unicorn hunt

В лесу было тихо. Вальбурге казалось, что все существа затаились в темноте, наблюдая за ней. Ей никак не удавалось стрясти с кожи ощущение чужого липкого взгляда. Тени собирались в высокие, изломанные фигуры. Она всегда видела их краем глаза, но сегодня призраков собралось больше, чем обычно.  Она оглянулась в последний раз на исчезающую за толстыми стволами полоску вечернего света — серебристый ручеек, бегущий по гнилой листве, — и двинулась вниз по заросшей крапивой тропе. Фигуры бесшумно последовали за ней.  Выступил молодой месяц, белый как ребро. Он мелькал меж обглоданных ветвей, словно белок на черном глазу ночи, — тоже спешил стать свидетелем преступления.  Вальбурга приходила в этот лес ребенком со своим отцом. Раньше здесь тек ручей, мелкий и быстрый, камни глухо перестукивали на его дне, но либо он пересох, либо Вальбурга забыла к нему дорогу. Отец переносил ее через него на руках; она помнила, как утыкалась лицом в его грудь: весь мир на мгновение заволакивал древесный запах его духов. Вальбурга никогда не чувствовала себя в такой безопасности, как в этот короткий миг — отец пересекал ручей в два шага. Только в этот промежуток — между одним шагом и другим — она знала, что он убережет её от любой боли.  Однако сегодня лес казался незнакомым. Смутно Вальбурга понимала, что, если она свернет влево, на тропу пошире и посветлее, то выйдет к опушке, на которую она пару раз приводила Сириуса и Регулуса, когда те еще едва ли доставали ей до колен. Но сейчас трудно было представить, что такое место, когда-то существовало в лесу.  Мальчики бегали по крохотной полянке, изрытой жирными корнями. Сириус вечно норовил убежать в густой лес с палкой в руках (наверняка, чтобы сразить всех притаившихся там монстров), Регулус быстро уставал от беготни и совсем скоро снова жался к её ногам. Часто прогулка заканчивалась тем, что она кричала на Сириуса за то, что тот убегает, и на Регулуса за то, что он не дает ей ни минуту побыть одной. Но по дороге домой у всех было хорошее настроение. Уставшие мальчики молчали, их маленькие руки хватались за её пальцы с обеих сторон с неожиданной для детей силой. Кисти Вальбурги немели. Она сомневалась, что детям свойственно так крепко держаться за свою мать, но только в те мгновения, она была уверена, что никогда не причинит им боли. Вокруг было тихо, спокойно, только листья нежно перешептывались над головой, словно родители над кроваткой ребёнка. Вальбурга помнит, что её сапоги всегда были мокрыми, но не помнит, чтобы они переходили ручей. Почему они перестали приходить в лес — тоже.  Спустя час после того, как её нога вступила в лес, Вальбурга начала замечать следы на тропе: преломленные ветки, смутные очертания копыт на грязи; за некоторые стволы цеплялись еле заметные, мерцающие нити — обрывки шерсти. Отец научил её прислушиваться к лесу, выхватывать детали — искать добычу. Последний раз он брал ее на охоту в четырнадцать лет — через месяц у неё начались первые месячные, и все детские забавы прекратились. В тот день они бродили по лесу дольше обычного (оглядываясь назад, Вальбурга понимала, что отец уже тогда знал, что эта охота будет последней). Стояла раняя весна, грязный снег таял у корней, птицы робко распевались среди ветвей. Стволы деревьев на уровне глаз Вальбурги были белыми, будто припорошенными снегом. Заметив её удивленный взгляд, отец снисходительно объяснил: — Это единороги. Они линяют и трутся о деревья в это время года. Вальбурга осторожно коснулась одного из стволов. Клочья шерсти были шелковыми на ощупь.  — Хотел бы я поймать одного, — задумчиво пробормотал её отец, раздвигая спутанные ветви ружьем.  Вальбурга не отнимала руки от дерева; она никогда ещё не прикасалась к чему-то настолько нежному.  — Зачем? — вырвалось у нее. В лесу границы между ней и отцом размывались, и ей не всегда удавалось придержать язык.  — Не знаю, — его голос звучал отстраненно, взгляд ни на секунду не прекращал пристально вглядываться в чащу. — Красивые животные, сильные. Приятно, когда получается таких укротить.  Он взглянул на неё через плечо и тихо рассмеялся. — Не надо так хмурится, не бойся, я бы не стал его убивать.  Вальбурга оторвала руку от дерева (удивительным образом, всё её тело почувствовало острую потерю) и двинулась вслед за отцом. Через пять шагов он неожиданно добавил: — Только если ради тебя.  