𝓭𝓲𝓮 𝓓𝓾𝓷𝓴𝓮𝓵𝓱𝓮𝓲𝓽 𝓼𝓮𝓲𝓷𝓮𝓻 𝓐𝓾𝓰𝓮𝓷

Холодный ночной воздух обжигал разгорячённую кожу, а дым от сигареты, кажется, был белее обычного. Чуя сидел на подоконнике в одной рубашке и смотрел вдаль, медленно затягиваясь. День пронесся бурей из эмоций, поручений и оставил после себя лишь изможденность. Голова была непривычно пустой и тяжёлой. Взгляд метнулся на дверь ванной комнаты за которой горел свет. Затушив сигарету, Накахара закрыл окно. Он слез с подоконника и устало поплёлся в ванную. - Все же решил помыться? Голос Акутагавы подействовал отрезвляюще. Похлопав ресницами, Чуя все же осторожно кивает. - Ты всё? - Да. Чуя посмотрел в черные глаза парня что сегодня отдавали какой-то маняще-приятной тьмой. Такое случалось не часто, ибо их обладатель редко бывал в хорошем настроении. Манил и обычно презрительный взгляд Акутагавы. Чуе вообще нравился Рюноске, он был словно каменная стена, за которой без опасений можно спрятать свои эмоции и переживания. Акутагава был постоянным. Постоянным и верным. Верным мафии, верным собственным словам, верным Чуе и непонятным отношениям, что сложились между ними. Он зашёл в кабинку и включил душ. Капли горячей воды стекали по телу, смывая за собой усталость и тревогу. Мысли медленно возвращались к недавним событиям, а понимание произошедшего ложилось тяжёлым грузом на плечи. Он чуть не разрушил их хрупкие отношения. Одним словом. Одним... стоном. Дазай. Дазай... почему именно он. И рядом с тем, кто им совершенно не был — Акутагавой? Походка, мимика Осаму была яркой и выразительной, а слова мало что значили, только если не знать всей паутины того, что продумывал «партнёр». У Акутагавы же походка была скованной, редко переходила в быстрый шаг, а уж тем более не превращалась в припрыжку. Как и его мимика — грубоватая и механическая, со словами конкретными и сжатыми. Но иногда, если признаваться самому себе, Чуя невольно ловил дежавю от схожего командного тона или пустого, наполненного жестью взгляда. Когда Акутагава обращался к нему, Чуя невольно подбирался, ожидая не свойственной Рюноске непредсказуемости, а потом тушевался и вглядывался в черные космы, а не коричневое гнездо в бинтах. В голове всплывал образ хаотичного и раздражающего до белого каления Осаму. Чаще чем стоило бы, если задуматься, ведь рядом с ним был не Дазай, а Акутагава. Чуя сел. Вода маленькими струйками стекала по лицу, плечам и спине. Накахара был не здесь. Взгляд был устремлён куда-то вдаль, а лицо не отражало эмоций. Понимание душило, а в горле застрял ком, который он как ни пытался — проглотить не мог. Чуя думал об Осаму в те моменты, в которые ну никак нельзя было думать о нем. Он не знал причины и рассказывать боялся. Казалось, одно слово, и Акутагава снова закроется будто не было вечеров где они молча внимают дыханию друг друга или курят от одной сигареты. Осаму, о котором невольно проскакивала в те моменты мысль, был не об этом: хаотичный и эгоистичный Дазай сбегал. Если так продолжится, то Чуя однажды выдаст себя и ещё больше испортит отношения молчанием. Надо признаться. Накахара выключил горячую воду. В висках отстукивало тупой болью. На душе осел неподъемный камень, а горло сжимал колючий ком вины. Чуя механически накинул полотенце и поплёлся в спальню. Находясь где-то далеко, он мысленно готовился к диалогу: к крикам или даже драке. Мысль, от которой кровь стыла в жилах на давала покоя — Акутагава захочет уйти. Отпустить Рюноске было сродни пытки: Чуя привык просыпаться в теплых объятиях, вместе пить утренний кофе, а после ехать в офис под шутливые перепалки, чтобы не пересекаться весь день, вечером не отлипая друг от друга. На душе становилось паршиво от мыслей об этом. Предать совесть Чуя не мог. Накахара застыл в дверном проёме и улыбнулся. Акутагава мирно спал, распластавшись на кровати. В груди только расплылось сладкое тепло, но оно сразу же сменилось отвращением. Отвращением к себе. Как он мог на месте такого милого человека представлять ублюдка Дазая. Накахара легонько себя ущипнул и лег рядом. Сквозь сон почувствовав присутствие старшего, Акутагава сгребает Чую и утыкается носом в макушку. Чуя засыпает в объятиях и мысленно просит прощения. ... Просыпаясь Чуя протягивает руку но чувствует лишь холодный матрас. Значит Акутагава уже проснулся, и судя по остывшему месту давно. Нехотя Накахара садится и потирает глаза. В голове лишь одна мысль "Нужно рассказать". Он встаёт и как тень плетется на кухню. Подходя ближе он улавливает запах кофе и улыбается, но сразу же перестает, вспомнив, какой разговор предстоит с Рюноске. - Доброе утро. Чуя неуверенно кивает и сразу же подмечает, что это незаметно вошло в привычку. - Рю, нам надо поговорить... Голос предательски вздрагивает. Чуя проклинает себя, хотя под презрительными черными глазами другого быть и не может. - В общем... я... - Накахара нервно прикусил губу, пытаясь сформулировать предложение - все это время я думал о Дазае... В комнате повисла тягучая тишина. Чую начало подтряхивать то ли от страха, то ли от нервов. Он не знал точно, но собственная дрожь делала ситуацию более некомфортной. -Я знаю.