underneath the same sky

      

***

      Ночь отступала медленно, нехотя, точно капризный ребёнок, которого заставляют просыпаться слишком рано. Город за окном ещё дремал, укрытый сероватым пологом утреннего тумана, а небо, окрашенное в размытые акварельные оттенки розового и сиреневого, лениво жмурилось от первых солнечных лучей. В воздухе витал запах влаги — след ночного дождя, который оставил на тротуарах хрупкие росчерки капель, медленно испаряющихся под теплом нового дня. Дом Учиха жил своей привычной, размеренной жизнью. Где-то вдалеке потрескивал чайник, на кухне негромко звякала посуда, когда Микото готовила завтрак. Фугаку стоял в прихожей, сосредоточенно застёгивая запонки. Его движения были отточены, выверены, как и всё, что он делал. Часы на запястье беспристрастно отсчитывали секунды, и он знал — если они не выйдут в ближайшие три минуты, пробки на центральных улицах станут неизбежностью. — Итачи, Саске! Спускайтесь немедленно! — его голос прозвучал чётко, властно, с той стальной ноткой, которая не терпела возражений. На кухне Микото, не отвлекаясь от плавных движений ножа, нарезала яблоки тонкими, почти прозрачными дольками, аккуратно складывая их в ланч-боксы. Она не спешила — её руки привыкли работать быстро, но в этом утреннем ритуале было что-то важное, что-то её собственное, семейное и привычное. Фугаку подошёл ближе, наблюдая за тем, как её пальцы изящно выводят дуги фруктовых линий, как кисть художника. В её глазах отражалось мягкое тепло лампы, и когда она посмотрела на него, губы её тронула едва уловимая улыбка. — Не забудь пообедать, ладно? — её голос звучал негромко, почти шёпотом, но в этой тихой просьбе было больше заботы, чем в тысяче громких слов. Фугаку молча кивнул. Он не был человеком, склонным к сентиментальности, но, прежде чем отойти, наклонился и легко коснулся губами её лба. — Я постараюсь вернуться раньше. Шаги на лестнице — один размеренный, лёгкий, другой тяжёлый, ленивый. В гостиную, почти одновременно, вышли два силуэта — похожие, но такие разные. Итачи — воплощение дисциплины и безупречности. Его школьная форма сидела идеально, каждая пуговица была застёгнута, волосы аккуратно убраны, а за ухом блестела тонкая металлическая дужка очков. Он двигался уверенно, спокойно, с той аристократической грацией, что свойственна лишь тем, кто привык держать всё под контролем. А Саске… Саске был его полной противоположностью. Рубашка расстёгнута на две пуговицы больше, чем положено, галстук небрежно висит, а чёлка растрёпана так, будто он только что выбрался из постели. Он шагал неторопливо, с ленивой плавностью хищника, чей взгляд говорил сразу обо всём: скука, лёгкое раздражение, а где-то на самой глубине — нечто ускользающее, тайное, предназначенное только для одного человека. Фугаку смерил их взглядом, привычно окинул младшего строгим, многозначительным взглядом, но, как и всегда, не стал ничего говорить. Они были разными. Всегда были. Всегда будут. — В машину. Итачи первым сделал шаг к выходу, но, проходя мимо Саске, едва заметно наклонился к его уху, так, чтобы никто не увидел. — Ты опять выглядишь так, будто всю ночь гулял. Голос его был ровным, бесстрастным, но в нём скользнула лёгкая тень укоризны, скрытая для чужих ушей. Саске ухмыльнулся, даже не глядя в его сторону, но на долю секунды задержался рядом. — А ты опять выглядишь так, будто спал в обнимку с учебником. Итачи не ответил. Только на миг сжал губы чуть крепче, прежде чем выйти за порог. Только они двое понимали, что скрывалось за этими словами. Потому что на самом деле, Саске ночью не гулял, а Итачи спал не с учебником. Но об этом никто не должен был знать. Автомобиль Фугаку был таким же, как он сам — строгий, внушительный, с безупречно чистым салоном и порядком, которому не смели угрожать ни беспорядочные вещи, ни небрежность пассажиров. Саске, конечно, угрожал. Он сел на заднее сиденье, раскинувшись так, словно это трон, который принадлежит только ему. Его поза была ленивой, но в этой ленивости чувствовалась некоторая демонстративность, вызов тому, кто ждал от него