о времени

      По правде, Виктор не думал, что сможет увидеть его снова. Даже не просто снова, а таким — юным, смешным и глупо-влюблённым. Джейс сидел прямо перед ним, можно было протянуть руку и коснуться, проверить; Виктор долго не думает — тянется и касается; кожа Джейса под пальцами горячая — теплота лениво проскальзывает под оболочку его нового тела, едва ощутимо, но Виктор цепляется и за это, — под ней бьётся сердце.       — Виктор? — Его голос слегка глухой, слегка хриплый, слегка потерянный; Виктор от этого звука прикрывает глаза так, словно не говорит с Джейсом из прошлого, а слушает известную оперу в центральном театре Пилтовера.       Джейс кладёт свою руку на его, Виктор открывает глаза.       — Это я, — говорит он шёпотом, — рад тебя видеть, Джейс.       И правда — рад; рад так, что в одном только этом взгляде хочет исчезнуть. Аркейн обещал забрать чувства, но вот перед ним Джейс, живой и тёплый, и сердце от тоски сжимается, от любви разрывается — чувств так много, что кажется ещё чуть-чуть и под их силой затрещат усиленные кости.       Джейс хмурится, пальцы сжимает на его руке чуть сильнее — Виктору хочется чувствовать больше, хочется вздрогнуть от слабой боли, но он не может — совсем ничего не может — чувствительность падает почти до нуля.       Взгляд Джейса насторожен, но в нем все еще светится что-то доверчивое, что-то от того человека, которого Виктор любил больше всего на свете и любит до сих пор.       — Ты… странный какой-то. Мы ведь виделись утром? Ты точно в порядке? — Джейс наклоняет голову, пристально разглядывая Виктора. Он его не знает, цепляется только за лицо и голос, избегает вопросов про тело — про хекстек, заменивший ему плоть и кровь.       Виктор не может сдержать улыбку. Она выходит горькой, почти болезненной и немного кривой — измученной. Он всегда забывает, каким прямолинейным был Джейс, каким искренним, каким заботящимся о нём. Каждый раз, когда Виктор видел его таким, сердце напоминало о том, что когда-то билось только ради этого человека.       — Просто… мысли, — отвечает Виктор, и голос его кажется ему самому чужим, слишком мягким, нежным, чувственным. — Знаешь, иногда… иногда прошлое кажется более реальным, чем настоящее.       Джейс удивленно поднимает брови, не до конца понимая смысл его слов, но, кажется, ему хватает и тона.       — Ты устал. — Это утверждение, сказанное с неподдельной заботой. Джейс наклоняется ближе, его вторая ладонь коротко касается плеча Виктора. — Может, на сегодня хватит работы? Ты ведь иногда отдыхаешь, правда?       Виктор молчит. Конечно, он мог бы согласиться, просто кивнуть, но вместо этого он тянет мгновение, впитывая тепло чужого прикосновения, отчаянно сохраняя его в памяти, как нечто драгоценное. Он больше никогда его не почувствует, он сам разорвал с ним все связи и сейчас только и может, что смотреть на прошлое и грустно улыбаться в ответ.       Юный Джейс милый. Очень-очень милый. И Виктор как сейчас помнит то время, когда они только начали работать вместе, только начали друг друга узнать и влюбляться — влюбиться ему было предрешено.       — Не часто, — наконец произносит он, голос всё такой же тихий. — А ты? Ты отдыхаешь, Джейс?       Вопрос адресован не ему. Вопрос адресован будущему ему.       Джейс хмыкает, скрещивая руки на груди.       — Да кто мне даст? Кузница, клиенты, проекты… — Он закатывает глаза, но в них всё же мелькает усталая, но добрая улыбка. — Но всё-таки, иногда я нахожу минутку. Вот как сейчас, например.       Виктор не выдерживает — смеётся коротко, приглушённо.       — Ты никогда не меняешься.       Джейс удивляется ещё больше.       — Как это?       — Просто… остаёшься собой, — отвечает Виктор. Он замечает, как взгляд Джейса становится мягче, теплее; он видит в нем что-то родное, что-то, что не может забыть, даже сильно стараясь.       — Ну, это же хорошо, правда?       Виктор молчит, а потом, не глядя на него, едва слышно отвечает:       — Это прекрасно.       На мгновение между ними воцаряется тишина. Виктор знает, что это не продлится долго. Знает, что он не должен здесь быть, не должен позволять себе лишнего, не должен видеть в этой ситуации надежду побыть с Джейсом чуть дольше, поговорить чуть дольше, чуть лучше запомнить его тепло. Но сейчас, смотря на Джейса, на его улыбку, на его полные жизни глаза, Виктор почти чувствует, будто всё снова правильно, будто бы всё так и должно быть, и этот миг — его награда.       Но это — всего лишь иллюзия. И она не может длиться вечно. Не может. Но Виктор всё ещё здесь, а Джейс сидит прямо перед ним; мир не рушится, лаборатория стоит как и стояла, и раз уж это — фальшивка для его измученного разума, то разве тогда Виктор не может позволить себе побыть немного наглым?       Виктор тянется ближе, упирается в колени Джейса рукой.       — Пожалуйста, — шепчет он, — останься со мной в этот миг, Джейс.       Губы Джейса мягкие — такими их Виктор и помнит; такими они и были в тот день, когда они поцеловались впервые — глупо, по-детски, просто соприкоснулись губами.       Виктор вздрагивает, когда его тянут на себя, когда он над Джейсом возвышается, когда его руки обнимают его лицо, когда руки Джейса обнимают его тело и прижимают к себе. Чувств много, слишком много, и Виктор не выдерживает — шумно вздыхает, отстраняясь.       Джейс тяжело дышит, смущение пятнами целует его щёки; он пытается отвести взгляд отвернуться, но Виктор ему не даёт — берет в ладони лицо и снова к себе поворачивает, и снова целует.       Виктор не думает, не анализирует, не строит планы — он просто даёт себе быть здесь, в этом моменте, рядом с Джейсом. Его пальцы дрожат, когда он проводит по линии скулы Джейса, чувствует мягкость кожи, слышит неровное дыхание. Этот Джейс кажется ему таким хрупким, почти нереальным. Виктор целует его снова, и снова, и снова — медленнее, глубже, позволяя себе забыть о том, кем он стал и откуда пришёл, позволяя себе забыть о том, что наступит, о том, с чем они столкнутся через какие-то семь лет.       Джейс, сперва немного растерянный, быстро сдаётся — его руки, тёплые и сильные, обнимают Виктора за плечи, тянут ближе, прижимают к себе. Между ними больше нет расстояния, тела соприкасаются, и Виктор впервые за долгое время ощущает что-то настоящее, что-то живое, теплое — что-то, что пробивается через толстую кожу. Его пальцы скользят вдоль шеи Джейса, осторожно, будто он боится, что тот исчезнет, оставляя за собой только тепло.       — Виктор… — шепчет Джейс, его голос звучит низко и почти охрипло. Он смотрит на Виктора с таким выражением, что у того перехватывает дыхание. — Ты… какой-то другой.       Другой — слившийся с ядром Хэкстека, ставший идеальнее по сути, но не по существу.       — И всё же я — это я, — отвечает Виктор, его голос тихий, будто тайна, которую он не может раскрыть до конца. Он тянется к Джейсу снова, пальцами проводит по его губам, прежде чем наклониться и вновь почувствовать их под своими. Это так странно, но так знакомо — так правильно.       Джейс не сопротивляется, напротив, отвечает с какой-то почти отчаянной нежностью. Его ладони скользят вдоль спины Виктора, задерживаясь на изгибах его тела, пока их дыхание не сливается, и Виктор на мгновение забывает, где он, когда он, кто он — кто он есть и кем стал. Имеет ли это значение сейчас? Виктор уверен, что нет.       Джейс чуть отстраняется, чтобы вдохнуть, но не отпускает Виктора, проводит рукой по его волосам, задерживаясь пальцами у затылка.       — Ты дрожишь, — тихо говорит он, его голос наполнен волнением и заботой. — Виктор, ты уверен, что всё в порядке?       Виктор не знает. Он не может сказать правду, не может объяснить, почему его пальцы дрожат, почему его тело, которое он считал мёртвым, реагирует на каждое прикосновение Джейса. Вместо слов он снова наклоняется, касаясь губами линии его шеи, медленно, почти осторожно.       — Просто… позволь мне это, Джейс, — выдыхает он, его голос полный тоски. — Только сейчас.       Джейс смущён — смущён настолько, что даже смешно. Его пальцы скользят по спине Виктора, проходятся по выпирающим позвонкам; Виктор выгибается ему навстречу и запрокидывает голову назад, хватая ртом воздух — так хорошо, хорошо, хорошо.       — Я всегда позволяю тебе всё.       Эти слова пронзают Виктора, как хекстек-заряд, разрывая изнутри. Он тянется ближе, сильнее, глубже, вжимаясь в Джейса так, будто боится отпустить.       — Тогда позволь и это, — он толкает Джейса в бок, вынуждая лечь на этот чёртов лабораторный диван — жёсткий и старый, Виктору он никогда не нравился, но сейчас лучше него ничего попросту нет.       Виктор чувствует, как дыхание Джейса сбивается, как его руки сильнее сжимают его плечи. Он не может остановиться, слишком долго он ждал этого момента, слишком долго он жил без тепла, которое теперь заполняет всё его естество. Его губы скользят вниз, оставляя едва заметные следы — шея, ключицы, кусок груди; дальше рубашка — не дотянуться, но Виктор тянется — пуговицы пальцам поддаются быстро — рёбра, живот, ниже — до ремня брюк.       — Виктор... — Джейс шепчет его имя, голос дрожит, но в этом дрожании Виктор слышит не протест, а разрешение. Он чувствует, как Джейс расслабляется под его прикосновениями, доверяется ему целиком. Как раньше. Как тогда. Как в его памяти.       Руки Виктора медленно сползают ниже, следуют за кривой линией поцелуев, изучая каждый изгиб, каждую линию тела Джейса. Его ладони, холодные из-за хекстековой природы, оставляют за собой тонкий контраст тепла и прохлады. Джейс вздрагивает, но не отстраняется, напротив — прижимается ближе, его пальцы зарываются в волосы Виктора, удерживая его рядом, стараясь подтянуть его ближе.       — Ты точно уверен? — Виктор шепчет куда-то ему в живот, замирая всего на миг. Он не хочет переходить ту черту, если Джейс не готов, но в ответ видит, как Джейс коротко кивает, прикрывая глаза. Его лицо горит, но в его жестах столько доверия, что Виктор чувствует, как что-то сжимается внутри него — сжимается и взрывается, как не взрываются даже ядра хэкстека.       Виктор медленно подтягивает Джейса к себе, позволяя себе оказаться между его бёдер. Его ладонь ложится на его выпирающий из брюк член, и Джейс издаёт не то стон, не то плач — Виктор не понимает, но тянется ближе; ремень поддаётся также легко, как пуговицы на рубашке. Штаны снять не сложно, сложно не смотреть на то, как возбуждённая головка трётся о ткань трусов, как ткань мокнет от предэякулята.       Джейс с трудом сдерживает тяжёлый выдох, его тело будто подчиняется каждой ласке Виктора. Он отвечает, проводя руками по его спине, касаясь мест, где хекстек соединяется с плотью. Виктор напрягается на мгновение, но Джейс касается его с таким трепетом, что он закрывает глаза и позволяет этому случиться. Пусть смотрит — накидка Виктора струится по спине вниз.       Виктор поддаётся соблазну, тянется ниже. Сначала он давит на член пальцами, затем проводит языком — пятно на нижнем белье растёт, предэякулят смешивается с его слюной; Джейс закрывает ладонью рот, чтобы не издать лишний звук. Виктора это смешит — Джейс такой смешно-милый.       Собственное возбуждение почти не чувствуется, но Виктор знает — у него стоит не меньше.       