгляд, искренне удивленный её визитом. – О! Мое почтение, дитя проректора по учебной части. - язвительно поприветствовал ее. - Что ты здесь делаешь? - спросил он, его голос звучал спокойно и твёрдо, но в глазах читалось смятение. – Ты предал мою мать. Я пришла, чтобы выяснить, что происходит, и почему это произошло.  Вадим нахмурился, словно удивляясь тому, насколько серьёзно она настроена.  – Как громко ты предъявляешь мне обвинения. Тебе не кажется, что это не твоё дело? - начал он.  – Кажется и моё тоже, она моя мать и я хочу правды! - произнесла она уверенно, хотя внутри всё дрожало от волнения. – Ты ещё ножкой топни и заплачь.  Лиза не могла больше сдерживаться. Гнев переполнял её, и она шагнула ближе к столу, будто желая сократить расстояние между ними, чтобы показать свою решимость. – Не смейте говорить со мной таким тоном, Вадим Юрьевич! - прошипела Лиза, её голос был полон ярости, но он был спокоен, целенаправлен, словно удар хорошо наточенного клинка. - Вы думаете, что ваши шуточки и цинизм всё загладят? Вы думаете, что можете просто отмахнуться от того, что сделали с моей матерью? Казанцев смерил её взглядом, в котором мелькнуло что-то похожее на удивление. Он, казалось, не ожидал такой реакции. Его спокойствие начало давать трещину. – Елизавета, - мужчина поднялся со стула и поравнялся вместе с ней. - тебе не кажется, что студенткам не подобает такое общение с проректором? - прошипел он, его голос, лишенный прежней мягкости, звучал низко и угрожающе. - И этот резкий переход с «ты» на «вы» меня все больше удивляет. - он медленными шагами начал наступать на неё.  Мужчина сделал ещё один шаг к девушке, его тень падала на неё, усиливая ощущение давления. Его глаза, обычно излучающие тепло и понимание, сейчас были холодными, пронзительными, как ледяные иглы. Он приближался медленно, размеренно, словно хищник, готовящийся к прыжку, но Лиза не отступала. Она чувствовала, как сердце бешено колотится в груди, но страх был приглушен яростью. Его приближение не пугало её, а скорее разжигало огонь в её душе. – Имею право выражать свое мнение, Вадим Юрьевич. – ответила девушка, её голос был тих, но твёрд, как сталь. - И я не собираюсь играть в ваши игры. Вы предали мою мать, и я не собираюсь молчать об этом. Он остановился в нескольких сантиметрах от неё, его дыхание колыхало её волосы. Аромат его одеколона резкий и мужской ударил в нос, усиливая ощущение опасности. – Как благородно с твоей стороны. - усмехнулся Казанцев, его голос был почти шёпотом, но каждое слово пронзало девушку, как осколки стекла. - Ты слишком много на себя берешь, девочка. Ты не понимаешь, что происходит. – Ну так расскажи мне. - вновь переходя на «ты» ответила Лиза, не отводя взгляда. Она выдержала его взгляд, чувствуя, как напряжение в воздухе становится всё гуще. Воздух словно сгустился, превратившись в невидимую стену между ними. – Не лезь в дела взрослых, Лиза. Ты даже не знаешь, на что ты подписываешься. - произнёс Вадим, сделав шаг назад, чтобы немного восстановить дистанцию. Но в его голосе теперь звучали не только угроза и презрение. Лиза уловила в нём нотки сомнения и даже боли. – Вы не можете просто уйти от этого. - ответила она, её глаза сверкали решимостью. - Для вас это может быть игра, но для нас это жизнь.  Вадим неожиданно резко вздохнул, словно сбрасывая с себя невидимый груз. Его глаза, до этого холодные и пронзительные, внезапно стали мягче, полными какой-то скрытой боли. Он отступил на шаг, как будто внезапно осознав близость своего положения и беззащитность перед яростью Лизы. – Ладно, дитя мое. - прошептал он, голос его изменился, стал хриплым, словно ему стоило огромного труда говорить. - Ты права. - с легкостью согласился с ней. - Я предал твою мать. Но не так, как тебе кажется. Он замолчал, словно выбирая слова. Комната наполнилась напряженной тишиной, прерываемой только тихим биением сердец. Елизавета, сжав кулаки, ждала. – Я люблю твою маму. - признался Вадим наконец, его слова повисли в воздухе, тяжелые и невероятные. Он произнес их тихо, словно боясь спугнуть что-то хрупкое и драгоценное. Мужчина, отступив от Лизы, словно отступал от собственного прошлого, от тяжести своих поступков. Его лицо, обычно скрытое за маской строгости и профессионализма, было открыто, уязвимо. В нём не осталось и следа от прежней надменности, лишь глубокая, почти физическая боль отражалась в его глазах. Это был не хвастливый жест, не попытка манипуляции, а обнаженная, горькая правда, которую он, наконец, позволил себе произнести. В каждом слове слышалась нежная, трепетная любовь, хранившаяся в его сердце, как драгоценная реликвия, несмотря на все преграды, лжи и обмана. – Тогда я... - запнулась девушка, пытаясь переварить сказанное. - я не понимаю, зачем... – Зачем я это сделал? - на что девушка утвердительно кивнула. - Я был вынужден так действовать. Он снова замолчал, взгляд его упал на стол, на покрытый документами ящик. В его глазах мелькнула тень отчаяния. – На этой флешке компромат. - сказал он наконец, его голос был еле слышен. Проректор медленно достал флешку, словно боясь коснуться её. - На тех, кто стоит за всем этим. Доказательства, которые могут разрушить их. Но… для этого мне нужна Ольга и нужна твоя помощь, поможешь? Казанцев протянул ей флешку, его рука слегка дрогнула. Это было не просто предложение, это было мольбой, отчаянной попыткой искупления.   – Почему именно я? - скептически оглянула его девушка, не веря в происходящее.  – У меня есть другой выбор? - ухмыльнулся Казанцев, глядя на девушку. – Выбор есть всегда.  – Давай без этого. Берёшь или нет? - махает флешкой перед ней. - Это моя единственная цена, Елизавета. Моя единственная надежда на прощение. - прошептал он, его взгляд умоляюще встретил взгляд Лизы.  – Не понимаю, что мама в вас нашла. - Лиза взяла в руки флешку, но её внимание было приковано к лицу Вадима, к его умоляющему взгляду. – М? - удивлено приподнял брови мужчина не понимая сути сказанного.  – Говорю, что завтра утром я приду с информацией…