безупречной осанки и молчаливого уважения. Итачи, напротив, сел ровно, аккуратно пристегнул ремень безопасности и, скользнув взглядом по младшему брату, чуть заметно покачал головой. Их отец ещё не успел ничего сказать, а Саске уже источал неповиновение. Фугаку повернул ключ в замке зажигания, и машина плавно тронулась с места. Некоторое время в салоне царила молчаливая тишина, нарушаемая лишь приглушённым шумом улицы за окном. — Сегодня нас с матерью не будет дома, мальчики, — наконец произнёс Фугаку, не отрывая взгляда от дороги. — Мы решили провести вечер вдвоём. Ужин в холодильнике, не устраивайте беспорядка и ведите себя прилично. Саске медленно повернул голову в его сторону, в глазах мелькнула знакомая тень дерзости, и губы тронула ухмылка. — Не волнуйся, отец, мы проведём этот вечер как истинные джентльмены… с должным вниманием к удовольствию и дисциплине. Его голос был безупречно вежливым, но в каждом слове звучала едва уловимая двусмысленность. Итачи тут же повернул к нему голову, и их взгляды пересеклись. Это был тот самый взгляд: особенный, изучающий, предупреждающий, скрывающий в себе слишком многое, чтобы можно было выразить словами. В этом взгляде было всё: укор, понимание, упрёк и — где-то глубоко, глубже, чем позволяла внешняя невозмутимость — лёгкая тень восторга от дерзости, которую младший осмелился проявить. Саске посмотрел в эти тёмные, слишком понимающие глаза и медленно, почти незаметно, улыбнулся. Фугаку, не заметив их молчаливого обмена взглядами, остановил машину у школьных ворот. — Не задерживайтесь после занятий. Итачи вежливо кивнул. Саске ничего не сказал, только открыл дверь первым и выбрался наружу, позволяя утреннему ветру растрепать его тёмные волосы. Фугаку, едва заметно кивнув, пожелал сыновьям хорошего дня, и машина быстро скрылась за поворотом, оставляя их среди учащихся, спешащих к началу занятий. Итачи, не теряя ни секунды, поправил очки, достал из сумки учебник и уверенно направился в сторону учебного здания, — для него окружения и вовсе не существовало. В его походке была эта идеальная самодостаточность — он не нуждался в компании, не искал признания, он просто шёл своей дорогой, как всегда. Саске, проводив его взглядом, не спешил следовать за ним. Его тут же окружили друзья — шумные, энергичные, готовые засыпать новостями, рассказывать о планах на вечер, о последних школьных сплетнях. Он отвечал рассеянно, короткими фразами, но его взгляд всё ещё следил за высокой, прямой фигурой Итачи, которая исчезала в дверях школы. — Ты вообще слушаешь? — протянул Суйгецу, щёлкнув пальцами перед его лицом. Саске медленно перевёл на него взгляд и пожал плечами. — Нет. И это была правда. Его мысли всегда были там, где был Итачи. Так же, как мысли Итачи всегда были только с ним. Это была аксиома их существования, истина, не требующая доказательств. Их связь — прочнее гранита, глубже бездонного океана, сильнее самой природы. Она была неизменной. Она была вечной. Младший остался на месте, хоть и боролся внутренне с желанием пойти за братом, — сколько себя помнил Саске, он всегда следовал за ним. Сначала это было инстинктивно, неосознанно — просто потребность быть рядом. В детстве его маленькие ноги бежали за братом, куда бы тот ни направился. Он цеплялся за его рукав, заглядывал в его лицо, ждал, когда Итачи посмотрит на него, улыбнётся, скажет что-то — неважно что. Важно было только одно: он всегда знал, что брат рядом, что он примет его, не оттолкнёт, не оставит позади. Родители часто смеялись: — Саске, почему ты не отходишь от брата? Он тогда не знал, как объяснить. Просто пожимал плечами и говорил: — Потому что так я остану и не увижу с ним наш мир. Итачи был его целым миром. С годами Саске начал осознавать это глубже. Все остальные люди — друзья, учителя, соседи, одноклассники — были лишь размытым фоном. Он уважал родителей, слушал учителей, терпел одноклассников, но только Итачи был для него по-настоящему важен. Они понимали друг друга без слов, иногда им достаточно было одного взгляда, чтобы понять, о чём думает другой. Братья могли сидеть в