Любо зрак

Этой ночью чье-то сердце

от любви горит Все внутри

      И тут, словно разрывая это жуткое наваждение, из тумана показалась фигура. Лада стояла недвижно, чувствуя, как студеный воздух пронзает её кожу. Мгла стлалась вокруг, густая и непроницаемая, словно молочная пенка, скрывающая облик мира. Она всмотрелась в сию дымку пристальнее, и вдруг узрела — стоял некий темный силуэт. Мужчина какой?       Сердце её забилось в груди, как в клетку пойманная птица. Фигура двинулась ближе, к ней. Когда приблизился он, Лада узрела лицо его бледное, как воск, и власы чёрные, что смоль, спадали на чело его в беспорядке. Очи же бездонны, мрачны, глядели прямо в её душу.       Страх сковал девицу.       Не лик его страшил Ладу, не поступь, нечто иное… сама суть его, чуждая, безмолвная. Как из тумана вышел? Как вернулся оттуда, где люди с ума сходят? Лада попятилась, но нога попала в яму, и она чуть не потеряла равновесие.       Незнакомец остановился.       — Кто ты? — сорвался тихий шёпот с губ девичьих. Лада смогла оторвать взгляд от мужчины, только когда заметила, что кто-то приблизился. Волот навис над ним с каменным выражением лица. Высок он был, плечист, а взор его, хоть и спокоен, скрывал в себе нечто тёмное. — Он вышел из тумана! Ты его знаешь?       Лада застыла, не в силах отвести очи от черновласого мужчины. Туман клубился меж них, будто живое, дышащее создание, и каждый миг грозил поглотить незнакомца вновь. Волот шагнул ближе, окинул взглядом незнакомца. Лицо его было сурово, но ни испуга, ни ведания не отразилось на нём. Жрец помедлил, прежде чем ответить.       — Нет, он не из деревни, — глухо вымолвил он. Его слова звучали как приговор, только приговор кому?       Лада судорожно втянула воздух. В груди её холодом разлился страх. Если и Волот, ведающий многие древние тайны, не знал сего человека, то кто же он, сей пришедший из тумана?       Незнакомец вдруг дрогнул. Его тёмные очи, что миг назад прожигали Ладу ледяным взором, потускнели, словно свеча, погасшая на ветру. Тело его ослабело, колени подкосились, и он рухнул наземь.       — Жив ли он? — сорвалось с губ Лады.       — Дышит. Едва ли. Он не похож на кощея. Что они с ним сделали? — Сирин опустилась рядом с незнакомцем на корточки, поправив кучерявую прядь у его уха. Лада последовала её примеру, медленно опускаясь на колени. Её пальцы дрогнули, когда она провела ими по ткани его одеяния — чуждой, неведомой. Узоры, вышитые на ней, искрились в слабом свете, таясь в глубинках тьмы.       Волот шагнул ближе, его тень легла на недвижное тело незнакомца. В глазах его мелькнула хмурая твёрдость, и голос прозвучал гулко, как раскат далёкого грома:       — Не трогайте его.       Лада вздрогнула и упала на мокрую траву, а Сирин лишь бросила на Волота быстрый взгляд, не убирая руки от лица незнакомца.       — Он жив, — молвила она. — Его нужно забрать.       — Нет, — Волот скрестил руки на груди. — Мы не ведаем, кто он. Не ведаем, зачем пришёл.       — Не оставлять же его здесь! — упрямо возразила Сирин.       — Он сказал, что… — Лада оборвала фразу, подумала немного и продолжила, — Он переночует у меня.       Лада сжала пальцы. Ей казалось неправильным оставить его здесь, среди стелющихся теней и бродящих кощеев. В нём ещё теплилась жизнь.       — Нельзя.       — Нет уж.       Их голоса слились в неразборчивый протест. Они переглянулись, затем перевели твёрдые, настойчивые взгляды на молчащую девицу.       — Это опасно, — добавила Сирин, поднимаясь на ноги.       — Но он беспомощен! — воскликнула Лада. — Как он может быть опасен? Ганна будет со мной. Мы запрём его в комнате.       Лада стояла, сцепив пальцы, ожидая ответа. Сердце билось учащённо, и чем дольше молчали Волот и Сирин, тем сильнее сгущался в груди страх. Волот тяжело вздохнул, бросил взгляд на недвижное тело у их ног, затем снова на Ладу. В его глазах читалось сомнение, но вместе с тем — решение.       — Если это нечисть, то она будет покорнее со мной, — глухо ответил Волот.       Сирин молча кивнула.       — Хочешь, чтобы он пробыл до утра у тебя, значит, я должен быть рядом. Я пойду с тобой. Прослежу.       Лада замерла, сжав кулаки. Всё произошло так, как она хотела — незнакомец останется у неё, но радости дева не испытывала. Мысль, что Волот проведёт ночь под её крышей, наполняла тревогой, но не связанной со страхом.       Её тянуло к нему.       Ещё с тех пор, как впервые ступила к нему на порог без приглашения. С тех пор, как впервые увидела его силуэт на фоне потрескивающего камина. Но Лада никогда не видела, чтоб он глядел на неё точно также.       Теперь же он будет рядом. В одной с ней избе.       Лада почувствовала, как жар приливает к девичьим щекам. Тут же отогнала подобные мысли. Сейчас не время.       — Тогда идём.       — Будьте осторожнее, — тихо сказала Сирин и развернулась, двинувшись в сторону дома.       Жрец легко закинул мужчину на плечо, будто тот ничего не весил, и пружинистой походкой двинулся вперёд. Лада нагнала Волота и, осторожно поглядывая на его громадную фигуру, пролепетала:       — Спасибо.       — Не за что.       Волот шагал молча, держа неведомого на плече, будто тот весил не больше мешка с зерном. В ночи, меж деревьев кряжистых, только крик птицы разносился, да шаги мужчины гулко отдавались в тишине. Лада шла подле, обняв себя, подрагивая, но не от студеного ветра. От дум, что роями вились в голове. Она чувствовала его шаг, его ровное дыхание. И сейчас он был рядом, а её сердце стучало слишком быстро, слишком громко.       «О чём помышляет он?» — Лада скосила взор, зорко на него взглянув. Лик был его хмур, как обычно, думы сокрыты, да плечи напряжены, точно не только пришлого несёт он, но и тяжесть неведомую ей.       Она чужая ему. Лада губы крепко стиснула, всполох жара в щёках уняв. Глупо, глупо сердцу мятежиться о нём. Никогда не станет ближе.       Но и Волот думал.       Шаг его стал тяжелее, нежели прежде. Лада шла рядом с ним, яко тень, яко часть ночи сей. Всегда он ведал её такой. Но ныне иная она. Когда же она сказала, что приютит пришлого, в груди его что-то дрогнуло.       «Зачем? Что движет ею?» — раздумывал. «Добра она, такова ее натура».       Но в глубине что-то зашевелилось — не гнев, ни тревога, но тень неведомого чувства.       Вон уже и изба показалась меж деревьев.       — Скоро прибудем.       Лада главою кивнула, но взора на него не подняла. Боялася.       Когда Волот и Лада вступили в избу, порог встречал их тишиною. Туман, что за ними остался, словно забрал все мирное с собой. Снаружи холодно, но в доме тепло, как в гнездышке, где хранился покой. Лада слегка улыбнулась, завидев неподвижного отца на лавке. Сердце её билося тревожно, нужно как-то объяснить ему, что незнакомец сегодня переночует у них. И жрец тоже.       — Лада? Кто это?       — Я… Отец, я не знаю, — начала Лада, голос робел. — Он спас меня.       Отец вскинул брови, его взгляд стал еще более настороженным.       — Спас? Ты его не знаешь, Лада. Почему приняла его сюда, под свой кров? Что он за человек, если тебе довелось встретиться с ним в таком месте?       