И всё-таки Виктор решает получить от этого Джейса всё: он цепляет пальцами резинку его трусов и тянет вниз — сначала выглядывает член, за тем нежная кожа внутренней части бёдер. Этого хватает — Виктор тянется ближе, его пальцы обхватывают горячую плоть, слегка ведут вверх-вниз, а затем сжимают почти у самой головки. Джейс под ним дёргается, выгибается; Виктор видит, как тяжело поднимается его грудь. Видит, но не останавливается — ведёт рукой дальше — ещё раз, ещё раз, ещё, — второй рукой ласкает головку, пальцем давит на уретру. Он чувствует, как быстро Джейс напрягается, чувствует как близко его финал и снова сжимает головку, отстраняясь.       — Рано, — он тянется, чтобы оставить на губах Джейса короткий поцелуй, — потерпи ещё немного, хорошо?       Джейс быстро кивает, щурится и тяжело сглатывает. Возможно, ему даже больно; больно настолько, что хорошо.       Виктор снова тянется его поцеловать; Джейс запускает пальцы в его волосы. Свободной рукой Виктор тянется к спинке дивана, где-то там в складках он хранил небольшую заначку мази для своей когда-то больной ноги. Едва ли он когда-то думал о том, что будет использовать её так, но вот он здесь, под ним Джейс, а на пальцах прозрачная мазь; но вот он целует Джейса, ласкает его грудь и одновременно с этим толкается в него одним пальцем, ловля губами каждый неосторожный вздох.       На пальцы Джейс отзывается лучше — мычит, тяжело дышит, сильнее тянет Виктора за волосы, пытается насадиться сам; Виктор в поцелуй улыбается, продолжая его растягивать. Медленно, но глубоко; уверено; так, что Джейсу, в общем-то, и не остаётся ничего.       Он снова не даёт ему кончить, снова целует в висок и шепчет, что рано. Джейс смотрит затравленно, но молчит — он сам согласился, должен же был догадаться, что Виктор не будет мелочиться.       Входит он мягко; Джейс охает, неосознанно сжимается сильнее, чем Виктор рассчитывает — мурашки проходят от копчика до загривка; Виктор впивается пальцами Джейсу в бедра — останутся синяки.       Это так странно, так непохоже на то, что он помнит: Джейс закрывающий лицо, его вздымающаяся грудь, его тихие стоны и едва различимый шёпот. Виктор почти уверен, что где-то когда-то это было, но вспомнить не может. Он входит медленно, но глубоко; Джейса слегка трясёт. Рука Виктора снова ласкающе касается члена Джейса, но стоит их темпу увеличиться, а Джейсу перестать подавлять свой голос с хриплыми просьбами продолжать, как Виктор пальцы снова под головкой сжимает — рано.       Джейсу хорошо: он мечется под ним, словно в бреду, у него из слов осталось только его имя — Виктор. Это так неправильно, что у Виктора внутри всё сводит до искр перед глазами. Как же ему это нравится, как же ему хочется это момент растянуть — получить от него как можно больше, Джейса — юного и милого, — вкусить побольше.       Он двигается, ловит губами его стоны, сдавливает пальцами бёдра. Финал близок — и пусть Виктор не чувствует всё, как Джейс, ему, достаточно видеть его — возбуждённого, изнывающего и такого до боли желанного, что кончить оказывается так просто. Джейс спускает следом — сразу же, как пальцы на члене разжимаются, а Виктор падает ему на живот.       Так неправильно, но Виктор нежно улыбается, лёгко ведёт пальцами по нежной коже и косится на него, и от вида откинувшегося куда-то назад Джейса, который все никак не мог восстановить дыхание, у него что-то внутри снова оживало — распускалось и цвело.       — Люблю тебя, — шепчет он, оставляя невесомую отметину на животе, — даже если это всё всего лишь иллюзия.       Всего лишь иллюзия — ну разумеется! — и именно поэтому Виктор откроет глаза там же, где и закрывал — в самом сердце своей коммуны. Всего лишь иллюзия — и разумеется! — утром другой Джейс никак не сможет объяснить своему партнёру с кем он успел переспать; отметины всё-таки цветут.