одной комнате молча и чувствовать друг друга лучше, чем кто-либо чувствовал их в этом мире. Их связь была чем-то незыблемым, чем-то, что невозможно было разорвать. А потом всё изменилось. Когда Саске было тринадцать, он начал видеть Итачи иначе. Это не случилось внезапно — не было ни грома, ни молнии, ни резкого осознания. Это было как медленное пробуждение — сначала лёгкое ощущение, потом более отчётливое, потом необратимое. В тот вечер они остались вдвоём. Родители уехали на ужин, и в доме повисла редкая тишина. Они сидели в комнате Итачи — просто разговаривали. О чём? Саске уже и не помнил, это было что-то неважное, что-то, что не имело смысла. Но Итачи смотрел на него и для Саске это было всем. Взгляд близнеца был долгим, глубоким и совершенно другим. Он прожигал кожу, вызывал дрожь где-то внутри и заставлял сердце сбиваться с ритма. Саске не мог выдержать, но и отвести взгляд тоже не мог. Воздух в комнате стал другим. Казалось, что время замедлилось, а мир за пределами этих стен исчез. Остались только они двое. Итачи наклонился, а Саске затаил дыхание. Он не думал, не анализировал, не пытался понять, а просто почувствовал этот момент. В тот вечер, губы Итачи коснулись его впервые, — осторожно, нежно и ненавязчиво, будто давал младшему время передумать или отступить. Но Саске не отступил, он закрыл глаза и сжал пальцами ткань его рубашки, прижимая к себе ближе. Поцелуй был медленным, неумелым, тёплым, каким-то болезненно правильным, таким, который невозможно забыть. Когда они отстранились, Итачи смотрел на него так же долго, как и до этого, — они не заговорили, нужды в этом не было. С того вечера их связь перестала быть просто братской. Она стала чем-то большим, глубоким, сильным, чем-то, что теперь принадлежало только им двоим. Но этот мир не должен был знать. Этот мир не понял бы, и потому они научились прятаться, не задерживать взгляды слишком долго при посторонних, касаться друг друга лишь в пустых коридорах, когда никто не смотрит. Они научились хранить своё самое ценное чувство в тайне. Итачи спокойно шагал по коридору, держа в руках очередную книгу. Страницы скользили под пальцами, а буквы сливались в стройные строки, рассказывая ему очередную историю, гораздо более увлекательную, чем шумная жизнь вокруг. Весь мир сузился до аккуратных страниц, до тяжести переплёта в руке, до слов, впитываемых сознанием, но стоило ему сделать ещё один шаг, как путь преградили двое. — Опять ты, Учиха, — насмешливо протянул один из них, тот, что был выше, с рыжеватыми взлохмаченными волосами и веснушками на переносице. Дайске Йошида. Вечно недовольный отличник, который считал себя умным, но которого раз за разом обходил Итачи, причем не специально. — Ты в курсе, что снова занял первое место в классе? — Да? — спокойно уточнил Итачи, даже не отрывая взгляда от книги. Второй, его друг, был ниже, коренастее, с короткими тёмными волосами и тяжёлыми кулаками, которые он использовал чаще, чем голову. Кен Хаяси. Самый обычный задира, которому не нужен был повод для драки — достаточно было того, что его подначили. — Ты специально? — продолжал Дайске, сжимая кулаки. — Думаешь, что самый умный? Итачи, тяжело вздыхая, медленно поднял глаза от книги. — Ты бы хотел, чтобы я намеренно допустил ошибки и уступил тебе? — он поправил очки и посмотрел на одноклассника, в голосе не было ни насмешки, ни злости, лишь обычное любопытство. — Прости, но я не могу снизить свои стандарты только для того, чтобы ты чувствовал себя лучше. — Да ты… — Дайске шагнул ближе, но прежде, чем он успел что-то сказать, Кен, которому стало скучно от этого бессмысленного разговора, резко ударил Итачи в грудь. Удар был действительно неожиданным, не таким сильным, но достаточно резким, чтобы Итачи инстинктивно отшатнулся, потеряв равновесие. Книга выскользнула из его рук и с глухим стуком упала на пол. Коридор замер, на шум начали собираться люди. Кто-то остановился в стороне, кто-то с интересом переглядывался, а кто-то уже доставал телефоны, предвкушая зрелище. Но никто из них не успел ничего сказать, потому что в следующее