Лада сглотнула, и на мгновение ей показалось, что воздух в избе стал гуще, тягуче.       — Он вышел из тумана. Он защищал меня от него… И от того, что скрывается в нем. Он спас меня, отец.       Отец долго молчал. Пауза тянулась, как дождь, что не прекращался, когда земля уже не могла впитать всю накопившуюся воду.       — Это не твоя беда, Лада. Ты не знаешь, кто он, что скрывает этот человек. Он опасен может быть. Мы в доме не знаем чужих. Сколько раз я тебе говорил…       — Он не опасен, отец. Я знаю. Он спас меня, и я не могу оставить его без помощи. Пожалуйста, поверь мне.       Волот, до этого стоявший молча за спиной девы, сделал шаг вперед. Его хмурый взгляд встретился с глазами старика.       — Это правда.       С минуту отец глядел в глаза Волота, изучая. Незнакомец и жрец. В его доме сегодня ночью. Не к добру это всё. Наконец, он повернулся к ладе и тяжело вздохнул.       — Ты часто бываешь упряма, Лада. Но, если этот человек действительно спас тебя, я не смею отказывать. Оставляй его. Но пусть он не будет помехой в нашем доме.       Лада проглотила ком от вины: ночь была и без того сложной, а она накинула на плечи родителям еще одну заботу!       Волот помог временно вернуть кровать Вереи в комнату Ганны, чтобы устроить там незнакомца. Ганна капризничала, что её сон потревожили, но, как только кровать перетащили, тут же умолкла, снова проваливаясь в сон.       В это время Лада повесила оберег над дверью и посыпала порог солью, будто незнакомец и правда был нечестью.       На всякий случай.       Спалось скверно. Лежала Лада на жестком ложе, в их с Вереей маленькой комнатке, что отделялась от главного покоя избы лишь тонкой деревянной дверью. Лунный свет робко пробивался сквозь щели в ставнях, очерчивая на стенах причудливые тени, что отдаленно напоминали человеческие фигуры. Лада нервно перебирала в памяти всё, что случилось за этот вечер.       Неведомый, словно из небытия возник в тумане, теперь лежал в избе подле неё, да ещё и с сестрой её за стеной. Его тихое, но тяжелое дыхание иногда слышалось сквозь треск догорающих углей в печи. Кто он? Чужак, что спас её, или гость, принесенный волею судьбы, а может вестник беды? Лада не могла избавиться от дурного предчувствия.       За дверью Волот. Могучий, как дуб, и молчаливый, как лес в ненастье. Вызвался сторожить их сон. Даже сейчас, наверное, сидел подле двери неведомого, не смыкал глаз. Мысль о том, что Волот был так близко, грела душу, но одновременно и заставляла сердце девы биться чаще.       Лада вздохнула и перевернулась на бок. Её тело было уставшим, но разум отторгал сон. Мысли путались. Была ли в его словах правда: «Нечисть будет покорнее со мной»? Или это было желание защитить конкретно её? Или что-то большее?       Тишину нарушил едва слышный шорох. Лада вздрогнула и прислушалась. Незнакомец проснулся? Или это был Волот, решивший проверить территорию вокруг избы? Тени на стене словно ожили, замерцали, напоминая древних духов. Пытаясь унять волнение, она встала и тихо подошла к двери своей комнаты. Сквозь небольшую щёлку она увидела, как Волот сидел у двери напротив, положив руку на колено. Лада не могла разобрать выражение его лица, но точно знала: и его одолевают думы, быть может, столь же тяжкие, как и саму девушку.       Не решалась Лада выйти, но сердце тянулось. Постояла, наблюдая, как лунный свет отбрасывает на лицо Волота тени, словно те пытались скрыть его истинные мысли. Наконец, тихо вернувшись на свое ложе, Лада вновь закрыла очи. Но сон все равно не шёл, и ночь обещала быть долгой, полной тревог, дум о неведомом будущем и о том, кто сидел подле соседней двери, как страж, что охраняет её от мира и собственных чувств.

***

      Тяжка была эта ночь. Темна и глуха, будто сама Навь простёрла над землёю свой покров. В избе царила тишина, нарушаемая лишь ровным дыханием спящих, да редким потрескиванием углей в печи. Волот сидел у двери, облокотясь на косяк, зорко вглядываясь в темноту, что окутывала неведомого.       Тот лежал неподвижно, будто камень, брошенный судьбою в водоворот их жизни. Кто он? Откуда пришёл? Зачем судьба привела его сюда, в дом Лады, к нему, Волоту? Не нравилось жрецу это, не давала ему покоя сама суть появления незнаемого. В его груди жгло чувство тревоги, но не той, что приходит перед боем, а иной…глубокой, липкой, словно трясина.       Воротя голову к стене, он слушал ночную тишину, да думы его невольно текли к Ладе. Он знал её не так давно, но ведал каждую черту лица, слышал смех её, когда она была подле него. Раньше не замечал, но ныне… Ныне всё изменилось. Нужная ему стала, такая гордая, сильная…       Долго ли он не ведал, что сердце его стучит иначе, коли она рядом? Долго ли слеп был, считая её лишь сестрой Вереии, достойной жрицей быть, но не способной затронуть его душу? А ныне не мог он отвернуться, не мог не видеть, как взгляд её задерживался на нём чуть дольше, чем должно. Как голос её дрожал, когда она говорила с ним.       Но не должен он был думать так. Не ему, жрецу, идти за зовом сердца. Путь его иной. С детских лет был он посвящён богам. Он хранитель обрядов, посредник меж мирами, воин не для битв людских, но для битвы с самим собою. И всё же… всё же в его душе, будто под корою дуба, что веками стоял могуч, вдруг пробивалась новая поросль.       Вздохнул он тяжко, провёл ладонью по лицу, будто желая стереть с себя эти думы. Нет, ныне не время думать о том, что неподвластно. Ныне нужно хранить покой, стеречь незнакомца, оберегать дом, куда привела его судьба. Но тяжесть в груди не отпускала. И, дабы не дать ей сковать своё сердце, он поднялся, шагнул к двери и неслышно отворил её.       Ночь стояла ясная, небо было высоко, а звёзды мерцали, словно очи самих богов. Лес темнел у самого края селения, а степной ветер, прохладный и свежий, шептал что-то на своём вечном языке. Волот ступил на крыльцо, вдохнул полной грудью. Воздух ночи был резок, но чист, будто вода из родника. Он, закрыв очи, позволил ветру омыть его, остудить мысли, разогнать смятение.       — Велес, — шепнул он, — ведаю, что путь мой ты направляешь. Да укажи мне, где правда, а где обман.       Ответа не было, только ветер чуть сильнее обвил его плечи, шевельнул короткие волосы. Волот распахнул глаза, посмотрел на деревья, что стояли недвижно в лунном свете. Думал ли он, что сейчас услышит голос? Что настанет прозрение? Нет. Боги редко давали ответы. Их знаки нужно было самому разглядеть, да смочь понять.       Он опустил взор к земле, тихо покачал головою. Слишком многое в эту ночь скопилось в его душе. Слишком многое изменилось. Тяжёл был груз на сердце. Но разбираться с ним предстояло не ныне.       Но у богов были свои планы на эту ночь.       Лада долго ворочалась в своей горнице, но сон так и не приходил. Грудь её сжимала тревога. То ли о незнаемом, что лежал за тонкой перегородкою, то ли о Волоте, чьи тяжкие шаги и вздохи ей чудились в ночной тиши. Долго ли, коротко ли, но не стерпела Лада, встала с ложа, накинула на плечи лёгкий плат да, ступая босыми ногами, вышла из горницы. В избе уже не было Волота. Дверь в сени приоткрыта, и ночной ветер трепал её, будто зазывая наружу.       