Когда до Вальбурги дошло, о чем он говорит, что-то внутри неё яростно дрогнуло, как бывает, когда пропускаешь ступеньку на лестнице — короткий полет, страшный и сладостный.  — Ты не боишься стать монстром? — вопрос неправильно встал у Вальбурги в горле, будто застрявшая рыбья кость. Ей тогда не пришло в голову спросить, не боится ли он, что монстром станет она. — Нет, я люблю тебя.  Это был первый и последний раз, когда он произнес эти слова.  Разум Вальбурги напоминал неспокойную бурую реку: большинство воспоминаний тонули в мутной воде — она могла разобрать только их смутные очертания где-то на глубине — но тот день был ясным и осязаемым, словно выловленный со дна блестящий камешек. Вальбурга помнила всё: как весенний свет медленно стекал с пожухлых листьев, как мокрая земля проминалась под ногами, как ветер осторожно хлестал её по щекам, и как на небе медленно собирались тучи.   Появление единорога застало Вальбургу врасплох. Она тщательно изучила все следы, но все равно чуть не выронила палочку, когда между деревьев мелькнула белая вспышка. Сердце подскочило к горлу. Вальбурга замерла, взрыв каблуками землю. Ветер, тихонько завывая, пронес мимо неё мертвый лист. И вот опять: белое на черном, грациозная фигура среди кривых стволов.  Единорог медленно выступил на просвет, и у Вальбурги перехватило дыхание: он был гораздо больше, чем она представляла. И намного прекраснее. Несмотря на внушительные размеры, его фигура была изящной, словно нарисованная тонкой кистью; шерсть была не просто белой — она сияла, заставляя тени жаться по углам. Единорог смотрел прямо на неё, без страха или угрозы. Внезапно на плечи Вальбурги, будто тёплое одеяло, упало спокойствие; она вспомнила мягкость клочьев шерсти на дереве в тот день, и как после того, как она оторвала руку, ей мерещилось, что она оставила на коре часть себя. Вальбурга знала, что это уловка: так единороги защищают себя — заставляют охотника почувствовать себя любимым.  Она крепко сжала палочку, и глухая боль вернула её в тёмный холодный лес. В животе свернулось неразличимое, кислое чувство; Вальбурге казалось, что единорог знает, что она сейчас сделает, но отчего-то не бежит. Его мудрые глаза смотрели на неё с осуждением, но так, как смотрят на нашкодившего ребенка — без настоящей злобы. Тени среди деревьев тоже смотрели, но с ними никогда не поймешь: Вальбурга не знала порицают они её или подбадривают.  Она подумала о том, как Регулус цеплялся за её мантию на опушке, и подняла палочку.  Заклинание разрезало ночь. Вальбургу удивило, как бесшумно умер единорог — без воя и судорог. Она вспорола ему горло охотничьим кинжалом — уверенным, бесстрастным жестом, — и кровь пролилась на её колени бурной серебристой рекой. Чтобы её собрать, пришлось опереться рукой об его бок — шерсть на нём была ещё теплой и такой же невыносимо нежной, как она помнила. Из реки памяти выскользнул ещё один камешек: она впервые держит Сириуса на руках.  И сразу следом за ним второй: она прикасается к холодному лбу Регулуса — кожа по всему его телу гораздо нежнее, чем должна быть. Он почти не дышит, губы синие, распухшие, на груди злые, красные полосы от когтей. Её маленький принц. Мальчик, до боли сжимающий пальцы, всегда льнущий ближе. С тех пор, как Кикимер принес его тело домой, существовало две Вальбурги: одна из них всегда сидела у его кровати, припав щекой к груди, чтобы не делала вторая.  — Никто не знает, что за проклятье кровь единорога навлечет на него, — повторил Орион ей сегодня утром. Он ходил одними и теми же кругами по гостиной и бормотал одни и те же слова. Единственный человек, который мог бы дать ответ на его вопрос, давно умер, а Вальбурга так никогда и не осмелилась его спросить. Не хотела знать, на что он готов её обречь, чтобы сохранить рядом. — Возможно, лучше позволить природе взять свое, — прошептал Орион, и Вальбурга ударила его по щеке — звон эхом разлетелся по зале.  — Что с ним станет? — сокрушенно спросил Орион.  — Он будет жить, — прошипела Вальбурга и закрутила крышку фляжки.  — Я не монстр, — тихо добавила она, обращаясь к единорогу. Его глаза всё ещё смотрели на неё. — Я мать.  На этот раз Вальбурга была уверена: когда она оторвала руку от остывающего тела и развернулась прочь, часть её прилипла к его шерсти. И осталась мертвой лежать в лесу.