мгновение появился Саске. Он не кричал, не задавал вопросов, а просто размахнулся и с силой ударил Кена в лицо. Раздался глухой звук, от которого вздрогнули все. Голова Кена дёрнулась в сторону, а в следующее мгновение Дайске, вскрикнув, бросился на Саске. Коридор замер, сотрясаясь эхом мальчишеской драки. Воздух был натянут, как тонкая нить, готовая лопнуть от любого неосторожного движения. Глаза Саске горели гневом, кулаки всё ещё сжимались в готовности нанести следующий удар. Он дышал тяжело, шумно, будто загнанный зверь, и даже рука Итачи на его запястье не сразу смогла вытянуть его из этого безумного вихря эмоций. — Саске, хватит. Голос старшего был тихим, но несгибаемым, как несокрушимая сталь. В этом голосе не было упрёка, не было осуждения — только мягкое, тёплое спокойствие, которое всегда умело укрощать его ярость. Младший дёрнулся, мышцы под кожей ходили ходуном, но взгляд Итачи, глубокий, пронизывающий, невероятно нежный, остановил его. — Всё хорошо, возьми себя в руки. Саске хотел возразить, хотел сказать, что ни черта не хорошо, что ему невыносимо видеть, как кто-то смеет трогать Итачи, но вместо этого только шумно выдохнул, позволяя брату медленно, осторожно разжать его пальцы. Прозвучал голос, от которого внутри всё похолодело. — Что здесь происходит?! Какаши Хатаке и Майто Гай — одни из самых любимых всеми учителей, появились, как по волшебству, всегда запаздывая ровно настолько, чтобы успеть разнять, но не предотвратить. Гневный, властный тон мгновенно сбил накал эмоций, и теперь уже не Саске, а Дайске с Кеном оказались в центре внимания. Находившаяся с ними рядом директриса — Цунаде Сенджу, вышла из толпы, скользнула холодным взглядом по каждому из них, прежде чем огласить приговор: — Дайске Йошида, Кен Хаяси — вы остаетесь дежурить по всей школе сегодня после уроков. Оба скривились, но возражать не стали — спорить с директрисой было бесполезно. — Учиха Итачи, Учиха Саске, вы тоже будете дежурить, но уже завтра. — Чего?! — раздражённо бросил Саске, но едва заметное движение пальцев Итачи на его запястье заставило его замолчать. — Справедливо, — ровно произнёс старший брат, глядя на директрису с бесконечной невозмутимостью. Люди вокруг начинали расходиться, утихающие шёпоты наполняли воздух невидимым электричеством. Кто-то смотрел с уважением, кто-то с усмешкой, а кто-то просто наслаждался представлением. Итачи отпустил запястье брата, но не позволил ему уйти. Вместо этого он шагнул ближе, понизил голос до едва слышного и наклонился чуть ближе к уху младшего. — Пойдём в медкабинет. — Мне не нужно. — Саске отвёл взгляд, чувствуя, как злость, наконец, начинает угасать, оставляя после себя раздражённое упрямство. — Ты же не хочешь, чтобы мама увидела тебя побитым? Короткая пауза. — Чёрт. — Вот именно. Саске тяжело выдохнул, признавая поражение, и позволил брату развернуть его в сторону кабинета. Итачи вёл его уверенно, но ненавязчиво, не проявляя ни излишней заботы, ни сочувствия, которого младший не потерпел бы в стенах школы. Он просто шёл рядом, позволяя Саске осознать, что драка окончена, что ярость схлынула, что они снова остались вдвоём среди толпы. Младший покосился на брата, и в этот миг уловил еле заметное движение его пальцев — кулак, который он сжал слишком крепко, чтобы никто не увидел дрожи. И тогда Саске понял: Итачи тоже злится, просто в отличие от него, он никогда не позволит себе показать это. Медицинский кабинет был тихим, словно мир за его дверью замер. Лёгкий запах антисептика и свежих бинтов царил в воздухе, пряча в себе что-то успокаивающее. Лёгкий свет, скользивший сквозь мутное окно, мягко ложился на пол, рисуя на серой плитке замысловатые узоры. В воздухе висела пауза — перед моментом, когда все эмоции, забытые в буре драки, вдруг должны были вернуться, обрушившись на хрупкое спокойствие. И именно в этот момент Кушина, весёлая и неуёмная, как всегда, вынырнула из-за столика с лекарствами, приветливо улыбнувшись, словно сама природа поздравляла их своим присутствием. — Ах, мальчики, вы снова здесь! — её голос был ласковым, с лёгкой