Лада шагнула за порог. Ночь была ясна, звёзды висели над селением, да так низко, что, казалось, руку протяни и коснёшься их ладонью. Тихо шептал ветер, гуляя меж дерев, да унося в даль чей-то давний шёпот.       Лада сделала шаг и вдруг наткнулась на высокую тёмную фигуру.       — Не спится? — голос Волота был глух и спокоен, но в нём звучало что-то, что заставило её сердце вновь дрогнуть.       — Не спится, — тихо отозвалась она, взглянув на него.       Он стоял, раскинув плечи, мощный, и в очах его таились тени дум. Лада вгляделась в его лицо, освещённое лунным светом, и на миг ей показалось, что он стал каким-то… иным. Не тем Волотом, которого она знала, а другим… более далеким, но в то же время таким близким.       — Думаешь о нём? — кивнул он в сторону избы, где почивал незнаемый.       — Думаю… — призналась она, прижав руки к груди. — Не ведаю, кто он, зачем пришёл, но сердцем чую: не прост он. А ты?       Волот молчал, глядя вдаль.       — Не ведаю, — наконец сказал он. — Но то, что он явился в твою жизнь, в наш стан… не случайность. Боги не плетут судьбу бесцельно.       Лада опустила взор, на миг задумалась, а потом, чуть слышно, словно боясь произнести это вслух, спросила:       — А обо мне… ты думаешь?       Волот резко повернул к ней голову, и в его очах мелькнуло что-то неведомое, дикое, как степной ветер. Он молчал, но в этом молчании было больше слов, чем в любом разговоре.       — Думаю, — глухо сказал он.       Лада замерла, сердце её забилось быстрее. Хотела сказать что-то ещё, но в этот миг её пробрал озноб. Ветер был пронизан ночной прохладой, и тонкое платье не спасало от него. Волот заметил это, нахмурился, не говоря ни слова, снял с плеч свою тёплую накидку и осторожно набросил её на Ладу.       — Захвораешь ещё, — буркнул он, поправляя ткань у неё на плечах. Но вместо того, чтобы отступить, он остался стоять рядом. А потом, будто сам того не ведая, скользнул ладонью ей по руке и крепко прижал к себе.       Лада замерла. Сердце её стучало так сильно, что, казалось, он мог его услышать. Она чуть наклонила голову, касаясь лбом его груди, и глубоко вдохнула запах его. Запах дыма, свежего ветра и чего-то родного.       — Спасибо. Я… — она замолчала: её охватила такая дрожь, что застучали зубы. Лада знала, что он чувствует её озноб, но ничего не могла с собой поделать. Очень нравилось то, что сейчас происходило. Уходить не хотелось. Лада прижалась к жрецу сильнее. — И… какие твои думы?       Волот взглянул на неё, но Лада не решилась посмотреть на него. Ведь тогда он всё поймет… Поймет, какая она слабая и напуганная. Нуждающаяся в нём. Но его слова вынудили её ответить на взгляд.       — Думы мои, Лада, — словно камни в реке. Глубоки, да не пойдут дальше.       Лада сжала накидку на груди, сердце её билось гулко.       — Почему?       — Ты знаешь почему, — Волот сжал плечи девы крепче, но все ещё держался настороженно, словно волк, что не решался подойти к костру. — Мой путь и твой — не один.       — Наш путь один, Волот, — шёпотом ответила она. — Я же тоже теперь жрица.       Мужчина стиснул кулаки.       — Лада…       Но договорить не успел. Ветер снова налетел, резкий, пронизывающий.       Долго ли они так стояли, не ведала она. Но вдруг зевнула, нарушая тишину ночи, и, улыбнувшись чуть смущённо, подняла голову.       — Устала. Пойдем в избу.       — А ты? Будешь спать?       Он чуть нахмурился, но кивнул.       — Попробую.       Не отпуская её сразу, медленно разомкнул объятья, провёл рукой по её плечу и шагнул к двери. Волот и Лада вошли внутрь, и дверь за ними глухо скрипнула, словно изба, пробудившись, принимала вновь гостей. Лада неспешно прошла к своей горнице, но, обернувшись, заметила, как Волот не двинулся следом. Он молча опустился у соседней двери, облокотился спиной о стену, вытянул ноги и прикрыл глаза.       Лада нахмурилась.       — Ты что?       — Что? — отозвался он, не разлепляя век.       — Тут ли спать вознамерился?       — А что не так? — голос его был ровен, спокоен. — Место есть, стена крепка, печь тепло даёт. Мне довольно.       Лада недовольно фыркнула, скрестила руки на груди.       — А постель тебе не надобна?       Волот усмехнулся уголком губ.       — Обойдусь.       — Да полно тебе! — Лада шагнула ближе, насупившись. — Изба тёпла, постелено, да ещё и зову тебя, а ты, словно медведь в берлоге, пристроился у двери!       Волот открыл глаза, взглянул на неё с прищуром.       — К себе зовёшь что ли?       Лада закатила глаза.       — Зову! Переночуешь у меня. Захвораешь ещё! На полу спать, вот же удумал.       Он не сразу ответил, только молча разглядывал её. В очах его светилось что-то непонятное: будто боролся он с собою.       — Волот! — Лада притопнула ногой, отчего доски пола глухо отозвались в тишине.       Воротник его одежды чуть дрогнул — то ли вздохнул он тяжко, то ли сдержал усмешку.       — Ладно уж, — буркнул он, поднимаясь, — Коли так велишь.       Он хрустнул плечами, будто сбрасывая с себя тяжкие думы, и пошёл следом за нею. Волот шагнул за Ладой в её комнату, но, едва перешагнув порог, понял, что тут для него места маловато. Изба была крепка, но строилась под лёгкую руку, да на людей не столь рослых, как он. Широкие плечи его едва не задели косяк, а в узком проходе он вовсе замер, не зная, как развернуться. Лада, уже успевшая пройти внутрь, обернулась и хмыкнула, прикрыв губы рукой, чтобы не рассмеяться.       — Гляжу, не для тебя избу ставили, — с лукавинкой в голосе молвила она.       Волот сдвинул брови, сдержанно усмехнувшись.       — Верно подмечено, — буркнул он, пробуя шагнуть дальше.       Но как ни повернись, а узкий проход держал его в тисках. Лада даже видеть могла, как он, чуть прижав плечи, попытался боком протиснуться, но при этом ухнул головой в низкий косяк.       — Чертоги Перуна! — выдохнул он, потрогав лоб.       Лада не выдержала и рассмеялась.       — Стой-стой! — подняла она ладони, — Может, мне лучше отца разбудить? Он тебе лестницу с крыши подаст, авось через верх влезешь!       Волот метнул в неё тяжёлый взгляд, но Лада только ещё пуще залилась смехом.       — Весело тебе, девка? — Волот на миг даже замер, но потом, не дожидаясь ответа, сделал последний решительный шаг. Дверной косяк жалобно скрипнул, но сдался. Волот, наконец, оказался в комнате, покачал головой, стряхивая с плеч налипшие занозы, и выдохнул. — Ну и ладно, — усмехнулся он. — Теперь хоть обратно не гони.       Лада, смущаясь, повернулась к Волоту спиной и начала развязывать пояс. Ткань платья мягко соскользнула с её плеч, открывая белую рубаху. Лада сжала губы, пытаясь подавить тихий, но коварный голос, что нашептывал ей страх. Разве не так всегда бывало? Разве не страх сковывал её, не давал сделать и шагу все эти восемнадцать лет? Она вспомнила, как прежде ждала чьего-то одобрения, чьего-то решения, как слушала чужие молвы, вместо того чтобы довериться своей душе. Как страшилась совершить ошибку, как боялась оказаться слабой. Но неужто от страха легче жилось? Неужто он спасал её? Нет. Он только сковывал, только оставлял её в неволе, где она тень самой себя.       — Довольно, — тихо, но решительно прошептала Лада.       Она стряхнула с себя последние сомнения вместе с одеждой. Пусть останется в прошлом её нерешительность, пусть сгинет боязнь. Перед ней иной путь, путь, что требует воли, смелости и силы. Вместе с Волотом. Он не должен заметить в ней ни малейшей дрожи, ни единого признака слабости.       Волот стоял у двери, опёршись о стену, и, казалось, был погружён в свои думы, но взгляд его сам собой зацепился за этот простой, будничный, но почему-то тревожащий душу жест. Её движения были медленны, словно в раздумье. Тонкие пальцы осторожно распускали завязки, и ткань соскользнула с неё, как осенний лист с ветви. Волот видел дрожь в её пальцах, как вздымаются плечи в глубоком вдохе. Сомнения терзали её?       Волот стоял смирно, не проронил ни слова. Только взгляд его стал тяжелее, точно у воина, что смотрит на клинок, отточенный и готовый к бою. Лада не пряталась, не пятилась. Она выпрямилась, но к нему не развернулась.       Он отвёл глаза, устремив их в темноту за окном, но стоило ему закрыть веки, как память, коварная и живая, подбросила иной образ. Жаркий пар, что клубился под потолком бани, липкая сырость на коже, капли воды, бегущие по бледным, тонким рукам.       Он не сразу понял, что Лада была в бане вместе с ним. Всё вышло случайно: он пришёл раньше обычного, думая, что там никого нет, а она, слыша шаги, решила, что это просто Сирин принесла ей сменную одежду. Когда он увидел её мокрую, раскрасневшуюся, с выбившимися прядями волос, тело его налилось тяжестью, будто не паром, а свинцом обдало его в тот миг.       Она ахнула, прикрылась руками, но не убежала, не закричала.       — Волот? — тогда только и выдохнула она.       А он не мог говорить. Только стоял, чувствуя, как горячий пар проникает в лёгкие, мешая думать.       И вот теперь, стоя в её горнице, он чувствовал, как тени прошлого вновь окутывают его. Ткань ночной сорочки зашелестела, скользя по её телу.       Он вдохнул глубже, стараясь взять себя в руки.       — Ты чего там застыл? — вдруг прозвучал её голос.       Он обернулся. Лада уже стояла перед ним, одетая в тонкую ночную рубаху, в полусумраке она казалась почти призрачной.       — Спать собираешься? — спросила она с лёгкой усмешкой.       Волот скрестил руки на груди.       — Собираюсь.       — Тогда раздевайся. И ложись, — Лада кивнула на постель. — А то стоишь, будто дух печного угла. Постараемся уместиться.       Он усмехнулся, но шагнул ближе. Той бани давно нет. А Лада — вот она, рядом. Снова.       Будь, что будет.       Лада метнулась к постели, точно лесная лань, вспугнутая чьим-то шагом. Тёплое ложе приняло её, укрыв пуховым одеялом, словно защитой от того, что творилось у неё перед глазами. Сердце билось часто, а дыхание сбивалось, будто после долгого бега.       Волот молча начал снимать одежду, и Лада знала это, хоть и уткнулась лбом в мягкую подушку. Она слышала, как тяжёлая ткань шуршала, скользя по его плечам, как глухо звякнула пряжка пояса, будто оружие падало на землю перед битвой. Она обещала не смотреть, не видеть и всё же…       Осторожно, почти боязливо, она чуть приоткрыла глаза, прячась в складках одеяла. Сквозь пушистый край ей открылось: Волот стоял в полумраке, скинув рубаху, обнажая крепкое, вылепленное трудом тело. Лунный свет ложился на его грудь, играя на жилах, пробегая серебром по коже. Лада тут же зажмурилась, щеки её вспыхнули румянцем, а сердце ухнуло вниз, точно птица, сорвавшаяся с ветки.       «Не смотреть… не смотреть…» — твердила она себе, но руки крепче сжали одеяло, а глаза, против воли, вновь метнулись в его сторону. Лада сжалась под одеялом, словно могла укрыться не только от взгляда Волота, но и от воспоминаний, что вспыхнули в разгорячённом разуме. Стоило ей прикрыть глаза, как перед ней вновь встала та давняя, смущающая встреча…       Тогда она всего лишь хотела уединиться, окунуться в горячий пар, смыть с себя усталость, что цеплялась за плечи, точно липкая паутина. Думала, что в бане в тот час никого не будет. Сирин ничего не говорила.       Но стоило ему шагнуть внутрь, как воздух, наполненный густым духом нагретых камней, вдруг стал ещё более тяжёлым. Волот. Высокий, обнажённый, с каплями пота, что стекали по его груди, точно серебряные нити. Он остановился, и в его глазах мелькнуло то же изумление, что, наверное, отразилось и в её взгляде. Лада замерла, не зная, убежать ли прочь или попытаться сделать вид, будто так и было задумано. Она помнила, как старалась держаться подальше, как отворачивалась, избегая его взгляда. Но всякий раз, когда горячий пар обволакивал их обоих, когда вода скользила по коже, когда он касался её свежим веником напряжение только росло.       Теперь, лёжа в постели, Лада снова ощущала тот жар… не только от пара, но и от того, что тогда мелькнуло между ними. Она прижалась лбом к подушке, пытаясь отогнать мысли, но они, как упрямые угли, продолжали тлеть в её сознании.       — Двинься, коль позвала.       Ложе Лады, что всегда казалось ей уютным и достаточным, теперь вдруг сделалось тесным, точно люлька для двоих взрослых людей. Она сама не знала, как дошло до того, что Волот оказался рядом, но вот он лежит, большой, тёплый, дышит ровно, будто так и должно быть.       Лада съёжилась, стараясь занять как можно меньше места, вжалась в край постели, но её плечо всё равно касалось его руки, а нога его бедра. Каждое касание отдавало теплом, будто от раскалённого железа. Она даже дышать старалась осторожнее, чтобы случайно не спугнуть ту зыбкую тишину, что повисла между ними. Волот же лежал спокойно, или так только казалось, будто его вовсе не смущало, что постель явно не была рассчитана на двоих. Он повернулся, и вдруг его рука чуть коснулась её спины. Лада вздрогнула, но промолчала. Только крепче вцепилась в край одеяла, словно это могло уберечь её от странного, щекочущего жара, разливающегося внутри.       — Неужто боишься меня? — вдруг раздался его тихий, с хрипотцой голос.       Лада стиснула зубы, но отвечать не стала. Боится ли? Да не его она страшится, а себя, мыслей своих, что вдруг стали слишком смелыми. Волот хмыкнул, двинулся, и постель качнулась под его тяжестью. В следующий миг Лада почувствовала, как он развернулся, уступая ей больше места.       — Спи, — коротко бросил он.       Маленькая кровать вдруг превратилась в поле битвы — битвы её разума и сердца.       Лада лежала, застынув, словно во сне, но сон не шёл. Мысли метались, точно осенние листья, гонимые ветром, сталкивались, путались, оставляя на душе смуту. Она чувствовала его. Волот был рядом, дышал ровно, глубоко, будто ему нет дела до её внутренней борьбы. А может, только притворялся? Может, ждал, что она сделает первый шаг?       Сердце билось гулко, глухо, отдаваясь болью во всём теле. Лада кусала губы, сжимала пальцы на краю одеяла, борясь с тем, что поднималось в ней волной сладко-нестерпимой.       «Нет… не должно так быть…», — твердила себе, но разум её был слаб против тела, что знало правду.       Ведь разве не об этом она думала, когда Волот вошёл в её дом? Разве не трепетало её сердце, когда он смотрел на неё, когда рядом с ним воздух становился густым, точно мёд? Она думала, что всегда будет бояться. Что всегда будет прятаться за долгими раздумьями, за сомнениями, за словами «чужая» и «слабая». Но теперь… теперь Волот рядом. Его тепло рядом.       Она больше не хочет прятаться. Не хочет ждать.       Лада медленно разжала пальцы на одеяле, отпуская страх. Пусть будет, как будет. Тихо, осторожно она повернулась к нему лицом, ловя губами его дыхание, приближаясь, будто река, что, сколько ни петляет, всё равно найдёт путь к морю. Волот лежал, глядя в темноту, когда вдруг почувствовал движение. Лада, что ещё миг назад словно боялась шелохнуться, теперь сама потянулась к нему, теплом своим стирая границы между ними. Он нахмурился, едва заметно, не сразу понимая её порыв. Ведь ещё недавно она сжималась на краю постели, точно зверёк, не привыкший к руке хозяина. Ещё мгновение назад она не смела и слова вымолвить, а теперь…       — Что такое? Лада… — но она не дала ему договорить.       Её ладонь, лёгкая, но уверенная, скользнула по его груди, точно запечатывая любые возражения. Её губы были близко, дыхание тёплое, трепетное.       — Слишком тесно рядом с тобой, — прошептала она с неестественной для неё решимостью. — Буду на тебе.       Волот сжал челюсти. Он привык командовать, привык быть тем, кто решает, кто ведёт за собой, но теперь всё было иначе. Теперь перед ним была Лада, не похожая на себя, не робкая, не та, что прячется в тенях собственного страха.       — Что говоришь такое?       Волот остолбенел, осознав, что творится, но, как ни странно, не помышлял о том, чтобы отстраниться. Его не пугал этот внезапный порыв девы — напротив, что-то в нём будоражило, пробуждало жар, доселе дремавший в глубине души. Нравилось ему, как холодные, тонкие пальчики касались его обнажённого живота, вызывая по телу зыбкую дрожь. Нравилось, как она неуверенно, почти невинно, прикоснулась к его шее губами. Нравилось, что мог наконец-то сорвать эту красную ленту с её прически, и, не таясь, зарыться пальцами в её шелковистые волосы, вплетаясь в них, точно лоза в древо могучее. Не было у него таких хрупких дев ещё. Все, кто попадались были опытными, взрослыми, а Лада что? Что с ней делать? Вдруг ненароком больно сделает и не заметит?       Что девчонка удумала?       Она уверенно уселась на него сверху, продолжая изучать такое манящее тело. Глазами, губами, пальцами. Смотрела, целовала, трогала везде, где могла. И пусть в голове всё ещё сидела крупица сомнения, тело знало истину. Ей было сладко в этом внезапном буйстве, в этом огне, что вспыхнул между ними под покровом ночи. Она аккуратно провела по шее своим языком, пробуя на вкус, понимая, что это совсем не вкусно, как она слышала от девушек во дворе. Но всё же ей было интересно. Она проводила языком всё ниже и ниже, чувствуя, как крепкие руки ухватились за её талию, словно пытаясь остановить, но она уже приноровилась, поэтому не обратила на это внимание.       — Лада, что творишь со мной такое? — он резко поменял их положение, теперь Лада была прижата к кровати и смотрела на Волота своими большими глазами. Вины за содеянное он в них не увидел, как и сожаления. Он держал её обеими руками, прижимая к деревянной кровати крепко, чтобы она точно не могла выбраться.       — Не нравится тебе?       — Не в этом дело. Неправильно это всё, — Лада отрицательно покачала головой. — Что?       — Я хочу, — Волот приблизился ближе к её лику, замечая, как её щёки ещё больше покраснели. — Хочу этого! — нахмурилась и капризно пробубнила дева. Как ребёнок, ей богу.       — Чего ты хочешь? — он опустил взгляд вниз, замечая, как порты приподнялись, скрывая за собой то, что, по-видимому, хотела Лада. Как только посмотрел на неё, увидел, как её глаза тут же засветились от предвкушения. — Я тебе больно сделаю. Ты вон какая маленькая, хрупкая. Тебе другой мужчина нужен, не я.       — А ты попробуй, — она с большим энтузиазмом смотрела на его порты, ожидая, что он ей покажет. — Не сделаешь, я уверена.       — Не испугаешься?       — А почему я должна испугаться? Чего я там не видела? — девица сама не ведала, как сие случилось, но теперь душа пылала, стремясь к тому, кто завоевал её сердце — Волоту. Вся она трепетала, и тело её тянуло к нему, как к тому, кого она всю жизнь искала. Но вот свой первый раз она воображала совсем иначе: как девушки во дворе молвили… мягкие простыни, свечи, да паренёк славный, нежный, под руку с ним в мир иной идти. И уж никак не могла подумать, что её первым будет именно он — жрец, тот, от кого сторонился весь люд, которого в деревне даже не звали именем.       Вместо того, чтобы быть под теплом свечей, она окажется в тёмной, холодной ночи, среди кощеев, что бродят вокруг, да в доме родном — она не могла и подумать.       Мозолистые, грубые от трудов и обрядов пальцы Волота с непривычной мягкостью скользили по тёмным локонам девицы. Он перебирал пряди неторопливо, словно изучал их, словно запоминал на ощупь каждую, невольно задевая горячую кожу на её шее. Его ладони, привыкшие держать оружие, творить древние чары, касались её с осторожностью, будто боялся он спугнуть что-то зыбкое, неведомое. А может, и себя самого.       Тяжёлое дыхание Лады было слышно даже сквозь ночную тишь, и она не смела шелохнуться, не смела прерывать этот странный, непривычный для них обоих миг. Волоту не свойственны были такие касания, но теперь он, сам того не ведая, поддался вперед, завлекая деву в долгожданный поцелуй. Его грубая, жаркая ладонь легла ей на затылок, запуталась в мягких прядях, притягивая ближе, не давая отстраниться, да и надобности в том не было — Лада и не думала бежать. Волот целовал её жадно, яростно, точно в последний раз, не давая себе передышки, требовательно прикусывая её сладкие губы, иначе он и не умел. И Лада млела, тонула в этом неистовом жаре, да не страшилась, а лишь таяла, как снег под солнцем весенним.       Может, придёт утро, и она пожалеет. Может, суждено им сгореть, не успев расцвести, не ведать радости долгого единения, ведь впутаны они в череду бед и тьмы, что сгущалась над деревней. Но всё это будет после. Сейчас лишь он и она, единое дыхание, единый пламень, что разгорался меж ними. Лада неумело, но послушно двигалась за ним, следовала его воле, доверяя телу, что само знало, как быть. В ней было столько стыда, сколько и желания, но она проглотила страх, отпустила сомнения, поделилась с ним этим трепетом, дабы не было больно ни ей, ни ему. А Волот… Волот забирал всё, что она отдавала, принимая её дрожь, её робкие касания, её неизведанное желание. И с каждым мигом разгорался сильнее.       — Лада… не могу так, — хрипло выдохнул Волот, точно зверь, что загнан в силки, но сам не знал, хотел ли вырваться. Голос его ломкий, полон сдержанной муки, он словно глотал раскалённый воздух, что стал вязким, тяжёлым, напоённым ими обоими. Рывком отстранился, едва-едва, разрывая их сладостный поцелуй, оставляя между ними лишь пару мгновенных пядей. Руки его всё ещё держали её, не давая отступить, но и идти дальше он не решался. Его широкие плечи ходили вверх-вниз, как волны в бурю, дыхание прерывистое, будто сражался он не с ней, а с самим собой.       Лада смотрела на него с невольной мольбой, с наивным, робким отчаянием, точно дитя, что лишили долгожданной ласки. Губы её припухли от поцелуев, глаза затуманились, и она чуть слышно, почти беззвучно, выдохнула его имя, склоняя голову, точно прося не бросать её в этот волшебный момент. Но Волот только сильнее сжал челюсти, глядя на неё так, что, кажется, видел саму душу её. Словно мир вокруг их более не существовал, словно стёрлось всё, кроме неё, кроме этого мгновения. — Чиста ты… Не могу так, — глухо шептал он, прижимая лоб к её лбу, не отрывая взгляда, завораживающего, будоражащего кровь в её жилах.       И как Лада могла не влюбиться? Как могла не потонуть в этом бездонном взгляде, не замереть в сладком трепете от его слов?       Нет, разумеется, Волот не позволил бы себе тут же обесчестить девицу, что пылала перед ним, как зорька утренняя, хоть и жаждал её всей душой, всей изнывающей плотью. Он ведь ведал, что Лада и не знала вовсе, на что обрекла себя, что сотворила, сама того не понимая. В её ясных очах жар, но не знание, в её трепетных движениях зов, но не умение. Она и понятия не имела о том… о том, к чему стремилась, о чем помышляла, к чему взывала его одним лишь своим видом, дыханием, дрожью. Что ему делать с нею, Волот не знал. Вернее, знал. Знал и представлял в самых ярких, живых красках. Видел, как Лада касалась его груди, осторожно, с робким благоговением. Как вела коготками по напряжённым мускулам, вырисовывая узоры, будто стараясь запомнить каждую жилку, каждый изгиб. Видел, как она смотрела на него, зачарованно, жадно, с едва заметным смущением. Как закусывала губы, следя за тем, как он сдерживался, как тяжко дышал, как его одолевало желание, заставляя скрежетать зубами.       Но как бы объяснил ей, что будет дальше? И надо ли? И, главное, вправе ли он сейчас поддаться искушению? Вправе ли позволить себе забыться, овладеть ею, воспользоваться её слабостью, её горячечным порывом? Собрав последние крохи разума и воли, Волот уже было отстранился. Уже почти решил, что не станет идти дальше, что просто заключит её в объятия, прошепчет что-то успокаивающее, даст ей время осмыслить содеянное. Но не успел. Лада не дала. Словно боясь, что он ускользнёт, девица вцепилась в его плечи мёртвой хваткой, сжав так, что не убежать.       — Исправь это, я хочу, — собрав всю оставшуюся дерзость, всю жаркую, безрассудную смелость, что только могла найти в себе, Лада трепещуще, едва слышно прошептала в ответ. Голос её дрогнул, но не от страха, а от силы, решимости, что теперь пылала в её груди. И плевать ей было, что сказал бы отец, строгий, несгибаемый, чью волю она не раз боялась ослушаться. Плевать, как всплеснула бы руками мать, охая и охраняя честь дочери, будто бы она уже утекла сквозь пальцы. Плевать на деревню, на её шёпот за спинами, на косые взгляды баб, на охи да вздохи, на перешёптывания у колодца. Пусть судачат, пусть шепчут — ныне это не её забота. Плевать, что там кричал разум, пытаясь вернуть её на тропу осторожности, сдержанности, покорности. Разум слаб перед огнём, что разгорелся внутри неё, перед сердцем, что уже сделало выбор.       Хмурый лик его, высеченный будто из самого гранита, меркнул в полутьме, но очи горели, светились огнём непоколебимой решимости. Он склонился ниже, ближе, тяжело дышал, обдавая её щеке лихорадочным жаром, и, прежде чем он успел что-то сказать, Лада сама потянулась к нему, запечатывая все сомнения, отсекая все пути назад.       Если суждено им завтра расстаться, то она хотела сохранить в сердце столько моментов с ним, сколько возможно. Запомнить его вкус, тепло его кожи, вес его руки на своём теле. Если же суждено им завтра умереть… Лада гнала прочь эту мысль, отмахивалась от неё, как от назойливого ночного гада, но если таков их удел, то пусть хотя бы это будет последним, что она унесёт с собою во тьму.       Пальцы Волота, твёрдые, но осторожные, поддели ткань её лёгкой сорочки, потянули вверх, стянули, как сбрасывали изношенные доспехи перед боем. И вот она перед ним, открытая, беззащитная, будто первое утреннее солнце над лесом. Его взор скользил по её девственно чистому телу, нетронутому, и, кажется, он сам задержал дыхание, будто боясь спугнуть этот миг, разрушить то, что в нем есть святого. Лада же, прерывисто дыша, неосознанно тянулась ладошкой к его груди, скользнула пальцами по его коже. И, наткнувшись на грубые, старые шрамы, замерла. Жуть пробежала по спине, точно зимний ветер сквозняком в хоромах. Эти метки, грубые, бесчисленные, иссечённые по телу, и прежде наводили на неё страх, когда она впервые узрела их в бане.       — Лада… — он заметил её взволнованный взгляд, направленный на грудь. Лада провела пальцем по одному из самых больших шрамов, на что он вздрогнул. — Не нужно.       — Волот… — Лада судорожно выдохнула, запрокидывая голову, обнажая тонкую, нежную шею, точно принося себя в дар. И Волот не медлил, его горячее дыхание скользнуло по её коже, а за ним влажный язык, выписывающий ленивые, дразнящие круги.       Она вся дрожала, едва удерживаясь на месте, казалось, ещё миг — и разум покинет, лишит её опоры, бросит в объятия этого безумия. Мир сжался до одной единственной комнаты, до дыхания, тяжёлого, сплетающегося в одно целое, до рук, что скользили по телу, лишая последней нити сомнений. Лада зажмурилась, крепче вцепляясь в его плечи, выпуская первый, тихий, сдавленный стон.       Она задыхалась от жара, что полыхал в груди, от безумного вихря чувств, что охватил её, не оставляя пути к отступлению.       Где-то на краю сознания мелькнула мысль, что всё это слишком дико, но разве сейчас это имело значение? Когда руки Волота оглаживали её так жадно и трепетно, будто она была драгоценностью, сокровищем, коему он поклонялся? Когда его губы оставляли на её коже огненные следы, сжигая остатки разума? Когда внизу живота сгустился неведомый, тугой узел, готовый разорваться с каждым новым прикосновением? Лада неведомо даже себе самой выгнулась к нему, моля о продолжении, о том, чтобы этот миг не заканчивался никогда.       Волот провёл ладонью по хрупким плечам Лады, чувствуя, как под его пальцами пробегает дрожь. Он задержался на мгновение, словно давая ей шанс отступить, но дева лишь крепче вжалась в него, потупив взор. Её дыхание сбилось, губы чуть приоткрылись в ожидании. Он медленно потянул за тонкую ткань, что до сих пор скрывала её девичий стан. Ночная сорочка мягко соскользнула верх, обнажая нежную кожу, что светилась в тусклом свете луны, пробивавшейся сквозь ставни. Волот пальцами пробежался вдоль её впалого живота, ощущая, как под его прикосновениями кожа покрывается мурашками.       