нотой иронии, что-то между улыбкой и заботой, как тепло от летнего дождя, который, не затопив, всё равно оставляет свежесть. Кушина всегда была такой — непринуждённой, яркой, обнимающей своей открытостью. Она шагнула к близнецам навстречу. — Здравствуйте, Кушина-сан. — Итачи сказал это с характерной вежливой сдержанностью, но в его голосе не было обычной холодности. Сегодня он был тише, чем обычно, пытаясь зацепиться за малейшую искру нормальности после всего, что произошло. Он приподнял уголки губ в лёгкой улыбке, выражая благодарность за умение вернуть его в этот мир без слов. Саске же молчал, но Кушина, как и всегда, не требовала от него слов. — Ты что, целый день драки устраиваешь как маленький? — в её голосе была лёгкая шутка, хоть и ощущалась явная попытка быть строгой. Она улыбнулась шире, заметив его напряжённость. — Вижу, ссадин и ран на тебе никаких нет, но синяк на руке обеспечен, я передам Микото мазь. Сначала успокойся, посиди здесь, — с этим добрым и почти материнским жестом, она протянула Саске леденец. Леденец был как маленький кусочек уюта, то, что сразу поглощает беспокойство, хотя бы на короткое время. Саске взял его почти безразлично, но как только его рука коснулась леденца, что-то в нём вздохнуло, отзываясь на эту доброту. Он не сказал ничего, почувствовав, как напряжение в груди немного ослабло. Младший близнец всегда был сложным для других, но её слова, улыбка и искренняя забота превращали Саске в тёплый свет, который пробивает облака. Он промолчал, но в этом молчании был некий момент признания. Итачи же поблагодарил, взгляд его стал мягким, в первый раз с этого самого утра. Слова были простыми, но для него это был момент, когда не нужно было искать подтверждений и оправданий. — Лучше побудьте здесь и отдохните ненадолго, мне нужно проверить младшеклассников, я мигом, - с этими словами она скрылась за дверью кабинета, и мир, вернувшийся в кабинет, стал ещё более тихим, словно он тоже ждал. Саске открыл леденец, хотя он уже давно привык не обращать внимания на такие пустяки, но в этот момент срывал обертку с необычайной осторожностью, почти как будто защищал его от чего-то. Леденец медленно таял на языке, и сладкий вкус был похож на горечь спокойствия, которое так редко удаётся найти. Итачи, тем временем, не спешил. Он тихо раскрыл книгу, его руки двигались, как всегда, уверенно, но где-то в его взгляде — едва заметном, почти невидимом — оставался тот свет, который мог быть только его. Он погрузился в страницы, но время от времени его глаза скользили по брату. И Саске почувствовал это. Они сидели молча, каждый в своём мире, но в одном. В кабинете, полном солнечного света и тёплого воздуха, не было ни драки, ни ссоры, ни разбирательств. Яркий вкус леденца растекается по устам, оставляя след лёгкой, почти невидимой сладости. Саске не спешил проглотить его, наслаждаясь каждым мгновением тишины. Пока он сидел, разглядывая собственные руки, Итачи неожиданно появился рядом. Он сел так близко, что Саске почувствовал тепло его тела, едва уловимое, как дымка на закате. Прежде чем младший успел осознать что-либо, Итачи вытащил леденец из его рта, не спрашивая, не ждав разрешения. Аккуратным движением его пальцы коснулись кожи Саске, чуть касаясь его губ, когда забирали сладкую конфету. Это было так непринужденно, что он даже не успел отреагировать, но по спине пробежала лёгкая дрожь от близости, от того, как Итачи, кажется, чувствует его даже без слов. Старший смотрел на него несколько изучающе. — У тебя точно будет синяк на руке, — голос Итачи, ласковый, беззаботно спокойный, как всегда, не поднимался выше шёпота. Сердце Саске сжалось от этой неожиданности. Это было одновременно успокаивающе и тревожно, что даже о таких мелочах брат мог думать наперёд. Саске лишь вздохнул, как обычно, пряча свою минутную слабость под маской дерзости. Взгляд его был скрыт, он пытался сохранить свою гордость, но в его словах всё равно не было той привычной жёсткости, что он так тщательно пытался поддерживать. — И откуда тебе знать? — спросил Саске, в его голосе было не раздражение, а больше любопытство. Итачи не ответил, его взгляд стал ещё более проницательным, словно разгадка уже была у него на языке, но он просто подождал. И в этот момент, когда Саске думал, что может быть ещё несколько мгновений, чтобы скрыть свою "уязвимость", Итачи снова проговорил тихо, с лёгкой улыбкой, которая была почти неощутимой, но в то же время такой сильной, что её было невозможно не заметить. — Я же знаю, какая у тебя чувствительная кожа. Саске замер. В его груди что-то оборвалось, как струна, которая слишком долго натягивалась. Он почувствовал, как лицо покрывается лёгким румянцем — оно стало горячим, и эта горячность прокатилась по всему его телу, как волна. Младший вздохнул, слова никак не выходили. Как бы он ни старался, он не мог скрыть ту лёгкую растерянность, что накрыла его. Это было слишком быстро — и слишком близко. Он не привык показывать свои так называемые слабости, но в этот момент они были на виду. — Что ты несёшь так внезапно... — всё, что он мог сказать, было обрывочным, почти неуклюжим, и его слова потеряли ту дерзость, которой он так гордился. Но всё, что он мог сделать, — это отвести взгляд, спрятаться за своим лицом, которое не могло скрыть этого нового чувства. Саске ощущал себя таким уязвимым, что даже слова потеряли свою силу. Итачи, наблюдая за этим, не мог не улыбнуться, и в этой улыбке не было насмешки. Просто признание и понимание, что даже в таком простом моменте, как этот, они, похоже, всегда были слишком близки друг другу. Легкая искорка в его взгляде была не столько игривой, сколько невидимой нитью, связывающей их. Он знал, как важно для Саске держать свою маску, свою стойкость. Однако, Итачи также знал, что этот мир с ним слишком нежен, чтобы оставить его без защиты, и он был готов быть этим самым защитником, даже если это означало нарушить хрупкое равновесие. В кабинет вошла Кушина. Её появление было как глоток свежего воздуха, как буря, сменившая тишину. Она вошла с тем самым жизнерадостным, почти игривым настроением, которое всегда наполняло комнату светом. Её шаги были уверенными и быстрыми, а улыбка — искренней и тёплой. — Ну что, нужен второй леденец? — спросила она, ничего не подозревая о том, что только что произошло между братьями, и в её голосе звучала та лёгкость, которая могла бы развеять все тени, повисшие в этом моменте. Саске, ловко притворившись, что всё как обычно, лишь отвернулся, не в силах скрыть лёгкую краску на щеках, которую, как бы он ни пытался, было невозможно игнорировать. Итачи же, стоя рядом, едва заметно улыбался. Попрощавшись с подругой матери, они (в частности Итачи) осыпали ее благодарностями и оставили одну. Шум школьных коридоров стихал, приглушённый эхом шагов, растворяясь в гулком пространстве пустого помещения. Близнецы покинули медицинский кабинет, оставив позади запах лекарств и лёгкую усмешку Кушины. Саске шёл чуть впереди, не оборачиваясь, лениво засовывая руки в карманы, и лишь брошенная вскользь фраза, звучащая беззаботно, почти небрежно, разорвала молчание: — Я хочу помыть руки. Итачи не ответил, не удивился, не проявил ничего, кроме привычного спокойствия, но, как всегда, последовал за младшим. Не потому, что ему было нужно — а потому, что так было правильно. Они двигались, будто незримые созвездия на одном небесном полотне, никогда не сбиваясь с траектории, всегда оставаясь рядом, даже если этого не требовали обстоятельства. Саске открыл дверь в пустую уборную, а Итачи вошёл следом бесшумно. Вода, стекая тонкими нитями, разбивалась о белую поверхность раковины, и этот приглушённый шум наполнял собой пространство. Саске наклонился вперёд, подставляя ладони под холодный поток. Он чувствовал, как капли стекают по коже, как смывают напряжение недавней перепалки, оставляя лишь чистую, прохладную свежесть. Едва уловимый шорох за спиной — еле слышный, но ощутимый на уровне интуиции — заставил его на мгновение замереть. Итачи подошёл вплотную. Тепло его тела было ощутимо даже сквозь тонкую ткань школьной формы. Лёгкий вздох коснулся затылка, и Саске почувствовал, как по его коже пробежала