Лада дышала часто, прерывисто, но не отстранялась. Она позволяла ему вести, доверяя, словно река, что отдаётся течению. Волот скользнул ладонями по её рукам, чуть сжал пальцы, ощущая их трепет. Затем сорочка с лёгким шорохом спала на пол, оставляя её перед ним такую доверчивую. Он провёл пальцами по её ключицам, чувствуя, как девица затаила дыхание, а затем, медленно, осторожно, притянул её ближе, укрывая в своих сильных объятиях.       — Не бойся, девонька, — пробормотал он низким, срывающимся голосом, касаясь губами её виска. Но Лада и не боялась. Она только подалась к нему навстречу, прильнув к его груди, ощущая себя в полной безопасности в руках этого сурового, но теперь такого родного ей мужчины.       Сейчас они оба действовали интуитивно. Лада только познавала неизведанное, но такое приятное, а Волот раздумывал, как бы не сделать ей больно, неприятно. Он не хотел навредить этому хрупкому тельцу, что доверилось ему, что прижималось и ластилось сейчас под ним. Жрец выдохнул, припадая к её небольшой груди, обхватывая острый, розовый сосок. Рукой он обхватил вторую, играясь, то пощипывая, то вновь нежно поглаживая, отчего дева нетерпеливо выгнулась ему навстречу, задевая животом его возбуждение сквозь порты.       — Лада, лучше так не делай.       — Не прекращай! Сделай так ещё раз, мне нравится… — недовольно всхлипнула она, когда он прекратил ласкать её грудь. Дважды повторять не пришлось. Девушка чувствовала лёгкое давление на низ живота и инстинктивно двигала бёдрами на каждое движение языком, что вызывало мелкие судороги в пальцах ног. Она свела их вместе насколько могла, сжимая его коленками, пока он покрывал её грудь мелкими поцелуями, переходя на ключицу и вновь возвращаясь к чувствительным ореолам. Липко, влажно и горячо, это не милые фантазии о невинном поцелуйчике с Милоном. Не разговорчики Милы и её подружек о вновь проведённой ночи с Озаром. Это намного лучше. Внимание уделялось груди всё больше, и она довольно поглаживала его затылок, жмурясь в моменты, когда особенно хорошо. Голова закружилась от удовольствия, Лада притянула его к себе, захотелось обнимать и принимать. Прошептала что-то в пылу, не особо разбирая чего именно хочет.       Мгновение — и длинный палец проскользнул в неё, осторожно растягивая. Даже для пальца было довольно узко. Постепенно Волот начал медленными движениями проникать глубже, внимательно всматриваясь в лицо девы. Чувства кипели через край, разум туманился, а тело жаждало ещё большего. Ноги обхватили мужскую талию, цепляясь сильнее. Боли как таковой не было, только лёгкий, саднящий трепет и наполненность. Лада ластилась к нему в ответ, слегка царапая коготками шрамы и тихо постанывая.       Дева дрожащими пальцами потянулась к его портам, на что жрец перехватил её руку и завел над головой, сам разбираясь с ними. Член мужчины уже давно был готов. Лада косо глянула на него. Как, прости, Господи, это должно в неё поместиться? Мужчина мягко притянул её руку и положил на головку члена.       — Боишься, вижу же. Зачем тогда затеяла все это? — Волот начал постепенно водить по члену рукой девы. Она выдохнула и уже увереннее обхватила орган рукой, снова проводя пальцем по головке, на что жрец издал тихий стон. Лада довольно улыбнулась. В отместку он добавил ещё один палец, входя в неё глубже, и тут же пожалел об этом, потому что ладонь сжалась вокруг члена ещё сильнее.       Волот, не дав ей привыкнуть к новым ощущениям, вытащил пальцы из её мокрого и узкого плена, грубо входя в неё, рывком преодолевая преграду, которая до этих пор отделяла её от статуса взрослой девушки. Лада прикрикнула от неожиданности и внезапной, неприятной боли внизу живота, впиваясь ногтями в его плечи до кровавых отметин.       — Волот, Волот… — хныкала, металась и рвано хватала воздух припухшими губами. Вниз по румяным щечкам потекли слёзы, а сердце бешено застучало внутри.       — Лада, я же говорил… Не умею я быть ласковым, не понимаю, — мужчина обречённо выдохнул, нежно проведя рукой по изгибу девичьей талии. Он принялся целовать её личико, словно извиняясь за причинённую боль. — Посмотри на меня. Расслабься, — произнёс прямо в губы. Так сложно контролировать себя, лишний раз не двигаться, чтобы не сделать ещё хуже. Лада послушно открыла глаза и глубоко вздохнула, чувствуя, как боль постепенно отступала, и его внушительное присутствие в ней уже не приносило такого дискомфорта.       — Все хорошо, продолжи, — он сделал первый, медленный толчок, замечая, как девушка вновь хмуриться и жмурит глаза. — Не останавливайся. Почему он настолько большой? — от нахлынувших чувств, что захлестнули её, словно бурный поток весенней реки, Лада и думать забыла о том, что срывалось с её уст. Слова лились сами, непослушные, вырванные из самой глубины души, и разум уже не успевал за сердцем, что билось в удушающем, сладостном безумии. Лада не удержалась и посмотрела вниз, где их тела соединялись. Она понемногу начинала чувствовать его. Боль медленно, но верно утихала. Он снова начал двигаться, обращая внимание на каждую реакцию её тела, готовый в любой момент остановиться, если Лада попросит. С каждым проникновением становилось все легче, и Волот позволил себе сделать глубокий толчок, из-за чего с губ Лады сорвался уже другой вскрик. Совсем не похожий на тот, что был в самом начале.       — Лада? — он огладил её щеку, заметив расслабившееся лицо. Это было совсем другое выражение, совсем не то, что было пару минут назад.       — Волот, — выдохнула она, — так… хорошо. Ещё раз, — и он повиновался, делая пару размашистых толчков, не сдерживаясь. Пред очами её вспыхнули огнистые искры, будто звёзды ночные сорвались с небес да рухнули в бездонную тьму. Мир закружился, пошатнулся, словно дуб могучий под свирепым ветром, а дыхание её сбилось, стало прерывистым, рваным. Ручки девы метались туда-сюда, не зная, куда себя деть, но всё же схватились за его бедра, впиваясь своими коготками. Она откинула голову назад, тихо простонав. Её неумелые и нерасторопные движения бёдрами ему на встречу ещё больше распаляли мужчину. Лада ощущала, как неведомый жар растекался по телу, словно весенний огонь, вспыхнувший в дремучем лесу. Сердце билось гулко, отдаваясь в висках, дыхание сбивалось, а каждая жила, каждая клеточка отзывалась на близость, что опьяняла сильнее хмельного меда.       Волот словил губами её вскрик, когда подхватил под бёдра и устроил её ноги у себя на плечах, грубо толкаясь вперёд под новым углом. Тихие шлепки раздавались по всей комнате. Она раскрыла рот в немом стоне, когда он стал наращивать темп. Её руки то сжимались в кулачки, то цеплялись за шершавую кожу Волота, словно пытаясь найти опору в этом вихре чувств. Тело металось в сладостном беспокойстве, то выгибаясь, то замирая, подчиняясь древнему, неизведанному до сего дня зову. Разум плыл, растворялся в этом моменте, и не было больше боли. Была лишь она и он, жаркие прикосновения, прерывистые вздохи, да ощущение, что отныне нет пути назад, что этой ночью судьбы их сплелись, как корни векового древа.       Ещё несколько резких толчков и мужчина пару раз содрогнулся всем телом. Громко простонав, она заметалась по подушке. Ладонь сжала простыню.       — Волот… — она почувствовала ещё пару медленных толков внутри себя. Обмякшая девушка вновь простонала, ощущая, как внутри неё разлилось что-то вязкое и тёплое, заставляя тело содрогнуться. Её спина выгнулась. Тихие выдохи срывались с его губ, пока он чувствовал, как её мышцы пульсируют и сокращаются вокруг него.       — Тише, — он медленно вышел и рухнул рядом с Ладой, тут же притянув её подрагивающее тельце к себе. Поглаживая её по голове, продолжал шептать успокаивающие, поддерживающие слова. — Тише.       В холодной полутьме горницы, средь смятых полотен, Лада и Волот покоились рядом, тесно прижавшись друг к другу, будто боялись вновь разлучиться. Дыхание их было неровным и в каждом вздохе слышалась довольная, сладостная усталость.       Лада, вся румяная, с отрадой прильнула к груди Волота, поводя пальцами по грубым линиям его тела. Грудь его поднималась мерно, уверенно, а ладонь, широкая и крепкая, лениво скользила по её спине, порой замирая, будто смакуя саму возможность просто держать её рядом. Ресницы её дрожали, губы чуть приоткрылись, и от этого вида в груди у него что-то болезненно сжималось. Теперь она должна стать его. Не просто девой, согревшей его этой ночью, не мимолётной слабостью, но той, за кого он отныне в ответе. Волот тяжко выдохнул, закрывая глаза. Он знал, что так будет. Он не мог оставить её теперь. Не мог позволить, чтобы она, ступая по деревне, слушала шепотки за спиной, видела укоризненные взгляды старух, да даже сам отец её… Что скажет он? Но даже не в этом дело. Он сам хотел того, что теперь должно было случиться. Хотел держать её рядом, видеть её каждый день, знать, что она принадлежит ему не только этой ночью, но и всеми днями, что ещё предстоят.       — Лада, — тихо, почти неслышно прошептал он, — Жениться мне на тебе придётся.       — Придётся? — её голос дрогнул, взгляд метнулся к его лицу, выискивая в тени полутьмы ответ на терзавший её вопрос.       Значит, не хочет? Значит, для него это лишь долг, обязанность, тяжкая ноша, что он вынужден нести? А где же та страсть, что только что жгла его очи? Где же те прикосновения, в которых, казалось, он растворялся, как и она? Лада отвела взгляд, губы её плотно сжались. Сердце ёкнуло, но она старалась не подавать виду. Глупая, наивная! Думала, что он… Думала, что он сам желает сего, что сердце его зовёт её, как и её его. А выходит, он лишь поступает, как велит ему долг.       Она медленно выскользнула из его объятий, стараясь не смотреть в глаза. Пусть не видит её обиды. Пусть не знает, что ранил глубже, чем, быть может, сам того хотел.       Не успела Лада окончательно выскользнуть из-под его руки, как Волот стремительно перехватил её, крепко сжимая в объятиях, точно боялся, что она и впрямь ускользнёт, исчезнет, растает, как утренний туман над рекой. Она сопротивлялась слабо, почти жалко, но Волот не дал ей уйти. Он развернул её лицом к себе, вынуждая смотреть прямо в его глаза, наполненные непоколебимой уверенностью.       — Лада… — голос его срывался на хрип, горячее дыхание обжигало висок. — Не смей думать такое.       Волот усмехнулся, провел пальцами по её локонам.       — А как иначе? — он чуть повернул голову, вглядываясь в ее лицо. — По деревне молва пойдет, отец твой голову мне оторвет, а может, и саму тебя замуж за первого встречного отдаст, чтобы пятно смыть.       Он сжал её ладонь в своей, глядя, как их пальцы сплетаются прочно и крепко, будто и не было иного пути, кроме как идти теперь рядом, вместе. Лада нахмурилась, закусила губу.       — Не хочу я за первого встречного!       — Вот и славно, — буркнул он, притягивая ее ближе. — Значит, за меня пойдешь. Хочу, слышишь? Сам хочу. Не долг то мой, не обязанность, а желание, что в самой крови плещется, что в костях ломит.       Он порывисто прижал её ближе, словно доказывая это не только словами, но и самим собой.       — Ты думаешь, я бы так смотрел на тебя, кабы не желал? Думаешь, терпел бы всю ту муку, что сжигала меня, ежели бы не хотел сделать тебя своей? — он поцеловал её в висок, в лоб, в щёку, так отчаянно, словно его жизнь зависела от того, поверит она ему или нет. — Не отвергай меня, Лада. Коли есть сомнение в сердце твоём — прогони его. Кровь моя, плоть моя вся к тебе тянется. Ты моя… если сама того хочешь.       — Хочу заниматься этим каждый день, — пробормотала она, уткнувшись носом в его шею, впитывая его запах.       Волот лишь глухо усмехнулся, крепче сжав её в объятиях, будто не желая отпускать. Очи его, обычно суровые, теперь были спокойны, умиротворённы, а на устах блуждала тень довольной улыбки.       — Не говори такое. Или матерью задумала стать по молодости? — Лада вспыхнула пуще зорьки, отвернулась, но Волот не дал ей спрятаться, ловко поддев её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Ухмылка на его устах была лукавой, но в глазах плескалась нежность, тёплая, обволакивающая.       — Что, дева, не ждала такого слова? Али задумалась?… — голос его стал ниже, гуще, и в нём звучала лёгкая насмешка, но не злая, а мягкая, игривая.       — Не думала я… не задумывалась… — пробормотала Лада, но сердце её затрепетало, едва ли не выбивая дробь о рёбра.       — Так думай, — Волот склонился к самому уху, дыханием касаясь горячей кожи. — Что, коль дитя во чреве твоём зародится?       Лада затаила дыхание. От этих слов по её телу пробежала дрожь.       — Ты же… — она шумно выдохнула, глотая волну тревоги, — не оставишь меня, да?       Волот нахмурился, точно сама мысль об этом была ему противна.       — Сдурела, Лада? Коли я сказал, что ты моя, то так и будет. На век.       — Но… но ведь…       — Нет никаких «но», — перебил он, уверенно. — Женюсь я на тебе. Коли суждено стать матерью, так это будет наше дитя.       Она прикусила губу, обдумывая сказанное, но Волот не дал ей погрузиться в страхи. Его ладонь легла на её живот, теплая, сильная.       — Не бойся. Воля богов, то их дело. А мы с тобой… мы будем жить, как сердце велит.       Лада сглотнула, чувствуя, как внутри разливается странное, но приятное тепло, точно утренний свет, что пробивается сквозь листву да ласкает землю после долгой ночи. Её сердце билось учащённо, ловя каждый миг, каждое слово, что падало с уст Волота, точно капли весеннего дождя. Он был рядом. Его ладонь, тёплая, широкая, всё ещё покоилась на её животе, будто оберегала, будто утверждала: «Моя». От этого касания внутри словно пробуждалось нечто неизведанное, непонятное, что звало её к нему, тянуло, связывало невидимой нитью.       Лада не знала, что сказать, только глядела в его светлые очи, полные непоколебимой решимости. Волот не просто говорил… он клялся. Не громкими словами, не пустыми обещаниями, а самим собой, своей сутью.       — Засыпай, Лада, — хрипло прошептал Волот, коснувшись губами её виска.       Но ей не хотелось спать. Хотелось слушать его голос, чувствовать его прикосновения, впитывать каждую крупицу их близости, как земля впитывает первый весенний дождь. Она лишь теснее прижалась к нему и закрыла глаза, позволяя себе утонуть в этом тепле, в этом чувстве, в этом мгновении, что принадлежало только им двоим.

Где же слезы мои? Где-то сердце горит