едва заметная дрожь. Всё вокруг стало приглушённым — весь мир вдруг схлопнулся до этого тесного пространства, до ощущений, которые накатывали волной, стирая границы между реальностью и тем, что было только их тайной. Итачи медленно, бесконечно осторожно, почти невесомо коснулся губами его затылка. Саске не вздрогнул — он знал, что это неизбежно, но очередная лёгкая дрожь, пробежавшая по позвоночнику, выдала его с головой. — Ты… — слова прозвучали слабо, теряясь в шуме воды. Итачи не торопился отвечать, он просто задержался, вдыхая аромат младшего брата — что-то свежее, немного терпкое, с нотками чего-то тёплого, родного. Его губы вновь коснулись кожи, только теперь — чуть ниже, у самого края челюсти, едва-едва ощутимо, будто играя на грани дозволенного. Первый поцелуй — лёгкий, как призрачное прикосновение, второй — чуть более настойчивый, но всё такой же размеренный, третий — почти намеренный, с тёплым дыханием, обжигающим кожу. Саске глубоко вдохнул, сжав пальцы на краю раковины. Он выключает кран. Это было странное чувство — как будто тебя обнажают до самого нутра, не оставляя ни единого шанса спрятаться, но прятаться он и не хотел. Не здесь и не сейчас. Губы младшего близнеца тронула лёгкая, едва заметная ухмылка, и он, наконец, заговорил, позволяя голосу прозвучать ровно, но с той самой ноткой насмешки, которая всегда была ему присуща: — Мы всё ещё в школе, забыл? Итачи не сразу ответил, он просто замер, позволяя секундам растянуться в вечность, а затем, так же неспешно, выпрямился, склоняя голову к плечу Саске. Их дыхания перемешались, когда Итачи всё же заговорил, его голос был нежным, спокойным, обволакивающим: — Разве это когда-то нас останавливало? Саске в ответ только усмехнулся. Нет, не останавливало. Расстояние между ними таяло, как сахар в горячем чае. Всё вокруг размывалось, теряло форму, исчезало, оставляя только их — двоих, застывших в этом зыбком мгновении. Сердце билось в груди так громко, что Саске боялся, что брат услышит. Или, наоборот, надеялся на это. Стоило им оказаться настолько близко, чтобы их дыхания смешались, как разум уступил место интуиции, а сердце начало стучать в унисон с чужим. Саске действительно чувствовал дыхание Итачи на своих губах — тёплое, чуть сбившееся от ожидания, касающееся его кожи, пробуждающее внутри что-то трепетное и глубокое. Время, казалось, остановилось, вытягивая это короткое мгновение в вечность. Итачи прижался к нему ближе, а Саске позволил себе стоять лицом к старшему и наклонить голову в бок, в ожидании поцелуя. В воздухе повисло напряжение — сладкое, манящее, такое, от которого на коже выступали мурашки. Младший смотрел на брата, и в его взгляде не было сомнений — только уверенность, вплетённая в лёгкое волнение. Итачи заметил, как губы близнеца чуть приоткрылись, как ресницы дрогнули — и этого хватило, чтобы всё внутри перевернулось. Первая секунда поцелуя была едва ощутимой. Тёплые губы осторожно соприкоснулись, будто пробуя, будто исследуя снова границы дозволенного. Ощущение было неуловимым, почти эфемерным, как прикосновение утреннего солнца к коже или лёгкий, случайный толчок в толпе, который по странной причине оставляет след в памяти. Рука сама собой легла на щёку Итачи — осторожно, бережно, словно он боялся нарушить этот тонкий момент. Саске чуть наклонился вперёд, углубляя поцелуй, позволяя старшему почувствовать больше — тепло, мягкость, тепло, нежность. Это было так правильно, так естественно, они не скрывали, — оба знали, что обязательно окажутся в этом моменте. Где-то на задворках сознания Итачи успел подумать, что никогда не забудет, как Саске пахнет — смесь весеннего воздуха, сладкого чего-то, быть может, его любимых духов, и чего-то совершенно неуловимого, но такого родного. Между их сплетёнными губами, он ошутил, как уголки губ младшего дрогнули. Саске улыбался. Итачи почувствовал это даже прежде, чем понял, что происходит. Губы чуть приподнялись, нарушая ритм, делая поцелуй озорнее. Это ощущение было таким нежным, таким ярким, что старший не смог сдержаться — его собственные губы разомкнулись в ответной улыбке, вплетаясь в его игривость. Первым отстранился Саске, всего на пару сантиметров, всё ещё касаясь Итачи дыханием, а в его глазах сияло что-то искрящееся, что-то, от чего у старшего перехватывало дыхание. — Ты почему смеёшься, Саске? — Я просто… — он опустил взгляд, кусая губу, пытаясь сдержать внутри радость, но не мог. — Ты выглядел так, будто тебя молнией ударило. В ответ Итачи лишь улыбнулся, демонстративно закатив глаза. — А может, так и было? — Тогда, думаю, мне нужно проверить ещё раз, — добавил Саске шёпотом, прежде чем вновь притянуть близнеца ближе, позволяя своим губам вновь найти губы напротив. Этот поцелуй постепенно набирал уверенность, становился осмысленным, пропитанным чем-то большим, чем просто желание, — они не просто касались губами, они чувствовали друг друга, увеличивая напор. Итачи чуть приоткрыл губы, а Саске, следуя этому немому приглашению, углубил поцелуй, проникая языком внутрь. Старший выдохнул ему прямо в губы — коротко, прерывисто, давая понять, что и у него внутри разом вспыхнуло слишком много эмоций. Руки, слегка дрожащие от перевозбуждения, потянулись и зафиксировали лицо Саске, не позволяя двинуться и на сантиметр. Младший прижал брата к себе крепче, чувствуя сбивчивое дыхание и дрожащее под его прикосновениями тело. Поддавшись мимолётному соблазну, Саске провёл губами по шее Итачи, вдыхая его запах, а пальцы обвили чужую талию, притягивая его к себе. Руки старшего скользнули в небрежно растрепавшиеся волосы, утопая в их мягкости. Когда дверь уборной с легким скрипом распахнулась, и в проем вошел Шикамару, близнецы инстинктивно отстранились друг от друга, словно электрический разряд пронзил воздух между ними. Это было быстро, едва заметно, но в напряженном молчании скрывалась вся тяжесть недосказанного. И вот — снова эта игра, которая была только между ними, оставляя за пределами их маленькой вселенной сотни невыразимых эмоций и мыслей. Их тела вновь стали два шага друг от друга, когда невидимая граница, именуемой школой, разорвала в очередной раз хрупкий момент уединения, что был между ними. Шикамару, ленивый и утомленный своей привычной манерой поведения, не сделал никаких резких движений, но его взгляд был всё-таки настороженным. Он по-прежнему выглядел так, будто не торопился тратить на них больше внимания, но тем не менее его слова прозвучали с чуть заметной едва ли не настойчивостью. — Учитель Гай ищет вас, если не явитесь, то будут проблемы. Итачи и Саске обменялись взглядом. Этот краткий момент — почти молчаливый — передавал все, что они не говорили вслух. Всё было понятно. Не нужно слов, не нужно объяснений. Это было их молчаливое соглашение — идти туда, где их ждёт очередной урок, но их сердца, унесенные друг к другу, оставались в этом маленьком пространстве между ними. — Дома успеешь насладиться своей книжкой, пойдем уже на урок? — с легкой усмешкой на губах, играя с этим моментом, произнес Саске, его голос был полон намека, как всегда. Он знал, что этот взгляд, который он обменял с Итачи, был больше, чем просто обмен взглядами — это был тонкий намек, который мог нести в себе целую палитру невыраженных чувств. Но перед тем как двинуться к двери, Итачи не мог оставить этот момент без достойного внимания. Он подошел к Саске, едва касаясь его спины, и без лишних слов, без малейшего жеста, что мог бы выдать его намерения, наклонился и быстро поцеловал брата в уголок губ. Этот поцелуй был лёгким, едва ощутимым, но в нём была вся эта греющая близость, которая соединяла их тайно, практически незаметно, но всегда сжигающей горячей искоркой, которая могла вспыхнуть в любой момент. — Я бы предпочёл наслаждаться этой книгой где угодно, там как раз был интересый момент. Саске замер на мгновение, его взгляд затуманился, но тут же с искоркой дерзости и уверенности, присущей ему, он ответил: — Расскажешь мне потом, — его голос был полон загадки, с намеком, который едва не звучал как обещание. Итачи позволил себе ещё одну беззаботную улыбку. Шикамару, заметив эту почти невидимую игру между братьями, молчал, тихо отступив назад.